Помоги проекту - поделись книгой:
Кавалерия — 11 205 чел.
Пешие гвардейцы — 10 043 чел.
Пехота — 44 435 чел.
Итого — 65 653 чел.
Смертей — 17.
Число военнослужащих (на тысячу человек), принятых на лечение в госпиталь в течение десяти лет:
Кавалерия — 206 чел.
Пешие гвардейцы — 250 чел.
Пехота — 277 чел.
Этот отчет был составлен доктором Бальфуром и сэром Александром Таллоком. Причиной проведения разграничения между пехотными частями и пешими гвардейцами является то, что в пехоте состоит большое количество новобранцев и военнослужащих, возвращающихся со службы за рубежом, тогда как в пехотных гвардейских частях обычно гораздо больше процент солдат, которые, с одной стороны, уже зрелые люди, а с другой, не служили за границей. Так как эти обстоятельства влияли на количество заболевших и показатель смертности, то результаты по этим двум категориям военнослужащих учитывали отдельно при подготовке таблиц.
Немногие заразившиеся солдаты остаются незамеченными, так как медосмотры проводятся раз в неделю, что является широко распространенным правилом в армии. Если при медосмотре обнаруживается, что солдат страдает от болезни, то старшему офицеру докладывают о том, что он скрыл это. И офицер назначает ему наказание после его выписки из госпиталя. Чтобы заставить солдата раньше обратиться за помощью, ему говорят, что если он сделает это, то ему придется проходить лечение в госпитале в течение, возможно, лишь нескольких дней, а не недель.
Лечение военнослужащих вне госпиталя противоречит армейским правилам. Даже если бы это было иначе, привычки солдат и их проживание в казармах не будут способствовать быстроте лечения».
В гвардейской бригаде — хотя среднее количество первичных случаев заболевания сифилисом велико, как было сказано выше, — лишь в 11 % случаев появляются вторичные симптомы; но в пехотных частях это происходит в 33 % случаев. По словам доктора Бальфура, в армии обычно применяется мягкий метод лечения ртутными препаратами; а многие хирурги считают ртуть абсолютно необходимой при лечении твердого шанкра.
В мюзик-холле в Найтсбридже мне показали женщину, которой, по словам моего информатора, только вчера прооперировали два воспаленных лимфатических узла; и тем не менее она присутствовала в месте увеселений, загрязняя сам воздух, как смертоносный анчар, и заражая кровь нации с самым наглым безрассудством. Бесполезно говорить, что такого не должно быть. Такие люди существуют и будут существовать. Эта женщина ничуть не лучше платной убийцы, которая совершает преступление безнаказанно. Она была настолько хорошо известна, что получила прозвище Больница, так как сама была частой ее обитательницей и других отправляла на такое же невольное заключение в больничную палату.
Тех женщин, которых я называю дилетантками, чтобы отличить их от профессионалок, обычно называют «куколками». В настоящее время так называют многих горничных, нянек, которые ходят с детьми гулять в парке, продавщиц в магазинах и модисток, которых можно встретить в различных так называемых «школах танцев». Опять-таки, мы должны отличать этих последних от «буфетчиц», которые, в сущности, являются теми же самыми «куколками», потому что они занимаются проституцией ради собственного удовольствия, пустяковых подарков или небольшой суммы денег время от времени, а не для того, чтобы содержать себя. Но такая девушка не пойдет в казино или подобное заведение, чтобы «снять» мужчину; она знакомится с ними не так явно: либо мужчина с ней заговаривает на улице в начале вечера, когда она возвращается с работы домой, либо она затевает флирт за прилавком, который заканчивается тем, что ей назначают свидание.
Солдаты известны своим умением отыскивать таких дам, особенно нянь и тех женщин, которые для исполнения своих обязанностей гуляют в парках, где с ними легко можно завязать разговор. Няням лестно внимание, которое им уделяют, и они всегда готовы уступить. Красная шинель делает чудеса с женщинами этой категории, которые предпочитают солдата слуге или какому-либо другому мужчине, с которым они вступают в контакт.
Это в равной степени отвечает и цели солдата. Он не может позволить себе снять профессионалку для удовлетворения своей страсти, а если бы он стал это делать, то должен был бы знакомиться с очень вульгарными женщинами, которые, по всей вероятности, передадут ему какую-нибудь инфекционную болезнь. Он никогда не чувствует себя в безопасности и только рад ухватиться за возможность вступить в интимные отношения с женщиной, которая будет ценить его самого, не будет стоить ему ничего, разве только он сводит ее иногда куда-нибудь, и которая, чем бы еще она ни занималась, никогда его ничем не заразит. Я слышал, что некоторые рядовые Королевского конногвардейского полка и бригады королевских гвардейцев часто завязывают предосудительные связи с состоятельными женщинами, женами торговцев и даже дамами, которые снабжают их деньгами и очень щедры к ним и лишь ставят условием, чтобы была сохранена тайна их любовных связей. Конечно, множество женщин заполняют окрестности Найтсбриджа, Олбани-стрит, Сент-Джорджа, Портмана и Веллингтонских казарм в Бирдкейдж-Уок. Возможно, какие-то из них приехали из провинций; были известны некоторые женщины, которые следовали за конкретным полком с места на место по всей стране и отставали от него только тогда, когда полк получал приказ служить за границей.
Женщина, с которой я познакомился около Найтсбриджских казарм в одной из пивнушек, рассказала мне, что она всю свою жизнь была солдатской подружкой.
«Когда мне было шестнадцать лет, — сказала она, — я совершила ошибку. Сейчас мне за тридцать. Так я живу уже четырнадцать или пятнадцать лет. От этого никак не уйти, как только ты начала этим заниматься. Я родилась в Чэтеме. Там у нас была небольшая булочная, я обслуживала покупателей и присматривала за магазином. В Чэтеме много солдат, как вы знаете, и они обычно заглядывали в окошко, проходя мимо, кивали мне и смеялись всякий раз, когда им удавалось обратить на себя мое внимание. Мне нравилось, что солдаты меня замечают. В конце концов один молодой парень — как мне кажется, он был недавно прибывшим в полк новобранцем, так как сказал мне, что недолго пробыл в учебной части, — вошел в булочную и заговорил со мной. Ну, это продолжилось, и все развивалось так, как это всегда бывает с девушками, которые встречаются с мужчинами, особенно солдатами. А когда его полк отправился в Ирландию, он дал мне немного денег, которые позволили последовать за ним. И так я ездила с места на место, всегда держась поблизости к одному и тому же полку. Моему первому мужчине я надоела через год-другой, но это не имело значения. Я затем стала встречаться с сержантом, который был по званию выше рядового, и все было замечательно. Когда мы были в Дувре, там на западных холмах квартировал артиллерийский ополченский полк постоянного состава, и я разговорилась с одним офицером, которому понравилась. Тогда я на вид была посимпатичнее, чем сейчас, — можете мне поверить, — и они находили меня необычной. И хотя я совсем не порвала со своими старыми друзьями, я имела связи с этими ребятами все то время, когда мы были там, и заработала кучу денег. Я купила себе платья получше и кое-что из украшений, что замечательно изменило меня. Один офицер предложил содержать меня, если я захочу жить с ним. Он сказал, что снимет для меня дом в городе и заведет для меня экипаж с пони, если я соглашусь. И хотя я видела, что это сделает мое положение в обществе выше, я отказалась. Я любила своих старых приятелей и не хотела общества господ. Так что, когда полк ушел из Дувра, я отправилась вслед за ними и оставалась с ними до тех пор, пока мне не исполнилось двадцать пять. Тогда мы размещались в Лондоне, и однажды я увидела с одним из моих друзей рядового Королевского конногвардейского полка и впервые в жизни влюбилась. Он заговорил со мной, и я сразу же приняла его предложение, оставила своих старых друзей и отправилась жить в другое место среди незнакомых людей. И с той поры я все время была среди служащих Королевского конногвардейского полка, переходя от одного к другому, и никогда долго не оставалась с одним и тем же, только пока получала деньги. Я немного получаю, очень мало, едва достаточно, чтобы прожить.
Днем я немного шила и занималась рукоделием. Ну, не знаю, хотя я время от времени и стиркой подрабатываю, и глажением, чтобы выкрутиться. Я не очень много плачу за свою комнату, всего шесть шиллингов в неделю. Это немного. Некоторые девушки здесь живут в домах. Я — нет, никогда не могла этого вынести. Ты не хозяйка сама себе, а я всегда любила свою свободу. Я не очень довольна, эта жизнь, она жестокая штука. Правда, не грех меня беспокоит. Я не смею об этом думать. Но я думаю о том, как счастлива я могла бы быть, если бы всегда жила в Чэтеме и была бы замужем, как другие женщины, и у меня был бы хороший дом и дети. Вот чего я хочу, и когда думаю обо всем этом, вся прямо разрываюсь. Этого достаточно, чтобы довести женщину до исступления, если она будет думать, что отказалась от всех шансов на это. Я чувствую, что меня и не уважают. Если у меня происходит ссора с каким-нибудь парнем, он всегда первый начинает колоть мне глаза тем, что это он и его товарищи сделали меня такой. Сейчас я не чувствую это так сильно, но сначала чувствовала. Нужно вовремя отделить все такие вещи, и могу сказать, что острота твоих чувств постепенно пройдет. Вот так. А потом еще выпивка нам очень приятна, она поднимает настроение. Ведь что может сделать женщина в моем положении без хорошего настроения, без способности говорить, ругаться и давать каждому парню, которого она встречает, столько, сколько он дает ей?»
Легко понять состояние души этой женщины, у которой было страстное желание иметь то, чего, как она понимала, никогда не сможет иметь, но ее материнский инстинкт заставлял ее желать этого. Это один из грустных аспектов проституции. Она ведет в никуда: брак, разумеется, исключается; у проститутки нет будущего. Ее жизнь, за исключением мимолетных волнений, пуста. Все ее надежды рушатся, и если в ней осталась хоть крупица религиозности — а так обычно бывает, — она время от времени должна содрогаться от того, что заслужила своей легкой уступчивостью, когда голос искусителя звучал так сладко.
Бывают и счастливые проститутки, которые представляют собой либо совершенно очерствевших умных скептиков, умеющих вертеть мужчинами, использовать их в своих собственных целях и находиться в лучшем обществе (они являются завсегдатаями ночных заведений Лондона и в конце концов почти всегда хорошо выходят замуж), либо тихих женщин, которых содержит любимый и любящий мужчина — он делает соответствующие распоряжения, чтобы оградить ее от нужды и капризов любви.
Ранимая, сентиментальная, не очень умная, импульсивная, нежная девушка покатится по наклонной и умрет на навозной куче или в работном доме. Мне показали женщину, которая была известна тем, что сожительствовала с солдатами. У нее были грубоватые, но хорошие черты лица и добродушное выражение на нем. Она считалась самой вспыльчивой во всей округе. Когда ее охватывал гнев, она крушила все на своем пути, невзирая на зло, которое причиняла. Она стояла в баре питейного заведения, расположенного неподалеку от казарм, и разговаривала с какими-то солдатами, когда у меня появилась возможность с ней поговорить. Я не мог не воспользоваться таким шансом. Я сказал ей, что, по отзывам, она очень вспыльчивая и горячая женщина.
«Вспыльчивая! — ответила она. — Я тебе верю. Я сбила с ног своего отца и чуть не убила его утюгом, когда мне еще не было двенадцати. Тогда я была красотка, да я и не сильно изменилась с тех пор, как стала сама себе хозяйкой. У меня было много потасовок с тутошними солдатами, и они уже давно убили бы меня, но я не дала осуществиться их планам. Я немного разбираюсь в приемах самообороны, ты уж мне поверь. Вот глянь на мою руку; сюда меня однажды пырнули штыком три или четыре года назад».
Она обнажила руку и показала мне шрам, оставшийся от когда-то серьезной раны.
«Хочешь знать, всегда ли они дерутся. Ну, да, и нечего говорить, что не дерутся. А солдаты, они такие трусы, им ничего не стоит заколоть женщину, когда они раздражены и пьяны; или же они лупят нас своими ремнями. Однажды у меня была ужасная рана от удара ремнем. Он попал мне по затылку, и я несколько недель пролежала в больнице Святого Георга с высокой температурой. Солдата, который сделал это, посадили в тюрьму, но только на три месяца, и он поклялся разделаться со мной в следующий раз, когда встретит меня. Ну, уж мы с ним поговорили, но я проломила ему голову оловянной кружкой, и он на время заткнулся. Видишь, что это за публика; ну, я до этого уже разнесла один раз это заведение. Я вскочила на барную стойку, потому что они не захотели обслуживать меня в долг, когда у меня были тяжелые времена. Я перебила все бокалы и стекло, разнесла все вентили и дралась как лев, когда они пытались выставить меня вон. И только двое полицейских смогли сделать это. А потом я покалечила одного копа на всю жизнь, ударив его по голени куском железа — то ли ломом, то ли еще чем, не помню. Как я стала жить такой жизнью? Да иди ты со своими вопросами! Если ты будешь наглеть, то я — обойдусь с тобой так же».
Легко можно предположить, что я был только рад уйти от этой мегеры, столь популярной среди солдат, хотя они боялись ее, когда она входила в раж. О солдатских подружках нечего особенно рассказывать. Они просто вульгарные, дешевые женщины, часто зараженные болезнями, причиняющими огромный вред здоровью военнослужащих.
Подружки воров
Для полиции столица поделена на районы, которые обозначены буквами, чтобы различать их. Штаб-квартира дивизиона F находится на Боу-стрит; ее юрисдикция распространяется на Ковент-Гарден, Друри-Лейн и Сент-Жиль. Этот район раньше считался самым опасным, он служил прибежищем для самых темных личностей и самых отчаянных воров.
Старший полицейский офицер в районе Боу-стрит г-н Дуркин любезно позволил умному и опытному офицеру сержанту Бирчеру предоставлять мне любую информацию, которая могла понадобиться.
Пятнадцать или двадцать лет назад этот район был местом постоянного нарушения общественного порядка. Питейные заведения пользовались дурной славой воровских притонов, куда захаживали карманники, грабители, проститутки-воровки, их соучастники и разные негодяи, которые вместо того, чтобы честным трудом зарабатывать себе на жизнь, предпочитали наскребать на сомнительное существование любыми недостойными средствами, какими бы позорными или преступными они ни были. Но в настоящее время все совершенно изменилось. И хотя я патрулировал по окрестностям в понедельник вечером, который обычно считается одним из самых шумных на неделе, большинство пабов были пусты. На улицах царили величайший порядок и приличия, и не произошло даже ни одной потасовки с участием ирландцев ни в одном из узких переулков и дворов, которая оживила бы почти тягостную тишину, царившую повсюду. Я был свидетелем лишь одной драки в пивнушке на Сент-Мартинз-Лейн. У барной стойки стояли семь или восемь мужчин, они курили и пили. Стычка произошла между пожилым мужчиной, пребывавшим в воинственном состоянии после выпивки, которого в дальнейшем стала подстрекать какая-то разговаривавшая с ним проститутка, и мужчиной, похожим на мелкого торговца. Я не знаю, как возникла ссора, так как появился после ее начала. Сопровождавшего меня сержанта позабавило то, что среди посетителей бара находились три подозрительных субъекта, на которых он «положил глаз». Один из них был высоким, нескладным мужчиной; второй — жирный краснолицый больной коротышка, а третьей в их компании — простая на вид женщина, проститутка и сообщница этих двоих. Драка продолжалась до тех пор, пока торговец кубарем не полетел в угол от удара. Высокий нескладный парень любезно подбежал к нему на помощь, галантно поднял его на ноги и тихонько обшарил его карманы. Восторг сержанта, когда тот заметил это небольшое упражнение на ловкость рук, — вот что я буду помнить. Он мгновенно привлек к этому мое внимание, ведь это было сделано так ловко и умело, что я даже ничего и не заметил.
Когда мы возобновили наш инспекционный обход, сержант, мысленно подведя итог своим наблюдениям за этой подозрительной троицей, заметил: «Впервые я обнаружил их в Холборне три дня назад, когда дежурил в штатском платье. Я точно еще не знаю, в какую игру они играют, либо крадут собак, либо «делают выборку». Вот как они это делают. Женщина высматривает какого-нибудь простофилю, то есть подвыпившего мужчину или просто какого-нибудь придурка. Затем она останавливает его на улице, заговаривает с ним, обращая особое внимание на его украшения, часы и все такое прочее, и пытается его ограбить. Если он оказывает сопротивление или поднимает шум, то тогда подходит один из ее подручных и либо сбивает его с ног ударом в ухо, либо восклицает: «Чего это вы разговариваете с моей женой?» Вот так делаются такие дела, сэр, так эти ребята проворачивают эти штучки. Вчера я выяснил, где они живут. Это где-то у Барбикана, на Голден-Лейн. Название нехорошее, мерзкое, воровское место. Сегодня вечером за ними следят, хотя они об этом не знают. Я посадил им своего человека на хвост». На улице у этой пивной стояли две женщины. Их одежда являла собой любопытную палитру цветов, как обычно всегда одеваются вульгарные женщины. Их лица были какими-то маслянистыми, в них было что-то еврейское, как будто они изо дня в день питались жареной рыбой и жиром. Сержант хорошо их знал, и они знали его, так как обратились к нему с приветствием. «Одна из этих женщин, — сказал он, — самая ловкая воровка. Я знаю ее двенадцать лет. В первый раз ее задержали за ограбление. Я вам расскажу, как это было. Тогда она была миловидной женщиной — очень симпатичной женщиной — и находилась на содержании мужчины, который в течение какого-то времени давал ей четыре фунта стерлингов в неделю. И она была тихоней, никогда никуда не ходила, не околачивалась в ночных пивных или тому подобных местах. Но она попала в дурную компанию и была задержана за грабеж. Она со своими подельниками затеяла свару в баре, все было спланировано заранее. Они вырубили свет, открыли все краны и украли кошелек, часы и кое-какие другие вещи. Но мы схватили их всех на месте преступления. И вот что странно, одна из воровок умерла на следующий день от последствий выпивки. Все эти женщины большие любительницы поесть, и когда у них заводятся деньги, они начинают постоянно пить и дебоширить. Эта пройдоха выпила столько, что это убило ее».
На углу Друри-Лейн я увидел трех женщин, которые стояли вместе и разговаривали. Они не знали, что такое кринолин, а древность их шляпок и шалей была просто поразительной, при этом долговечность ткани, из которой они были сделаны, казалась в равной степени удивительной. Выражение их лиц было невозмутимым, а кожа не знала мыла и воды. Волосы одной из них имели серебристый оттенок. Они до седых волос оставались проститутками.
От своего спутника я узнал, что эта компания — дешевка; они демонстрируют «стерильность» окрестностей. Они пойдут домой с мужчиной за один шиллинг и считают, что им хорошо платят, тогда как шесть пенсов — это даже слишком большая сумма за временное жилье, которое потребовалось бы для их изменчивой любви.
Их было довольно много вокруг. По большей части они жили в маленьких комнатах за восемнадцать пенсов, два шиллинга и полкроны в неделю, расположенных на узких улочках, тянувшихся от Друри-Лейн.
Мы спустились по Чарльз-стрит, небольшой улице недалеко от паба «Великий Могол». Меня удивило количество чистеньких, респектабельных на вид домов с меблированными комнатами на этой улице, да и почти на каждой улице в окрестностях. Многие из них имели вентиляцию, их клиентами были почтенные ремесленники. Эти дома находятся под надзором полиции, и сержант целиком занят их инспектированием. Визиты сюда наносятся каждый день, и, если парламентский закон, согласно положениям которого им разрешено существовать и которые регулируют их деятельность, нарушается, у них немедленно отбираются лицензии. У некоторых дельцов есть по нескольку таких домов, да к тому же они еще держат магазины, в которых продаются всевозможные товары для их постояльцев.
Обычно на окне гостиной имеются зеленые ставни, на которых иногда можно увидеть надпись: «Комнаты для путешественников, 3 пенса за ночь», или «Комнаты для джентльменов», или «Комнаты для одиноких мужчин». Иногда на белой стене пишут большими черными буквами «Образцовые меблированные комнаты». Есть также несколько небольших магазинчиков, которые держат по соседству торговцы разнообразными товарами для жильцов этих меблированных комнат, где они могут купить на два пенса мяса, хлеба и все остальное по желанию.
На Друри-Лейн и в ее окрестностях есть много разъездных торговцев, и мой информатор уверял меня, что они находят свое занятие весьма прибыльным, так как низшие сословия и рабочие не любят ходить по магазинам и делать покупки. Они неизменно предпочитают покупать то, что им нужно, на улице с тележки или лотка разъездного торговца.
Что делает и рынок Клэр таким привлекательным, так это лотки и тележки, которых там огромное множество.
Многих девушек их старые, пьющие джин матери посылают на улицу заработать несколько пенсов продажей цветов. Они начинают в очень юном возрасте, часто лет в пять-шесть, и занимаются этим до той поры, пока не станут достаточно взрослыми, чтобы стать проститутками. И тогда они либо перестают торговать на улице, либо объединяют эти два занятия. Они являются, главным образом, детьми родителей-ирландцев или ирландцев-кокни, как их называют. Это самая шумная, драчливая, безнравственная и безответственная часть населения Лондона. На Эксетер-стрит, Стрэнд, есть очень старый и пользующийся дурной славой дом, дела которого, по отзывам полиции, ведутся честно и в полном порядке. Туда приходят замужние женщины со своими любовниками, так как они уверены в соблюдении тайны и доверяют этому заведению. Это дом с номерами, и он часто посещаем; известно, что в нем бывают богатые коммерсанты. За постель здесь берут от десяти шиллингов и больше. Мужчина может прийти сюда с большой суммой денег в кармане и спать в полной безопасности, так как не будет сделано ни малейшей попытки лишить его собственности.
На Веллингтон-стрит, у театра «Лицей» со стороны Ковент-Гарден, есть кофейня, которая, фактически, к нему примыкает. Сюда женщины могут привести своих мужчин. Но полиция не может в это вмешиваться, потому что это кофейня, а не так называемый дом, пользующийся дурной славой. Владелец не обязан знать, кем являются его клиенты. Приходит мужчина с женщиной и спрашивает комнату. Они могут быть путешественниками, они могут быть кем угодно. Мне сказали, что подземный ход, проходящий под «Лицеем», связывает это заведение с комнатами на другой стороне театра, принадлежащими одному и тому же владельцу кофейни и дешевого ресторана.
Раньше мы говорили о «переодетых квартирантках». Их можно увидеть на Стрэнде. Никто, если он не понимает сути происходящего и не был заранее предупрежден, не заметит плохо одетую старуху, которая на небольшом расстоянии следует за модно одетой молодой женщиной, которая беззаботно идет по тротуару. Она умеряет свой шаг лишь для того, чтобы остановиться и заговорить с каким-нибудь подходящим на вид мужчиной, проходящим мимо. Если ее попытка завязать знакомство оказывается успешной, она вместе со своей жертвой удаляется в какой-нибудь притон, расположенный поблизости.
Наблюдатель получает фиксированную плату в неделю и никогда не теряет из виду «переодетую квартирантку» по очень простой причине. Эта переодетая женщина, возможно, живет не очень далеко от дома терпимости, владелец которого ее нанимает. Она приходит туда во второй половине дня в скромной одежде, и там ей выдают хорошие вещи. Теперь если за ней не присматривать, она может убежать. Она может проводить свое время в пабах, она может привести своих клиентов в другие дома свиданий или может заложить надетую на ней одежду, и владелец не сможет предъявить ей иск за долг, который она сделала в безнравственных целях. Такая переодетая женщина получает от мужчины столько денег, сколько ей удается из него вытянуть, а ее наниматель выдает ей от нее небольшой процент. Мужчина обычно платит пять шиллингов за комнату. Многие проститутки обманывают своих клиентов. Они приводят их в дом, а затем, после того как заплатит за комнату, скрываются от него. Простофиля начинает жаловаться владельцу дома, но, разумеется, не получает деньги назад.
Мне довелось увидеть на Стрэнде старуху, которая является одной из самых жестокосердных нищенок в Лондоне. У нее есть двое детей, и одного из них она обычно кладет на порог чьего-нибудь дома. Ребенок ложится на ступеньку и делает вид, что спит или почти замерз от холода. Естественно бледное лицо девочки придает ей полуголодный вид, что завершает ее достойную жалости внешность. Любой проходящий мимо джентльмен, движимый милосердием, может быть вынужденным тронуть ее за плечо. Ребенок начинает медленно шевелиться и тереть глаза, а мужчина, введенный в полное заблуждение, дает ей милостыню и идет дальше, а маленькая обманщица снова принимает свою позу и ждет следующего случая. Это происходило на моих глазах. Но ребенку не повезло; подошел делавший обход полицейский, и девочка ушла в менее безопасное и удобное место.
Многие писатели, филантропы и газетные репортеры подробно останавливались на ужасных подземных катакомбах или сводах в окрестностях Стрэнда под названием Арки Адельфи. Даже сейчас никто не понимает, что эти арки — самое невинное и безвредное место в Лондоне, каким бы оно когда-то ни было. Здесь ночью на посту стоит полицейский специально для того, чтобы предотвратить спуск в них людей, которым нечего там делать.
Возможно, они были построены с целью образовать фундамент для Террасы Адельфи. Предположим, что тогда там не было причалов, набережных, и, следовательно, вода могла подняться и продвинуться вглубь суши на какое-то расстояние, сделав почву болотистой и почти ни на что не годной. Главная арка представляет собой прекрасный образец каменной кладки; она похожа на уменьшенную копию тоннеля Бокс. А другой свод, тянущийся в разных направлениях, как ходы катакомб, выглядит совершенно призрачным и наводит на мысль о Джеке Шеппардсе, Блускинсе, Джонатане Уайлдсе и им подобных, независимо от того, что своды имеют хорошее газовое освещение. У конца свода, ведущего к Стрэнду, есть дверь. И с ней связано любопытное предание. Не так уж и много лет тому назад эта дверь была черным ходом, ведущим из известного игорного дома и кофейни, куда воры, шулеры или проститутки заманивали простаков, облапошивали их, спаивали, а затем выбрасывали из этой двери во тьму, которая, должно быть, казалась им другим миром. А когда они приходили в себя, они сами, как могли, искали выход оттуда.
Когда я находился под этими сводами, мое внимание привлекли крики и вопли женщины у реки. И, подойдя к этому месту, я увидел женщину, сидящую на ступенях перед чем-то, что выглядело как конюшня. Она яростно ругалась с мужчиной, который по профессии был владельцем кэба — несколько его транспортных средств находились вокруг — и, как она горячо утверждала, ее мужем. Этот мужчина заявил, что, когда он познакомился с ней, женщина была проституткой; с тех пор она стала самой заядлой пьяницей, которую только можно встретить. Женщина засунула руку к себе в карман, вынула из него что-то и стала размахивать этим у мужчины перед лицом. Она с триумфом заявила, что это ее свидетельство о браке. «Вот это, — вскричала она, повернувшись ко мне, — это то, что их ставит на место. И не важно, была ли я раньше одной из дочерей Лота. Может, я и была дурной, я не говорю, что этого не было, но я его жена, и вот это всех ставит на место».
Я оставил их предаваться изысканной брани, пересыпая беседу этими изящными и восхитительными метафорами, которые столь популярны у торговок рыбой в Биллингсгейте. Потом один заинтересованный наблюдатель, помощник конюха, сообщил мне, что неизбежным результатом этой супружеской перебранки стало то, что муж запер женщину в конском стойле, где она могла без помех выспаться и избавиться от последствий своего пьянства, да и раскаяться на следующий день на досуге.
Некоторые крикливо, если не хорошо одетые женщины, которых можно увидеть прогуливающимися по Хеймаркету, живут в Сент-Жиле и окрестностях Друри-Лейн. Но самая низшая категория женщин, которые занимаются проституцией за шиллинг и меньшую сумму, — это самая любопытная и удивительная их часть. Мы говорили о них раньше, что они доживают до седых волос, занимаясь своим ремеслом. Одна из них, женщина за сорок, бедно одетая, с развратной, неприятной внешностью, добровольно рассказала нам следующее, рассчитывая на выпивку:
«Времена изменились, сэр, с тех пор, как я приехала в этот город. Помню, все франты съезжались сюда, а не на Маркет. Но эти времена прошли, да, беда, но ничто, как и я сама, не вечно, хотя я и вынесла свою долю передряг, это так. Много лет назад Флит-стрит, Стрэнд, Кэтрин-стрит и их окрестности были известны своими женщинами и заведениями. Эх, вот были времена! Я бы хотела, чтобы они вернулись, но что толку хотеть, так не будет. Мысли об этом только делают меня несчастной. Я приехала из сельской местности, когда я была совсем девчонкой, мне было не больше шестнадцати, я бы сказала. Я приехала из Дорсетшира, что близ Лайм-Реджис, чтобы проведать свою тетку. Мой отец был мелким фермером в Дорсете, арендатором, как вы бы сказали. Лондон произвел на меня сильное впечатление, можете мне поверить. Мне понравилось гулять по улицам вечером.
Однажды вечером я стояла и глядела через ограду, когда мимо меня проходил один мужчина. Увидев меня, он вернулся и сказал что-то такое про погоду. Я, ни о чем не подозревая, ответила ему, как ребенок, а он продолжал говорить о городе и деревне, спрашивал меня, помимо всего прочего, давно ли я в Лондоне и не родилась ли я там. Не думая, я рассказала ему о себе все, и он ушел явно очень довольный мной, сказав перед уходом, что был очень рад такому приятному знакомству, и если я не против, то он мог бы встретиться со мной в это же время или чуть раньше завтра вечером, и мы бы могли вместе прогуляться. Как вы вполне можете догадаться, я была счастлива и не сказала тетке ни слова. На следующий вечер я встретилась с ним в назначенное им время, а также еще два или три раза после этого. Однажды вечером мы гуляли дольше обычного, и я стала настаивать, чтобы мы вернулись, так как боялась, что тетка разоблачит меня. Но он сказал, что так устал от дальней прогулки, что хотел бы немного отдохнуть перед обратной дорогой, но если я так сильно хочу возвратиться, то он посадит меня в кэб. Испугавшись за него — подумала, что он заболел, — я предпочла рискнуть разоблачением, и, когда он предложил мне пойти в какой-то дом и посидеть там, я согласилась. Он тут же сказал, как будто только что вспомнил, что поблизости живет его старинная приятельница и мы не могли бы найти лучшего места, так как она даст нам все, чего мы пожелаем. Когда мы прибыли в этот дом, обнаружили, что дверь полуоткрыта. «Как неосмотрительно, — сказал мой друг, — оставлять уличную дверь открытой, любой может войти». Мы вошли без стука и, увидев приоткрытую дверь в коридоре, прошли туда. Мой друг пожал руку старой леди, которая разговаривала с несколькими девушками, сидевшими и стоявшими в различных частях комнаты. Они, по ее словам, были ее дочерьми. При этом заявлении одна из них засмеялась. Тогда старуха рассердилась и приказала им выйти из комнаты. Мне почему-то не понравилось это место, и, чувствуя, что мне не по себе, я попросила, чтобы меня посадили в кэб и отправили домой. Мой друг не стал возражать, и послали за кэбом. Он предложил, чтобы я выпила что-нибудь перед отъездом. Я отказалась притрагиваться к вину и попросила кофе, его и выпила. От него меня стало так клонить в сон, что я попросила разрешения сесть на диван. Они посадили меня на диван и посоветовали мне немного отдохнуть, пообещав, чтобы усыпить мою тревогу, отправить посыльного к моей тете. Конечно, мне что-то подмешали в кофе, да так много, что я пришла в себя лишь на следующее утро. Я в ужасе обнаружила, что обесчещена, и в течение нескольких дней была безутешна и кричала, как ребенок, чтобы меня убили или отправили назад к тете.
Когда я успокоилась, ко мне пришел мой соблазнитель, которому я так глупо доверилась. Он очень доброжелательно заговорил со мной, но какое-то время я не хотела его слушать. Он несколько раз приходил навестить меня и, наконец, сказал, что увезет меня, если я хочу, и подарит мне собственный дом. В конечном счете, поняв, насколько все безнадежно, я согласилась на его предложение, и он стал давать мне четыре фунта в неделю. Так продолжалось несколько месяцев до тех пор, пока я ему не надоела. И тогда он отдал меня кому-то другому. В море всегда есть такая рыба, какая в нем водится, и я это скоро узнала.
Потом в течение нескольких лет — десяти лет, пока мне не исполнилось двадцать шесть, — я прошла через все перипетии жизни падшей женщины (а их немало, могу вам сказать). Я продолжаю жить этой жизнью, потому что в какой-то степени привыкла к ней. Да и что бы я могла делать, если бы бросила ее? У меня нет репутации, я никогда не училась что-то делать, и я не представляю, какую работу я могу рассчитывать получить. Если бы мне пришлось сидеть целый день и часть ночи за шитьем или чем-то подобным, я бы устала. Это мне надоело бы; я непривычна к этому, понимаете, я не могла бы это выдержать. Сейчас я снимаю комнату на Чарльз-стрит, Друри-Лейн. Раньше я жила в Ноттингем-Корт и на Эрлз-стрит. Но, боже мой, я жила во многих местах, которые бы вам и в голову не пришли, и не думаю, что вы поверите мне и наполовину. Я всегда переменчива, как ветер, как вы бы сказали. За свою комнату я плачу полкроны в неделю; она чистая и удобная, достаточно хорошая для такой, как я. Я невысокого мнения о своей жизни. У вас есть честь, и репутация, и чувства, и все такое, вы не можете понять, как все это выбивалось из людей вроде меня. Я ничего не чувствую.
Рассказ этой женщины — в концентрированном виде философия греха. Беды, через которые она прошла, и ее жизненный опыт заставили ее забыть лучшие черты человеческого характера, и она ожесточилась.
Я разговаривал с другой женщиной, которая вернулась на путь истинный на собрании Общества социального зла, но по ряду причин вернулась к прежнему образу жизни.
В первой части ее истории не было ничего интересного. Она жила в городе уже пятнадцать лет, когда около года назад услышала о Полночном собрании и баптисте Ноэле. Любопытство заставило ее пойти туда; на ее чувства так сильно подействовало необычное зрелище, обстановка и искренность проповедника, что она приняла данное ей предложение. Ее посадили в кэб вместе с несколькими другими людьми и отвезли в один из многочисленных столичных приютов, где о ней заботились в течение нескольких недель и дали небольшую сумму денег, чтобы вернуться к друзьям. Когда она приехала в свою родную деревню в Эссексе, нашла там лишь своего отца. Ее мать умерла, сестра была в услужении, а ее два брата завербовались в армию. Отец был стариком, которого содержал приход, и было ясно, что он не может содержать ее. У нее оставались несколько шиллингов, на которые она возвратилась в город, в свою старую нору, возобновила свои дурные знакомства и вернулась к старому образу жизни.
Я вставил сюда этот рассказ не в качестве размышлений о приютах и пристанищах для таких людей или с намерением очернить движение Полночных собраний, достойное всяческих похвал. Напротив, я испытываю огромное удовольствие, ссылаясь на них и признавая успех, который сопутствовал усилиям филантропов, связанных с преподобным баптистом Ноэлем.
Я уже описывал состояние брошенных женщин из низших сословий в Спитлфилдзе, Уайтчепеле, Уоппинге и Шедвеле, хотя и не затрагивал подробно тех женщин, которые сожительствуют с ворами и другими отчаянными субъектами, ежедневные способы получения средств к существованию которых подвергают их наказаниям. Закон подвергает наказаниям тех, кто посягает на его положения. Их образ жизни, дома, в которых они живут, и способ времяпрепровождения не сильно отличаются от всего того, что есть у других проституток, за исключением лишь того, что они не должны посещать казино, танцевальные залы и другие места популярного отдыха, чтобы завязать знакомства, полезные для них с финансовой точки зрения, хотя они и используют такие места с целью грабежа и мошенничества. Как мне сказали, некоторые женщины со сравнительно хорошей репутацией — ими считаются те, кто знаком с добропорядочными мужчинами, кого пускают в ночные заведения на Пэнтон-стрит и Хеймаркете, — связаны с ворами. Ночные заведения и «комнаты для ужина» в окрестностях Хеймаркета в большинстве своем находятся в руках какой-нибудь еврейской семьи. Заведение «У Кейт Гамильтон» на Принсес-стрит, Лестер-сквер, принадлежит одной такой семье. Она получает процент от стоимости вина, которое продается в течение вечера, а так как берет двенадцать шиллингов за бутылку мозельского и игристые вина, то вполне можно предположить, что ее доходы далеко не жалкие. Заведения «У Лиззи Дэвис», «У Сэма», «У Салли» и, я полагаю, «Карлтон» также принадлежат этой семье. Мне сказали, что один из этих дельцов несколько лет назад попал в тюрьму на два года по обвинению в убийстве человека. Он был владельцем публичного дома в окрестностях Друри-Лейн, а убийство произошло с его участием в этом доме. Из полицейских источников мне стало известно, что некоторые владельцы таких ночных заведений являются известными скупщиками краденого. И в это легко поверить. Чтобы проиллюстрировать это, я расскажу историю, услышанную мною от сержанта из дивизиона Н. Около двух лет тому назад один «снузер» (вор, который селится в гостинице с целью ограбления) совершил грабеж в одной из гостиниц Честера. Вор был схвачен, и судья приговорил его к тюремному заключению. Этот человек был известным вором и проходил под кличкой Американец Джек.
Рассказывали, что однажды он оказался в очень трудном положении. У него были безупречные манеры, и он был чрезвычайно образованным человеком. Он мог легко говорить на трех или четырех языках и был очень ловким вором, внушавшим опасения и причинявшим неприятности полиции. Пробыв в заключении несколько недель, он придумал хитроумный способ бежать из лондонской тюрьмы. Предполагали, что это было сделано при содействии его тюремщиков, которые, якобы, были подкуплены его друзьями с воли. Как бы то ни было, но он ухитрился добыть себе свободу и успешно скрывался в Лондоне до тех пор, пока шум вокруг его побега не утих, а затем он отплыл в Париж. Но в ночь после своего побега он совершил самое дерзкое ограбление. Переодевшись при помощи своих друзей из тюремной робы в обычную одежду, он отправился в некую хорошо известную гостиницу неподалеку от Таверны Свободных Каменщиков, где — что удивительно — по воле случая остановился честерский судья, который выносил ему приговор. Американец Джек был настолько самоуверен, что вступил в беседу с судьей, которому показалось, что уже где-то видел его лицо раньше, но не мог вспомнить где. Посетители долго не ложились спать, и лишь после того, как все уснули. Американец Джек начал действовать. Через своего сообщника он получил отличный инструмент для вскрытия замка, который, будучи вставленным в замок, проходил через замочную скважину и зацеплял ключ, вставленный изнутри. После этого было легко повернуть ключ и открыть дверь. В ту ночь вор взломал шестнадцать или семнадцать номеров в гостинице и покинул ее до рассвета, нагруженный самой разнообразной добычей. Владельцы гостиницы не стали предлагать награду за его поимку, так как боялись огласки.
Когда грабеж был обнаружен, честерский судья вспомнил, что человек, с которым он разговаривал накануне вечером, был тем, которого он осудил и которому вынес приговор на выездной сессии суда присяжных. С этой информацией он отправился на Боу-стрит и направил полицию по его следу. Но хорошо известно, что, если не предлагается никакая награда за поимку известного преступника, полиция ведет себя не так активно, как в том случае, когда есть денежный стимул для энергичных действий. Полагали, что Американец Джек нашел убежище у своих друзей неподалеку от Хеймаркета. Сержанту полиции был немного знаком один официант, которого раньше уволили из одного ночного заведения, и сержант допросил его по этому делу. Официант признался, что может указать местонахождение вора, и пообещал сделать это за двадцать фунтов, но такую награду никто, связанный с этим делом, не предлагал. И, как я уже говорил, преступник вскоре бежал в Париж, где продолжал свои грабежи с большой ловкостью до тех пор, пока однажды он не оказался замешанным в крупную кражу драгоценностей. Он был арестован жандармами и на какое-то время попал на каторжные работы, где в настоящее время и томится.
Каждый вечер полицейские заходят в ночные заведения, чтобы посмотреть, продается ли в них спиртное. Но так как у всех дверей стоят вышибалы и существует система сигналов для передачи информации находящимся в доме о приближении офицеров полиции, все тщательно скрывается, и полицейские остаются ни с чем. Они могли бы обнаружить уловки, которые, как им прекрасно известно, широко применяются, но они либо не имеют разрешения идти на чрезвычайные меры, либо не считают, что это в их интересах.
Я слышал — не знаю, насколько это правда, — что полицейским платят большие деньги, чтобы заручиться их молчанием и уступчивостью. Но до тех пор, пока это не установлено, следует подвергать сомнению это утверждение, хотя возникающие обстоятельства, похоже, сильно подкрепляют такие подозрения. Женщины, которые живут с ворами, не обязательно сами воровки, хотя такое часто бывает. Большинство карманников делают женщин своими сообщницами, потому что они находят их помощь очень ценной для себя, а для некоторых видов краж они просто незаменимы. Есть много молодых воров, и почти все они живут с какой-нибудь девушкой. Порочность наших юных воров — это своеобразная черта их характера. Это не совсем обычай, которому они следуют, а скорее, внутренняя порочность, заложенная в них. Они предпочитают праздную богатую жизнь — при этом позорную и бесчестную — жизни честной и трудовой. И в этом причина их преступлений, внушенных, возможно, сначала силой дурного примера и плохого воспитания и подкрепляемых каждый день независимостью, полученной от предоставленной им свободы, что является следствием отсутствия заботы родителей о детях.
Конечно, трудно предложить читателям рассказы этих женщин, так как они лишь станут объектами обвинения, если признаются в своих преступлениях. Да и не так легко выбрать подружку вора без указки полиции, и даже тогда она с негодованием станет отрицать вменяемую ей вину.
«Парковые» женщины, или такие, которые посещают парки и другие укромные места ночью
Так называемые «парковые» женщины — это опустившиеся создания, совершенно потерявшие чувство стыда, которые бродят вечером по тропинкам парков и соглашаются на любое унижение ради того, чтобы получить несколько шиллингов. Зимой их можно встретить в Гайд-парке между пятью и десятью часами вечера (до закрытия ворот). В Грин-парке на так называемом Мэлле, оживленной ночной аллее, можно увидеть этих жалких, вульгарных женщин, прогуливающихся иногда с мужчинами, но обычно в одиночку часто рано утром. Их можно увидеть сидящими, развалясь, на скамейках под деревьями, которые изначально, без сомнения, были предназначены для другой цели. Иногда на коленях такой женщины можно увидеть голову лежащего пьяного мужчины. Эти женщины известны тем, что занимаются отвратительными вещами, чтобы удовлетворить мужчин с омерзительными, нездоровыми фантазиями. Эти женщины стары, больны и по внешнему виду должны быть совершенно лишены права заниматься своей деятельностью там, где газовые фонари выставляют напоказ недостатки их внешности, а также ветхость их старых и неопрятных нарядов. Мне рассказали, что одна старуха, у которой не было ни одного переднего зуба, была известна тем, что свой сомнительный доход получала, приставая к прохожим в Гайд-парке неподалеку от Парк-Лейн. Несчастные женщины, входящие в эту жалкую категорию людей, в некоторых случаях были хорошо устроены в жизни и доведены до своего нынешнего состояния различными обстоятельствами, среди которых главные — это злоупотребление спиртным и превратности судьбы, естественные для их занятия. Я расспросил одну такую женщину, которая была в настроении поговорить, и она дала мне ответы на мои вопросы:
«Я не всегда была такой, какая я сейчас. Двадцать лет назад я была совсем в другом положении. Тогда, хотя это и может вам, видящему меня в моем нынешнем положении, показаться смешным, я была сравнительно хорошо обеспечена. Если бы я рассказала вам свою историю, она звучала бы так романтично, что вы не поверили бы. Если я займу немного времени и расскажу вам ее, вы наградите меня за это, ведь я трачу время на разговоры с вами? Мною движут не только корыстные мотивы, когда я прошу вас об этом, но мое время — это деньги, а я не могу позволить себе потерять ни то, ни другое. Ну, раз так, я дочь викария из Глостершира. Я никогда не ходила в школу, но моя мать обучала меня дома. У меня был один брат, который стал священнослужителем. Когда я стала уже достаточно взрослой, увидела, что ограниченные финансовые возможности моих родителей не позволят им содержать меня дома без серьезного ущерба для материального положения семьи, и я сказала, что пойду в гувернантки. Сначала они и слышать об этом не хотели, но я решительно настаивала и, в конце концов, получила место гувернантки в одной семье в городе. В то время я была очень миловидной. Я могу это говорить без тщеславия или хвастовства, так как у меня было много поклонников, среди которых и единственный сын людей, в доме которых я жила. Меня наняли учить двух его сестер, и в целом семья была мной очень довольна. Девочки были милые и послушные, и я вскоре приобрела на них влияние, благодаря которому они стали делать успехи в учебе. Моя жизнь могла бы быть очень счастливой, если бы у молодого человека, о котором я уже упомянула, не возникло ко мне неуместное чувство, на которое я ответила, о чем никогда не перестану сожалеть.
Я боролась с порывом, побуждавшим меня любить его, но все мои усилия были тщетны. Он обещал жениться на мне, на что я — в несчастливый час — согласилась. С помощью своего лакея он организовал фиктивную брачную церемонию, и я перебралась в комнаты, которые он снял для меня на Гоуэр-стрит, Тоттенхэм-Корт-Роуд. В последовавшие шесть месяцев он часто приходил ко мне, и мы жили с ним как муж и жена. По истечении этого времени он повез меня на побережье, а потом мы отправились в Европу. Мы были в Бадене, когда пришла весть о смерти его отца. Она не очень его взволновала. Он даже не поехал в Англию, чтобы присутствовать на похоронах, потому что своим поведением обидел своего отца и сделался чужим для оставшихся членов семьи. Вскоре от адвоката пришли письма с уведомлением о том, что, согласно завещанию, он перестает получать денежное содержание в размере пятисот фунтов стерлингов, до настоящего времени выдававшееся ему, а получает небольшую сумму денег, достаточную для того, чтобы купить себе чин в армии, если этого пожелает. Ему настоятельно советовали выбрать этот путь, так как в этом случае он мог содержать себя на жалованье, если поступит на службу за границей. Он пришел в ярость, когда получил это сообщение, и немедленно отправил письмо с целью получить наследство, на которое имел право; и в должное время оно пришло. В тот вечер он сел за игорный стол и потерял там все до последнего фартинга. На следующее утро он был уже мертв. Его останки были найдены в уединенной части города; в приступе отчаяния он вышиб себе мозги выстрелом из пистолета. Очевидно, он принял решение сделать этот шаг до своего ухода из дома в случае, если его постигнет неудача, так как оставил нашей квартирной хозяйке письмо, которое следовало передать мне, если он не вернется к утру. В письме он клялся мне в любви, а заканчивалось оно признанием в мошенничестве, которое он совершил по отношению ко мне в начале нашего знакомства; его он попытался оправдать тем, что был связан по рукам и ногам юридическими препонами.
Читая это, я усомнилась в силе его любви, о которой он писал в письме. У меня не было сомнений относительно жара своей собственной страсти, и в течение некоторого времени я была безутешна. Наконец, я осознала свое жалкое положение и необходимость действовать благодаря настойчивым увещеваниям моей квартирной хозяйки. Я продала лучшие вещи из своего гардероба, чтобы выручить достаточно денег для оплаты моих счетов и возвращения в Англию. Но судьба распорядилась иначе. Несколько друзей моего мужа пришли ко мне, чтобы выразить свои соболезнования по поводу его безвременной кончины. Среди них был молодой, чрезвычайно привлекательный офицер, которого, как я часто думала, я могла бы полюбить, если бы не была замужем. Именно этот человек стал причиной того, что я сделала второй роковой шаг в своей жизни. Если бы я поехала домой, мои друзья могли бы все простить. Я чувствовала, что они мне все простят, и моя гордость не стояла у меня на пути. Я могла с радостью попросить и получить их прощение за вину, которая на самом деле была простительной, если учитывать обстоятельства, при которых все случилось.
Или же я могла бы представить все факты на суд семьи, и мать, горевавшая о смерти своего сына, должна была бы почувствовать какое-то сострадание ко мне.
Этот офицер предложил мне жить с ним и нарисовал такую сверкающую, пленительную перспективу, что я уступила. Он заявил, что с удовольствием женится на мне прямо на месте, но потеряет большую сумму денег, которую должен через несколько лет унаследовать, если останется холостым, и будет неразумным не подождать, пока это произойдет. Я забыла упомянуть, что у меня нет детей. Так как у меня было хрупкое телосложение, мой ребенок родился мертвым, что стало тяжелым ударом для меня, хотя это никак не тронуло человека, которого я считала своим мужем. Вскоре мы уехали из Бадена и возвратились в Лондон, где я в течение месяца счастливо жила со своим любовником, у которого еще не закончился отпуск. Когда же это, наконец, случилось, он неохотно уехал от меня в Лимерик, где квартировал его полк. Там, по всей вероятности, у него появилась новая знакомая, так как приблизительно через две недели он написал мне, что мы должны расстаться по причине, которую он не волен мне сообщить, и приложил чек на пятьдесят фунтов, которые, как он надеялся, покроют мои расходы. Теперь уже было слишком поздно ехать домой, и я была вынуждена заняться проституцией, не потому, что мне это нравилось, а потому, что это был способ добывать себе средства на жизнь. В течение десяти лет я жила сначала с одним мужчиной, потом с другим, пока, наконец, не заразилась какой-то болезнью, о дурных последствиях которой я не подозревала, так как не обращала на них внимания. Катастрофические последствия такого пренебрежения слишком очевидны сейчас. Вам станет противно, когда я скажу вам, что болезнь поразила мое лицо и испортила его черты до такой степени, что на меня омерзительно смотреть, и меня никто не заметил бы, если бы я посещала такие места, где, в основном, собираются женщины вроде меня; на самом деле меня следует гнать с проклятьями и руганью».
Этот рассказ очень печален. Это была женщина с приличным уровнем образования, хорошими манерами, которая в речи использовала слова, употребление которых мало кто в ее положении знал бы. И вследствие различных обстоятельств она оказалась на самом дне карьеры проститутки. В ответ на мои дальнейшие расспросы она сказала, что живет в небольшом местечке в Вестминстере, которое называется меблированные комнаты Перкинса, где за комнату она платит два шиллинга в неделю. Эти комнаты находились в Вестминстере недалеко от Палас-Ярда. Она была вынуждена жить такой жизнью, чтобы существовать. Ведь она не могла пойти в работный дом и не могла получить никакой работы. Она умела шить, рисовать акварелью, но боялась оставаться одна. Она не могла сидеть часами в одиночестве, мысли отвлекали ее и сводили с ума. Она добавила, что однажды подумала, не стать ли ей католичкой и не уйти ли в монастырь, чтобы искупить свою вину за такой образ жизни, посвятив остаток дней покаянию. Но боялась, что зашла уже слишком далеко, чтобы быть прощенной. Это было некоторое время тому назад. Теперь она думает, что долго не проживет, так как причинила своему здоровью такой вред. У нее какая-то внутренняя болезнь, она не знает какая, но хирург в больнице сказал ей, что эта болезнь со временем убьет ее. И у нее случались моменты — обычно часы — забвения, когда она находилась в состоянии алкогольного опьянения. А такое бывало всегда, когда только появлялась возможность. Если от пьяного мужчины путем уговоров или угроз — а она не гнушалась и последними — ей удавалось получить десять шиллингов, она не приходила в парк несколько дней, пока не кончатся деньги. В среднем она приходила сюда три раза в неделю или, может быть, два раза; всегда в воскресенье, это хороший день. Она все знала о приютах. В одном таком приюте однажды побывала, но ей там не понравилось: там не было в достаточной мере свободы, слишком много проповедей и тому подобного; и они не могли всегда держать ее там, так что они не знали, что с ней делать. Никто не хотел брать ее в услужение, потому что неприятно было смотреть на ее лицо, которое представляло собой такое ужасное зрелище, что пугало людей. Она всегда носила длинную густую вуаль, которая скрывала черты ее лица и делала ее интересной для ничего не подозревающих и неблагоразумных людей. Я дал ей денег, которые обещал, и снова посоветовал пойти в приют. Это она отказалась сделать, сказав, что долго не проживет и лучше уж умрет, чем пойдет туда. Так как я не был властен заставить ее изменить свое решение, ушел, сокрушаясь о ее дерзости и упрямстве. У меня было чувство, что вскоре она станет
В ходе своих поездок я встретил другую женщину, просто одетую в старые, поношенные вещи. У нее было некрасивое немолодое лицо; наверное, ей было за сорок. Она так же разгуливала взад-вперед по Мэллу. Я знал, что там она может находиться лишь с одной целью, и спросил ее об этом. Полагаю, что на мои вопросы она отвечала правдиво. Вот ее рассказ:
«У меня есть муж и семеро маленьких детей. Старший еще ничего не умеет делать, разве что выклянчит пару пенсов тем, что кувыркается на улице на потеху господ, проезжающих мимо. Мой муж прикован к постели и не может ничего делать, разве что даст младенцам порцию «материнского благословения» (это настойка опия, сэр, или что-то навроде этого), чтобы заснули. Так что я целый день попрошайничаю, и обычно беру с собой одного ребенка, которого ношу на руках, а другой бежит рядом. Мы продаем искусственные цветы, по крайней мере, держим их в руках и делаем для полицейских вид, что продаем, потому что плохо, когда у тебя ничего вообще нет. И я иногда хожу в парки, сэр, ночью, когда у меня был неудачный день и я не заработала больше нескольких пенсов; а этого нам мало на жизнь. Я хочу сказать, сэр, что дети должны есть хоть немножко мяса, а мы с моим стариком хотим немножко выпить для бодрости духа. Так что меня к этому вынуждает бедность, сэр, и ничто — Господь свидетель! — не могло бы меня заставить делать это только ради пропитания бедных детей. А на кого им рассчитывать, если не на свою работящую, но несчастную мать, которая сейчас разговаривает с вашей милостью? Не дадите ли бедной женщине полпенса, сэр? У меня дома семеро маленьких детей, а мой муж лежит в горячке. Для вас это пустяк, ваша милость, только полпенса для бедной женщины, у которой не было и крошки хлеба во рту со вчерашнего утра, прошу вас». И она воскликнула, прерывая себя: «Я и забыла, что разговариваю с вами. Я так привыкла к такому языку, что, когда просила у вас деньги, перешла на наш жаргон. Но ваша милость знает, о чем я. Нет ли у вас хоть шести пенсов, чтобы порадовать сердце вдовы?»
«Теперь ты называешь себя вдовой, — сказал я, — а раньше говорила, что ты замужем и у тебя семеро детей. Так кто же ты?»
«Кто я? То, что я сначала вам сказала, правда. Но у меня в запасе столько разных уловок, что — ей-богу — я сама сбиваюсь с толку. Иногда я вдова и хочу порадовать свое сердце медяком, а в другой раз я трудолюбивая безработная швея, которая окажется на улице, если не найдет себе какое-нибудь занятие. Иногда зарабатываю кучу денег тем, что я бедная старая калека, повредившая руку на фабрике при взрыве паровой машины. Тогда я заматываю себе руку так, что она делается ужасно большой. А когда я прихожу домой, мы немножко выпиваем с друзьями, и начинается шумное веселье. Теперь я рассказала вашей милости все. Не дадите ли полпенса, как я просила сначала?»
Правильно было бы закрывать парки в ранний час, если такие люди, которые только что были описаны мной, существуют и занимаются своими нечестными делами столь бесстыдно. Вы лишь постигаете порочность человечества, ведя поиск ниже поверхности общества. И для определенных целей такие знания и сведения полезны и благотворны для него. Поэтому филантроп должен преодолеть свое отвращение и откинуть покров, кое-как наброшенный на скелет.
Иждивенцы проституток
Описав склад характера, привычки и т. п. различных категорий проституток, я теперь подхожу к тем людям, которые близко связаны с ними и находятся на их иждивении. Это очень многочисленная группа людей, которая включает в себя содержателей публичных домов, соглядатаев за «переодетыми квартирантками», содержателей домов свиданий, сводниц, сводников и сутенеров, альфонсов и вышибал.
Содержатели публичных домов
Они могут быть как мужчинами, так и женщинами. Чаще это женщины, хотя каждый, кто содержит подобные заведения, подходит под это определение. Публичные дома бывают двух видов — дома свиданий или дома, в которых женщины проживают, питаются, одеваются и т. д., а выручка от их занятий проституцией идет в карман самой хозяйки борделя, которая обычно получает весьма приличный доход от их позора.
Нет лучшего примера таких заведений, чем публичные дома на Кингз-Палас в Сент-Джеймсе, расположенные на узкой улочке, ведущей с Пэлл-Мэлл напротив «Гвардейского клуба» на Кинг-стрит неподалеку от Сент-Джеймсского театра. Они представляют собой и дома свиданий, и собственно бордели. Мужчины могут привести сюда своих женщин, заплатив за комнату и временный приют, или им могут предложить женщин, живущих в доме. Несчастные создания, обитающие в таких заведениях, полностью находятся во власти хозяев борделей, жиреющих на их проституции. Когда они впервые попали в город, им, наверное, все здесь было незнакомо, они не знали в городе ни души, и даже сейчас им было бы некуда пойти, если бы они могли убежать отсюда. Но это очень трудно сделать, учитывая то, что за ними бдительно следят днем и ночью. У них нет одежды, чтобы погулять по улицам. Часто они проводят в постели весь день, а ночью одеваются в кричаще безвкусные наряды. Если они выходят на улицу по делу, за ними пристально следит один из слуг: когда их прелести увядают, они обычно заканчивают тем, что становятся служанками содержателей борделей и проституток, или соглядатаями, или, возможно, и тем и другим.
На Оксендон-стрит тоже есть дома, где женщин содержат таким же образом.
Одна из жертв этого позорного установившегося порядка рассказала мне, что ее заманили в эту ловушку, когда ей было шестнадцать лет. Какое-то время она предоставляла свои услуги старикам, которые платили большие деньги за обладание ею.
«Я родилась в Мэтлоке в Дербишире, — начала она свой рассказ, — мой отец был камнетесом, а я работала в магазине, полировала камни и изделия, а весной 1851 года мы услышали о Великой выставке. Я очень захотела поехать в Лондон, увидеть красивые магазины и всякое такое, и отец написал моей тетке, которая жила в Лондоне, чтобы узнать, нельзя ли мне приехать и пожить у нее недельку-другую и посмотреть выставку. Через несколько дней мы получили ответное письмо, в котором говорилось, что она будет рада предоставить мне комнату на две-три недели и ходить повсюду со мной. Отец не мог поехать со мной, потому что у него была работа, и я поехала одна. Когда я приехала, тетя сильно простудилась и не могла выходить из дома. Конечно, мне хотелось повсюду ходить и смотреть. И хоть я и не верила, что улицы в Лондоне вымощены золотом, мне очень хотелось увидеть магазины и места, о которых я так много слышала. Тетя сказала, что, когда ей полегчает, она поведет меня туда, но мне не терпелось, и я решила пойти одна. Я ничего не сказала тете об этом и украдкой ушла из дома однажды вечером. Какое-то время я бродила по улицам, очень довольная новыми впечатлениями. Толпы народа, вспыхивающие газовые струи и все вокруг было таким необычным и новым. Я была в восторге. В конце концов я потерялась и попала на какие-то улицы, на которых было темно и тихо. Я увидела посреди улицы одну открытую дверь, то есть она была приоткрыта. Не думая о плохом, постучала и, не услышав ни звука и не получив ответа, постучала погромче, и тогда кто-то пришел и впустил меня, не говоря ни слова. Я наивно спросила эту женщину, где нахожусь и не скажет ли она мне, как пройти до Банк-плейс. Я не знала, где находится Банк-плейс, в Ламбете, Кенсингтоне, или Хаммерсмите, или где-то еще, но слышала, что это в Кенсингтоне. Впустившая меня женщина, которой я адресовала свои вопросы, засмеялась над этим и сказала:
— Ах, да я не вчера родилась!
Я повторила:
— Где я и что мне делать?
Она велела мне «страшивать» и сказала, что раньше она уже это слышала.
Видимо, мне следует сказать вам, прежде чем я продолжу, — объяснила мне девушка, — что «страшивать» означало «спрашивать» или «выяснять».
И тогда дверь открылась, и из комнаты, которая показалась мне гостиной, вышла старуха.
— Входи, дорогуша, — воскликнула она, — и присядь.
Я последовала за ней в комнату. Она вытащила бутылку джина и, спросив меня, не выпью ли я капельку чего-нибудь крепкого, налила мне немного, и я была слишком напугана, чтобы отказаться. Она сказала:
— Я люблю быть веселой сама и когда другие тоже веселы. Сейчас я преуспеваю. Я уже не та, что была когда-то. Но я же говорю, что люблю быть веселой, и я всегда веселая. Знаешь, старая скрипка играет самую лучшую музыку. Рынок полон, моя дорогая, — добавила она, подталкивая ко мне стакан с джином. — Ах, думаю, еще нет! Еще слишком рано, вот так. Я рада, что ты заглянула сюда. Я много раз замечала твое личико, но думала, что ты одна из девочек Лотти и не захочешь пройти так далеко по улице, хотя почему одно место должно быть лучше другого — этого я точно не понимаю.
— На самом деле вы, вероятно, ошибаетесь, — перебила ее я. — Я в Лондоне чужая, всего три дня здесь. Дело в том, что я заплутала сегодня вечером и, увидев вашу открытую дверь, подумала, что могу зайти и спросить дорогу.
Пока я все это говорила, старуха внимательно слушала. Казалось, она впитывает каждое мое слово, и ее лицо совершенно изменилось.
— Что ж, детка, — продолжила она. — Я рада, что ты пришла в мой дом. Ты должна меня извинить за то, что я приняла тебя за кого-то другого, но ты так похожа на одну девушку, которую я знаю, на Полли Гей, что я не могла не принять тебя за нее. Где ты живешь?
Я сказала ей, что живу у своей тети на Банк-плейс.
— Да что ты! — воскликнула она. — Что ж, это большая удача, ей-богу, удача. Теперь меня еще больше радует то, что ты пришла в мое заведение — я хочу сказать, в мой дом, — потому что очень хорошо знаю твою тетушку. Мы с ней большие приятельницы, хотя я не виделась с ней… шесть месяцев будет в следующее Рождество. Она прихворнула, да? Ах, это погода или что-то в этом роде; все мы иногда болеем. Так что же с ней? Грипп? Ох, упаси нас бог от гриппа! Ну, ты останешься у меня на ночь, ты же так далеко от дома. Не говори «нет»; ты должна остаться, моя дорогая, и завтра рано утром мы отправимся к твоей тете. Она будет рада меня увидеть, я знаю. Она всегда любила своих старых друзей.
Сначала я возражала и отказывалась, но в конце концов уступила ее уговорам, полностью поверив в то, что она мне говорила. Она завела речь о моем отце, сказала, что не имела удовольствия знать его лично, но часто слышала о нем и надеется, что с ним все в порядке. Через некоторое время поинтересовалась, не устала ли я, и сказала, что покажет мне комнату наверху, где мне будет очень удобно спать. Когда я разделась и уже лежала в постели, она принесла мне стакан джина, который назвала «стаканчиком на ночь», и сказала, что он пойдет мне на пользу. Я выпила джин, подчиняясь ее настойчивости, и вскоре крепко заснула. В «стаканчик на ночь» было явно что-то подмешано, и, пока пребывала в бесчувственном состоянии, я была обесчещена. На следующий день я была ужасно слаба и плохо себя чувствовала, но мне не нужно говорить вам, что последовало за этим. Мои мольбы и просьбы были бесполезны, и через несколько дней я стала рабой этой женщины и остаюсь ею и по сей день, хотя, так как у нее имеется не один такой дом, а несколько, меня время от времени переводят из одного в другой. Причина этого проста. Предположим, у хозяина борделя есть дом в Сент-Джеймсе и дом на Портленд-плейс. Когда я становлюсь известной завсегдатаям дома в Сент-Джеймсе, меня отправляют как новенькую на Портленд-плейс, ну, и так далее».
Поделиться книгой: