Эпидемия

— В общем, так… — возбужденно сказал Лёха, щелкая зажигалкой (и не бензиновой, обратите внимание, — газовой!). — В лес я больше не вернусь.

От неожиданности дым попал не в то горло. Пришлось прокашляться.

— Ничего себе…

— Ну подумай сам! — с жаром продолжал он. — Вернулся я в лес! И что?

— Да пожалуй, ничего хорошего, — поразмыслив, осторожно предположил я. — Если «черную метку» прислали! Отметелят, свяжут, в корягу превратят…

— Вот я и решил! Уж лучше здесь остаться!

— А как ты это сделаешь? Ну останешься — до дембеля. А дальше?

— А дальше — на сверхсрочную службу! В школу прапорщиков!

Я уронил сигарету и долго пытался поднять ее с пола. Поднял. Обдул.

— Позволь… Ты ж ему обещал…

— Обещал! — в восторге подхватил Лёха. — Обещал отслужить за него в армии! А насчет того, сколько лет служить, мы не уговаривались…

— Погоди… — пробормотал я, пытаясь собраться с мыслями, и тут напал на меня приступ совершенно дурацкого смеха. Вот, стало быть, что означали те давние Лёхины слова: «Выполнить — выполню, а наколю обязательно…»

— Комбат знает? — спросил я, кое-как переведя дыхание.

— Да он же это мне и присоветовал!

* * *

По банным дням нас возили на грузовике в город. Крохотный такой городишко, зеленый, пыльный, и тем не менее цивилизация. Подлый ветер швырял в нас шашлычные запахи то справа, то слева. Базарчики. Яркие национальные одежды женщин. В узких темных от листвы улочках обитают автобусы (почему-то вишневого цвета).

Помылись? Насмотрелись? В кузов — и обратно!

Ранней весной красок, понятно, поменьше. Зато воли больше. Как-никак последние полгода дослуживаем. Один — старшина, другой — политинформатор. Вышли из бани, огляделись. Вот забегаловка. Отчего б не зайти? Полчаса есть, «Деда» Сапрыкина (сегодня в баню нас сопровождает именно он) нигде не видать… Зашли. Взяли по бутылочке «жигулевского», а Лёха достал из кармана шинели сушеную рыбку.

— Откуда это?

— С Волги. Клепикову посылка пришла.

Ага… Стало быть, взятка старшине.

Сидим наслаждаемся.

— По лесу-то скучаешь? — спросил я Лёху.

— Теперь? — Он задумался на секунду. — Так, иногда…

— А раньше?

— А раньше — хоть волком вой! — вырвалось у него. — Особенно в карантине… Всю силу отбило…

— Кстати, почему?

— Загоняли… Чувствую: ничего не могу! Ни обморочить, ни глаза отвести… — Лёха отпил из горлышка, обсосал ребрышко сушеной рыбки и вскинул вдруг на меня зеленоватые близко посаженные глаза. — Ты думаешь, чего я тебе тогда признался? Невмоготу стало! Неужто, думаю, все?.. Спасибо тебе!

— За что?

— За то, что выслушал! За то, что поверил…

Мне стало очень неловко.

— Да я…

Он замахал на меня рыбьей косточкой:

— Ладно-ладно, не поверил! Сделал вид, что поверил. Все равно спасибо!

Смущенные обилием искренних слов, мы смолкли и снова приложились к бутылочным горлышкам.

— Нет, но… — с запинкой вымолвил я. — Началось-то с чего?.. С виноградника! Ты ж от виноградника сил набрался…

— Это я от тебя сил набрался, — буркнул он. — А ни от какого не от виноградника…

— Но сам же говорил, что лес…

Лёха крякнул и озабоченно принялся отряхивать рыбьи чешуйки с шинели.

— Знаешь… — сказал он. — Вот что я однажды понял: наш дивизион — это тоже лес…

— Это как?

— Н-ну… тоже лес… Чаща… Только вместо деревьев — люди. Разные. Кривые, прямые, корявые, развесистые… Вот от них я теперь и… — Осекся, уставился на что-то за моим плечом.

Я обернулся. Лес честной! «Дед»! Спиной к нам, лицом к прилавку. Видать, на тот же предмет, только покрепче.

Не может быть, чтобы вошел, да не заметил. Или не узнал, скажем.

Что ж, поймался — не суетись. Тем более пиво — выпито. Подчеркнуто неторопливо мы с Лёхой встали и покинули забегаловку.

Хоть бы обернулся! Прóпасть такта в этом человеке.

* * *

Подкатил последний армейский март. Весна за ноздри дергает. «Дембелем пахнет!» — ликующе орут «деды», входя в казарму.

Ночами не спится — ни Лёхе, ни мне. Как-то раз поднялись, оделись, вышли мимо встрепенувшегося дневального в серую от луны азиатскую ночь. До курилки плестись было неохота, присели на дюралевый приступочек ангара.

— Ну а что? — невесело подтрунивал я. — Станешь прапором, наворуешь десять тысяч… трибуналу глаза отведешь…

— Нам нельзя воровать, — недовольно возразил он.

— Кому это — вам?

— Лешим.

— Как это нельзя? — возмутился я. — Только и знаете что воруете, прячете… перепрятываете…

— Из озорства, — строго уточнил он. — А ради выгоды — никогда!

— Ну вот из озорства и наворуешь… Вообще интересные у вас понятия.

Помолчали. Впереди над темными смутными кронами акаций медленно возгоралась непомерно крупная звезда. Похожа она была на сигнальную ракету, но слишком уж неподвижна. Затем от нее бесшумно принялись отскакивать и расплываться в сумраке мерцающие концентрические круги.

Должно быть, в соседнем дивизионе что-нибудь запустили.

— Кто храпит?!

Дюралевую дверь мы оставили приоткрытой, поэтому истерический вопль из ангара долетел до нас без искажений:

— Кто храпит?!

Переглянулись изумленно. Рядовой Горкуша? Откуда взялся?

— Дневальный! Найди, кто храпит, и дай в лоб! Он из меня кровь шлангами пьет!!!

Господи, да это Клепиков! Ну надо ж до чего голоса похожи! И не только голоса. Стоило ноябрьскому призыву уйти на дембель, рядовой Клепиков преобразился. Теперь он внешне отличался от приснопамятного «дедушки» Горкуши разве что цветом глаз, а уж молодых гонял, пожалуй, что и беспощаднее.

— Дневальный!!! Зажрался, сука? Совсем уже мышей не ловишь! Нюх потерял?! Найди, кто храпит! Носопырку растопчу! Дыню вставлю!

Мы слушаем и посмеиваемся. Храпят и впрямь со всхлипом, будто шланг продырявился. Вскоре дневальный находит источник шума, и мартовская ночь снова становится тихой.

— Может, тебе лучше в офицерскую школу? — предлагаю я Лёхе. — Всех охмуришь, дорастешь до генерала… до маршала…

Он лишь презрительно хмыкнул и не ответил.

* * *

Спросите меня: «Что ты оставил в армии такого, о чем жалеешь до сих пор?» — отвечу: «Ботинки!»

Какие были ботинки!

Не знаю, кто из нас кого деформировал, но к концу первого лета мы уже представляли собой одно целое. Поначалу казалось, будто они выточены из железного дерева. Я постоянно стирал в них ноги и шипел от боли, разуваясь. И вот свершилось. Мы срослись душами, мы наконец-то подошли друг другу.

С превеликим сожалением я сдал их последней осенью в каптерку и долго потом клянчил у старшины Лешего разрешения уйти на дембель именно в них. Увы, ответ был один: в «мабуте» «на гражданку» никто не уходит, не положено.

— Ну так отведи всем глаза — не заметят!

— Здесь — не заметят. А поедешь домой, нарвешься на патруль?

Пришлось впервые за два года примерить парадную форму, провались она пропадом! Чувствовал я себя в ней совершенно по-дурацки. Лёха оглядел меня со всех сторон и, кажется, тоже остался недоволен.

— Прямо так и уйдешь на дембель? — сердито спросил он.

— А что?

— Ни одного значка!

Ну правильно, ни одного… Ни значков, ни дембельского альбома. С чем пришел, с тем и ухожу. Меня ж не в восемнадцать лет призывали, а в двадцать два, так что все эти регалии и аксельбанты представлялись мне детской забавой.

— Вот кривой вражонок!.. — ругнулся Лёха. Слазил в загашник, достал нагрудный знак — синеватый щиток с белой цифрой «три». Привинтил, отступил на шаг, полюбовался. — Теперь другое дело. Теперь дембель.

И я наконец решился.

— Лёха, — сказал я. — Серьезно поговорить не хочешь?

— Ну… — настороженно откликнулся он.

— Ты правда леший?

Он рассмеялся.

— Да нет, конечно…

— Значит, все-таки цыган?

— Бабка — цыганка, — уточнил он. — Она меня кое-чему и научила…

— А остальное?!

— Что остальное?

— Н-ну… настоящий Лёха… жена его… комбат… Маринка…

— Да близнецы мы с ним!

— А имена?

— Паспортист напутал — обоих Алексеями записал. А вообще-то он — Александр…

— А как же она тогда поняла, что это ты, а не он?

— Кто?

— Супруга!

— А-а… Шрам у него за правым ухом. Отит оперировали. Я только вошел, а она мне сразу палец за ухо. А шрама-то и нет…

— А берестяная грамота?