Задумчивость
Страшна, о задумчивость, твоя власть над душою, Уныния мрачного бледная мать! Одни ли несчастные знакомы с тобою, Что любишь ты кровы лишь их посещать? Или тебе счастливых невступны чертоги? Иль вечно врата к ним златые стрегут Утехи — жилищ их блюстители-боги? — Нет, твой не в чертогах любимый приют; Там нет ни безмолвия, ни дум, ни вздыханий. Хоть есть у счастливцев дни слез и скорбей, Их стоны не слышимы при шуме ласканий, Их слезы не горьки на персях друзей. Бежишь ты их шумных чертогов блестящих; Тебя твое мрачное сердце стремит Туда, где безмолвна обитель скорбящих Иль где одинокий страдалец грустит. Увы! не на радость приходишь ты к грустным, Как друг их, любезная сердцу мечта: Витает она по дубравам безмолвным; Равно ей пустынные милы места, Где в думах таинственных часто мечтает И, дочерь печали, грустит и она; Но взор ее томный отрадой сияет, Как ночью осенней в тумане луна; И грусть ее сладостна, и слезы приятны, И образ унылый любезен очам; Минуты бесед ее несчастным отрадны, И сердцу страдальца волшебный бальзам: Улыбкой унылое чело озаряя, Хоть бледной надеждой она их живит И, робкий в грядущее взор устремляя, Хоть призраком счастья несчастному льстит. Но ты, о задумчивость, тяжелой рукою Обнявши сидящего в грусти немой И думы вкруг черные простря над главою, Заводишь беседы с его лишь тоской; Не с тем, чтоб усталую грудь от вздыханий Надежды отрадной лучом оживить; Нет, призраки грозные грядущих страданий Ему ты заботишься в думах явить; И смотришь, как грустного глава поникает, Как слезы струит он из томных очей, Которые хладная земля пожирает. Когда ж, изнуренный печалью своей, На одр он безрадостный, на одр одинокий Не в сон, но в забвенье страданий падет, Когда в его храмину, в час ночи глубокой Последний друг скорбных — надежда придет, И с лаской к сиротскому одру приникает, Как нежная матерь над сыном стоит И песни волшебные над ним воспевает, Пока его в тихих мечтах усыпит; И в миг сей последнего душ наслажденья И сна ты страдальцу вкусить не даешь: Перстом, наваждающим мечты и виденья, Касаясь челу его, сон ты мятешь; И дух в нем, настроенный к мечтаньям унылым, Тревожишь, являя в виденьях ночей Иль бедствия жизни, иль ужас могилы, Иль призраки бледные мертвых друзей. Он зрит незабвенного, он глас его внемлет, Он хочет обнять ему милый призрак — И одр лишь холодный несчастный объемлет, И в храмине тихой находит лишь мрак! Падет он встревоженный и горько прельщенный; Но сон ему боле не сводит очей. Так дни начинает он, на грусть пробужденный, Свой одр одинокий бросая с зарей: Ни утро веселостью, ни вечер красами В нем сердца не радуют: мертв он душой; При девах ласкающих, в беседе с друзьями, Везде, о задумчивость, один он с тобой! 1809 Осень
Дубравы пышные, где ваше одеянье? Где ваши прелести, о холмы и поля, Журчание ключей, цветов благоуханье? Где красота твоя, роскошная земля? Куда сокрылися певцов пернатых хоры, Живившие леса гармонией своей? Зачем оставили приют их мирных дней? И все уныло вкруг — леса, долины, горы! Шумит порывный ветр между дерев нагих И, желтый лист крутя, далеко завевает, — Так все проходит здесь, явление на миг: Так гордый сын земли цветет и исчезает! На крыльях времени безмолвного летят И старость и зима, гроза самой природы; Они, нещадные и быстрые, умчат, Как у весны цветы, у нас младые годы! Но что ж? крушитесь вы сей мрачною судьбой, Вы, коих низкие надежды и желанья Лишь пресмыкаются над бренною землей, И дух ваш заключат в гробах без упованья. Но кто за темный гроб с возвышенной душой, С святой надеждою взор ясный простирает, С презреньем тот на жизнь, на мрачный мир взирает И улыбается превратности земной. Весна украсить мир ужель не возвратится? И солнце пало ли на вечный свой закат? Нет! новым пурпуром восток воспламенится, И новою весной дубравы зашумят. А я остануся в ничтожность погруженный, Как всемогущий перст цветок животворит? Как червь, сей житель дня, от смерти пробужденный, На крыльях золотых вновь к жизни полетит! Сменяйтесь, времена, катитесь в вечность, годы! Но некогда весна несменная сойдет! Жив Бог, жива душа! и, царь земной природы, Воскреснет человек: у Бога мертвых нет! 1819 Дума
Кто на земле не вкушал жизни на лоне любви, Тот бытия земного возвышенной цели не понял; Тот предвкусить не успел сладостной жизни другой: Он, как туман, при рождении гибнущий, умер, не живши. 1832 Денис Васильевич Давыдов (1784–1839)
В альбом
На вьюке, в тороках, цевницу я таскаю, Она и под локтем, она под головой; Меж конских ног позабываю, В пыли, на влаге дождевой… Так мне ли ударять в разлаженные струны И петь любовь, луну, кусты душистых роз? Пусть загремят войны перуны, Я в этой песне виртуоз! 1811 <Элегия I>
Возьмите меч — я недостоин брани! Сорвите лавр с чела — он страстью помрачен! О боги Пафоса! окуйте мощны длани И робким пленником в постыдный риньте плен! Я ваш! — и кто не воспылает! Кому не пишется любовью приговор, Как длинные она ресницы подымает, И пышет страстью взор! Когда харитой улыбнется, Или в ночной тиши Воздушным призраком несется, Иль, непреклонная, над чувствами смеется Обуреваемой души! О вы, которые здесь прелестьми гордитесь! Не вам уж более покорствует любовь, Взгляните на нее и сердцем содрогнитесь: Она — владычица и смертных, и богов! Ах! пусть бог Фракии мне срамом угрожает И, потрясая лавр, манит еще к боям, — Воспитанник побед прах ног ее лобзает И говорит «прости» торжественным венкам! Но кто сей юноша блаженный, Который будет пить дыханье воспаленно На тающих устах, Познает мленье чувств в потупленных очах И на груди ее воздремлет утомленный! 1814 <Элегия IV >
В ужасах войны кровавой Я опасности искал, Я горел бессмертной славой, Разрушением дышал; И, судьбой гонимый вечно, «Счастья нет!» — подумал я… Друг мой милый, друг сердечный, Я тогда не знал тебя! Ах, пускай герой стремится За блистательной мечтой И через кровавый бой Свежим лавром осенится… О мой милый друг! с тобой Не хочу высоких званий, И мечты завоеваний Не тревожат мой покой! Но коль враг ожесточенный Нам дерзнет противустать, О, тогда мой долг священный — Вновь за родину восстать; Друг твой в поле появится, Еще саблею блеснет, Или в лаврах возвратится, Иль на лаврах мертв падет!.. Полумертвый, не престану Биться с храбрыми в ряду, В память друга приведу… Встрепенусь, забуду рану, За тебя еще восстану И другую смерть найду! 1815 <Элегия VIII>
О пощади! — Зачем волшебство ласк и слов, Зачем сей взгляд, зачем сей вздох глубокий, Зачем скользит небережно покров С плеч белых и с груди высокой? О пощади! Я гибну без того, Я замираю, я немею При легком шорохе прихода твоего; Я, звуку слов твоих внимая, цепенею… Но ты вошла — и дрожь любви, И смерть, и жизнь, и бешенство желанья Бегут по вспыхнувшей крови, И разрывается дыханье! С тобой летят, летят часы, Язык безмолвствует… одни мечты и грезы, И мука сладкая, и восхищенья слезы — И взор впился в твои красы, Как жадная пчела в листок весенней розы! 1818 Бородинское поле
Умолкшие холмы, дол, некогда кровавый, Отдайте мне ваш день, день вековечной славы, И шум оружия, и сечи, и борьбу! Мой меч из рук моих упал. Мою судьбу Попрали сильные. Счастливцы горделивы Невольным пахарем влекут меня на нивы… О, ринь меня на бой, ты, опытный в боях, Ты, голосом своим рождающий в полках Погибели врагов предчувственные клики, Вождь гомерический, Багратион великий! Простри мне длань свою, Раевский, мой герой! Ермолов! я лечу — веди меня, я твой: О, обреченный быть побед любимым сыном, Покрой меня, покрой твоих перунов дымом! Но где вы?.. Слушаю… Нет отзыва! С полей Умчался брани дым, не слышен стук мечей, И я, питомец ваш, склонясь главой у плуга, Завидую костям соратника иль друга. 1829 Ответ
Я не поэт, я — партизан, казак. Я иногда бывал на Пинде, но наскоком, И беззаботно, кое-как, Раскидывал перед Кастальским током Мой независимый бивак. Нет, не наезднику пристало Петь, в креслах развалясь, лень, негу и покой. Пусть грянет Русь военною грозой — Я в этой песни запевало! <1830> «Я помню — глубоко…»
Я помню — глубоко, Глубоко мой взор, Как луч, проникал и рощи, и бор И степь обнимал широко, широко… Но, зоркие очи, Потухли и вы — Я выглядел вас на деву любви, Я выплакал вас в бессонные ночи! 1836 Федор Николаевич Глинка (1786–1880)
Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии
Раздался звук трубы военной, Гремит сквозь бури бранный гром: Народ, развратом воспоенный, Грозит нам рабством и ярмом! Текут толпы, корыстью гладны, Ревут, как звери плотоядны, Алкая пить в России кровь. Идут, сердца их — жесткий камень, В руках вращают меч и пламень На гибель весей и градов! В крови омочены знамена Багреют в трепетных полях, Враги нам вьют вериги плена, Насилье грозно в их полках. Идут, влекомы жаждой дани, — О страх! срывают дерзки длани Со храмов Божьих лепоту! Идут — и след их пепл и степи! На старцев возлагают цепи, Влекут на муки красоту! Теперь ли нам дремать в покое, России верные сыны?! Пойдем, сомкнемся в ратном строе, Пойдем — и в ужасах войны Друзьям, отечеству, народу Отыщем славу и свободу Иль все падем в родных полях! Что лучше: жизнь — где узы плена, Иль смерть — где росские знамена? В героях быть или в рабах? Исчезли мира дни счастливы, Пылает зарево войны: Простите, веси, паствы, нивы! К оружью, дети тишины! Теперь, сей час же мы, о други! Скуем в мечи серпы и плуги: На бой теперь — иль никогда! Замедлим час — и будет поздно! Уж близко, близко время грозно: Для всех равно близка беда! И всех, мне мнится, клятву внемлю: Забав и радостей не знать, Доколе враг святую землю Престанет кровью обагрять! Там друг зовет на битву друга, Жена, рыдая, шлет супруга, И матерь в бой — своих сынов! Жених не мыслит о невесте, И громче труб на поле чести Зовет к отечеству любовь! Июль 1812 Ночная беседа и мечты
Тоскою, в полночь, пробужденный, С моим я сердцем говорил О древнем здании вселенной, О дивных таинствах светил. Оно повсюду находило И вес, и меру, и число, И было ясно и тепло, Как под златым огнем кадило, Струящее душистый дым, Оно молением святым, Как новой жизнью, напоялось. Но, пленник дум и суеты, Вдавался скоро я в мечты, И чувство счастья изменялось. С толпой нестройных, диких грез Ко мне волненье набегало, И, с утром, часто градом слез Мое возглавие блистало… 1818 К Богу великому, защитнику правды
Суди, Господи, обидящия мя, побори борющия мя. Приими оружие и щит.
Псалом 34 Суди и рассуди мой суд, Великий Боже, Боже правый! Враги на бой ко мне идут. И с ними замыслы лукавы Ползут, как черные змии… За что? В чем я пред ними винен? Им кажется и век мой длинен, И красны слезы им мои. Я с тихой детскою любовью Так пристально ласкался к ним, — Теперь моей омыться кровью Бегут с неистовством своим, В своей неутолимой злости. Уже сочли мои все кости, Назначив дням моим предел; И, на свою надеясь силу, И нож и темную могилу Мне в горький обрекли удел. Восстань же, двигнись, Бог великий! Возьми оружие и щит, Смути их в радости их дикой! Пускай грозой Твоей вскипит И океан и свод небесный! О дивный Бог! о Бог чудесный! У ног Твоих лежит судьба, И ждут Твоих велений веки: Что ж пред Тобою человеки? Но кроткая души мольба, Души, любовью вдохновенной, Летит свободно по вселенной В зазвездны, в дальни небеса. Творец, творенью непонятный! Тебе везде так ясно внятны Людей покорных словеса! Пускай свирепостью пылают; Но только Твой раздастся гром — Они, надменные, растают, Как мягкий воск перед огнем! Как прах, как мертвый лист осенний Пред бурей воющей летит, Исчезнут силы дерзновенных! Идут — и зыбкий дол дрожит, Поля конями их покрыты… Но, Сильный, Ты на них блеснешь И звонкие коней копыты Одним ударом отсечешь, И охромеют грозны рати… Сколь дивны тайны благодати! Ты дал мне видеть высоты! Он снял повязку слепоты С моих очей, Твой ангел милый: Я зрю… о ужас! зрю могилы. Как будто гладные уста Снедают трупы нечестивых… Кругом глухая пустота! Лишь тучи воронов крикливых И стаи воющих волков Летят, идут на пир, как гости, Чтоб грешников расхитить кости И жадно полизать их кровь! Горят высокие пожары, И слышен бунт страстей в сердцах; Везде незримые удары, И всюду зримо ходит страх. О, грозен гнев Твой всегромящий! И страхом все поражено: От птицы, в облаках парящей, До рыбы, канувшей на дно Морей пенящихся глубоких. Но в день судеб Твоих высоких Твой раб, снедаемый тоской, Не убоится бурь ревущих: Тебя по имени зовущих Спасаешь мощной Ты рукой. <1823> Сон русского на чужбине
Отечества и дым нам сладок и приятен!
Державин Свеча, чуть теплясь, догорала, Камин, дымяся, погасал; Мечта мне что-то напевала, И сон меня околдовал… Уснул — и вижу я долины В наряде праздничном весны И деревенские картины Заветной русской стороны!.. Играет рог, звенят цевницы, И гонят парни и девицы Свои стада на влажный луг. Уж веял, веял теплый дух Весенней жизни и свободы От долгой и крутой зимы. И рвутся из своей тюрьмы, И хлещут с гор кипучи воды. Пловцов брадатых на стругах Несется с гулом отклик долгий; И широко гуляет Волга В заповедных своих лугах… Поляны муравы одели, И, вместо пальм и пышных роз, Густеют молодые ели, И льется запах от берез!.. И мчится тройка удалая В Казань дорогой столбовой, И колокольчик — дар Валдая — Гудит, качаясь под дугой… Младой ямщик бежит с полночи: Ему сгрустнулося в тиши, И он запел про ясны очи, Про очи девицы-души: «Ах, очи, очи голубые! Вы иссушили молодца! Зачем, о люди, люди злые, Зачем разрознили сердца? Теперь я горький сиротина!» И вдруг махнул по всем по трем… Но я расстался с милым сном, И чужеземная картина Сияла пышно предо мной. Немецкий город… все красиво, Но я в раздумье молчаливо Вздохнул по стороне родной… <1825> Жатва
Густая рожь стоит стеной! Леса вкруг нивы как карнизы, И все окинул вечер сизый Полупрозрачной пеленой… Порою слышны отголосья Младых косцов и сельских жниц; Волнами зыблются колосья Под пылкой ясностью зарниц; И жатва, дочь златого лета, Небесным кормится огнем И жадно пьет разливы света И зреет, утопая в нем… Так горний пламень вдохновенья Горит над нивою души, И спеет жатва дум в тиши, И созревают песнопенья… <1826> Повсеместный свет
На своде неба голубого, Реки в волнистом серебре, На трубке в желтом янтаре И на штыке у часового — Повсюду свет луны сияет! Так повсеместен свет иной, Который ярко позлащает Железный жребий наш земной! Между 9 марта — 31 мая 1826 Вера
Когда кипят морей раскаты, И под грозой сгорают небеса, И вихри с кораблей сдирают паруса, И треснули могучие канаты, Ты в челноке будь Верой тверд! И Бог, увидя без сомненья, Тебя чрез грозное волненье На тонкой нитке проведет… Между 9 марта — 31 мая 1826 Надежда
Под черною ночью, на белом коне, Скакал паладин по буграм, чрез овраги; И нет уж в нем силы и нет уж отваги; Но вдруг заяснел огонек в стороне: И радостно поднял усталые вежды, И скачет бодрей крестоносец-ездок: Ах, как не узнать?.. то Надежды, Надежды златой огонек… Между 9 марта — 31 мая 1826 Любовь
На степи раскаленной, широкой, Где не слышно, не видно отрадных ручьев, Исчезал, без воды, человек одинокой; Вдруг послышал он тихий и ласковый зов: «Оглянись, человек, и напейся, И напейся студеной воды! Уповай и люби и надейся — И, как жажда, исчезнут беды!» Он взглянул — и прекрасная, с чашей, Перед ним, как видение снов: Ничего он не видывал краше, И душа в ней узнала — Любовь. Между 9 марта — 31 мая 1826 Ангел
Суд мирам уготовляется, Ходит Бог по небесам; Звезд громада расступается На простор его весам… И, прослышав Бога, дальние Тучи ангелов взвились; Протеснясь в врата кристальные, Хоры с пеньем понеслись… И мой ангел охранительный, Уж терявший на земле Блеск небесный, блеск пленительный, Распустил свои крыле… У судьбы земной под молотом В стороне страстей и бурь Ярких крыл потускло золото, Полиняла в них лазурь… Но как все переменилося! Он на Бога посмотрел — И лицо его светилося, И хитон его светлел!.. Ах! когда ж жильцам-юдольникам Возвратят полет и нам — И дадут земным невольникам Вольный доступ к небесам!.. <1835> 1812 год
(отрывок из рассказа)
Дошла ль в пустыни ваши весть, Как Русь боролась с исполином? Старик-отец вел распри с сыном: Кому скорей на славну месть Идти? — И, жребьем недовольны, Хватая пику и топор, Бежали оба в полк напольный Или в борах, в трущобах гор С пришельцем бешено сражались. От Запада к нам бури мчались; Великий вождь Наполеон К нам двадцать вел с собой народов. В минувшем нет таких походов: Восстал от моря к морю стон От топа конных, пеших строев; Их длинная, густая рать Всю Русь хотела затоптать; Но снежная страна героев Высоко подняла чело В заре огнистой прежних боев: Кипело каждое село Толпами воинов брадатых: «Куда ты, нехристь?.. Нас не тронь!» Все вопили, спустя огонь Съедать и грады и палаты И созиданья древних лет. Тогда померкнул дневный свет От курева пожаров рьяных, И в небесах, в лучах багряных, Всплыла погибель; мнилось, кровь С них капала… И, хитрый воин, Он скликнул вдруг своих орлов И грянул на Смоленск… Достоин Похвал и песней этот бой: Мы заслоняли тут собой Порог Москвы — в Россию двери, Тут русские дрались, как звери, Как ангелы! — Своих голов Мы не щадили за икону Владычицы. Внимая звону Душе родных колоколов, В пожаре тающих, мы прямо В огонь метались и упрямо Стояли под дождем гранат, Под взвизгом ядер: всё стонало, Гремело, рушилось, пылало; Казалось, выхлынул весь ад: Дома и храмы догорали, Калились камни… И трещали, Порою, волосы у нас От зноя!.. Но сломил он нас: Он был сильней!.. Смоленск курился, Мы дали тыл. Ток слез из глаз На пепел родины скатился… Великих жертв великий час, России славные годины: Везде врагу лихой отпор; Коса, дреколье и топор Громили чуждые дружины. Огонь свой праздник пировал: Рекой шумел по зрелым жатвам, На селы змием налетал. Наш Бог внимал мольбам и клятвам, Но враг еще… одолевал!.. На Бородинские вершины Седой орел с детьми засел, И там схватились исполины, И воздух рделся и горел. Кто вам опишет эту сечу, Тот гром орудий, стон долин? — Со всей Европой эту встречу Мог русский выдержать один! И он не отстоял отчизны, Но поле битвы отстоял, И, весь в крови, — без укоризны — К Москве священной отступал! Москва пустела, сиротела, Везли богатства за Оку; И вспыхнул Кремль — Москва горела И нагнала на Русь тоску. Но стихли вдруг враги и грозы — Переменилася игра: К нам мчался Дон, к нам шли морозы. У них упала с глаз кора! Необозримое пространство И тысячи пустынных верст Смирили их порыв и чванство, И показался Божий перст. О, как душа заговорила, Народность наша поднялась: И страшная России сила Проснулась, взвихрилась, взвилась: То конь степной, когда, с натуги, На бурном треснули подпруги, В зубах хрустели удила, И всадник выбит из седла! Живая молния, он, вольный (Над мордой дым, в глазах огонь), Летит в свой океан напольный; Он весь гроза — его не тронь!.. Не трогать было вам народа, Чужеязычны наглецы! Кому не дорога свобода?.. И наши хмурые жнецы, Дав селам весть и Богу клятву, На страшную пустились жатву… Они — как месть страны родной — У вас, непризнанные гости: Под броней медной и стальной Дощупались, где ваши кости! Беда грабителям! Беда Их конным вьюкам, тучным ношам: Кулак, топор и борода Пошли следить их по порошам… И чей там меч, чей конь и штык И шлем покинут волосатый? Чей там прощальный с жизнью клик? Над кем наш Геркулес брадатый Свиреп, могуч, лукав и дик — Стоит с увесистой дубиной?.. Скелеты, страшною дружиной, Шатаяся, бредут с трудом Без славы, без одежд, без хлеба, Под оловянной высью неба В железном воздухе седом! Питомцы берегов Луары И дети виноградных стран Тут осушили чашу кары: Клевал им очи русский вран На берегах Москвы и Нары; И русский волк и русский пес Остатки плоти их разнес. И вновь раздвинулась Россия! Пред ней неслись разгром и плен И Дона полчища лихие… И галл и двадесять племен, От взорванных кремлевских стен Отхлынув бурною рекою, Помчались по своим следам!.. И, с оснеженной головою, Кутузов вел нас по снегам; И всё опять по Неман, с бою, Он взял — и сдал Россию нам Прославленной, неразделенной. И минул год — год незабвенный! Наш Александр Благословенный Перед Парижем уж стоял И за Москву ему прощал! <1839> Москва
Город чудный, город древний, Ты вместил в свои концы И посады и деревни, И палаты и дворцы! Опоясан лентой пашен, Весь пестреешь ты в садах; Сколько храмов, сколько башен На семи твоих холмах!.. Исполинскою рукою Ты, как хартия, развит, И над малою рекою Стал велик и знаменит! На твоих церквах старинных Вырастают дерева; Глаз не схватит улиц длинных… Это матушка Москва! Кто, силач, возьмет в охапку Холм Кремля-богатыря? Кто собьет златую шапку У Ивана-звонаря?.. Кто Царь-колокол подымет? Кто Царь-пушку повернет? Шляпы кто, гордец, не снимет У святых в Кремле ворот?! Ты не гнула крепкой выи В бедовой твоей судьбе: Разве пасынки России Не поклонятся тебе!.. Ты, как мученик, горела, Белокаменная! И река в тебе кипела Бурнопламенная! И под пеплом ты лежала Полоненною, И из пепла ты восстала Неизменною!.. Процветай же славой вечной, Город храмов и палат! Град срединный, град сердечный, Коренной России град! <1840> Два я
Два я боролися во мне: Один рвался в мятеж тревоги, Другому сладко в тишине Сидеть вблизи большой дороги С самим собой, в себе самом; На рынок жизни — в шум и гром — Тот, бедный, суетливо мчался: То в вышину взлетал орлом, То змеем в прахе пресмыкался, То сам пугался, то страшил, Блистал, шумел, дивил, слепил, Боролся, бился, протеснялся, И, весь изранен, весь избит, Осуетился, омрачился… Но, кинув свой заботный быт, Он к я другому возвратился. Что ж тот? — А тот, один одним, Не трогаясь, не возмущаясь, И не страша и не пугаясь, В тиши, таинственно питаясь Высоким, истинным, святым, В какой-то чудной детской неге, В каком-то полусне, на бреге, У самых вод живых, сидел И улыбался и светлел! Кто ж в выигрыше? — Один, мятежный, Принес с собой и мрак и пыль, Туман, и смрад, и смерти гниль; Другой, как цвет в пустыне нежной, Спокойный, чистый, как эфир, Пил досыта любовь и мир, — Счастливец! пировал свой пир Под золотым любви наметом: Он веровал, он был поэтом!.. 1841 Молитва Пресвятой Деве
Ты плывешь в облаках, В влаге изумрудной; У Тебя на руках Твой Младенец чудный! И кругом Вас заря, Радуги дугами, И Младенца-Царя, — В вышине, кругами, — Хвалят, взвившись, полки Ангелов златые, И дождят к Вам венки Небеса святые… О, внемли, с высоты, Как здесь люди стонут, Как, в морях суеты, В челнах утлых тонут!.. Растерзал паруса Вихорь страстно-жгучий, Затемнил небеса Тучегон могучий!.. А мой челн?… О, мой челн, Царственной рукою, Из крутых жизни волн Выведи к покою!.. 1840-е (?) Ф. И. Тютчеву
Как странно ныне видеть зрящему Дела людей: Дались мы в рабство настоящему Душою всей! Глядим, порою, на минувшее, Но холодно! Как обещанье обманувшее Для нас оно!.. Глядим на грозное грядущее, Прищуря глаз, И не домыслимся, что сущее Морочит нас!.. Разладив с вещею сердечностью, Кичась умом, Ведем с какой-то мы беспечностью Свой ветхий дом. А между тем под нами роются В изгибах нор, И за стеной у нас уж строются: Стучит топор!.. А мы, втеснившись в настоящее, Все жмемся в нем, И говорим: «Иди, грозящее, Своим путем!..»… Но в сердце есть отломок зеркала: В нем видим мы, Что порча страшно исковеркала У всех умы! Замкнули речи все столетия В своих шкафах; А нам остались междуметия: «Увы!» да «Ах!» Но принял не напрасно дикое Лице пророк: Он видит — близится великое И близок срок! 1849 Две дороги
(куплеты, сложенные от скуки в дороге)
Тоскуя — полосою длинной, В туманной утренней росе, Вверяет эху сон пустынный Осиротелое шоссе… А там вдали мелькает струнка, Из-за лесов струится дым: То горделивая чугунка С своим пожаром подвижным. Шоссе поет про рок свой слезный, «Что ж это сделал человек?! Он весь поехал по железной, А мне грозит железный век!.. Давно ль красавицей дорогой Считалась общей я молвой? И вот теперь сижу убогой И обездоленной вдовой. Где-где по мне проходит пеший; А там и свищет и рычит Заклепанный в засаде леший И без коней — обоз бежит…» Но рок дойдет и до чугунки: Смельчак взовьется выше гор И на две брошенные струнки С презреньем бросит гордый взор. И станет человек воздушный (Плывя в воздушной полосе) Смеяться и чугунке душной И каменистому шоссе. Так помиритесь же, дороги, — Одна судьба обеих ждет. А люди? — люди станут боги, Или их громом пришибет. 1850-е — 1870-е Канун пред Св. причастием
Завтра, завтра в дом Закхея, Гость таинственный придет, И, бледнея и немея, Перед ним Закхей падет. Мытарь смутен, беспокоен, — Вскликнет в сретенье Его: «Недостоин, недостоин Посещенья Твоего!.. Гость чудесный, Гость небесный! Ты так светел и лучист! А сердечный дом мой тесный И не прибран, и нечист! Где же гостя посажу я? Тут и там сидел порок: Тут и там, где ни гляжу я, Вижу все себе упрек! Чем же Гостя угощу я? Добрых дел в прошедших днях Все ищу и не сыщу я: Весь я в ранах и грехах!» Был ответ: «Не угощенья, Не здоровых я ищу: Завтра к чаше исцеленья Я болящих допущу. Завтра, Собственною Кровью, Благодатию Отца, Духом мира и любовью Весь войду Я к вам в сердца! И душа, хоть вся б истлела В знойном воздухе грехов, Моего вкусивши Тела, Возродится к жизни вновь!» Так — надеждой в душу вея, — Кто-то будто говорит: «Завтра, завтра Гость Закхея И тебя же посетит!» О, приди ж, наш Гость священный, С чашей жизненной Своей: Ждет грехами отягченный, Новый ждет Тебя Закхей! 1867 Павел Александрович Катенин (1792–1853)
Грусть на корабле
Ветр нам противен, и якорь тяжелый Ко дну морскому корабль приковал. Грустно мне, грустно, тоскую день целый; Знать, невеселый денек мне настал. Скоро минуло отрадное время; Смерть все пресе́кла, наш не́званый гость; Пала на сердце кручина как бремя: Может ли буре противиться трость? С жизненной бурей борюсь я три года, Три года милых не видел в глаза. Рано с утра поднялась непогода: Смолкни хоть к полдню, лихая гроза! Что ж! может, счастливей буду, чем прежде, С матерью свидясь, обнявши друзей. Полно же, сердце, вернися к надежде; Чур, ретивое, себя не убей. 1814 Сонет
Кто принял в грудь свою язвительные стрелы Неблагодарности, измены, клеветы, Но не утратил сам врожденной чистоты И образы богов сквозь пламя вынес целы; Кто те́рновым путем идя в труде, как пчелы, Сбирает воск и мед, где встретятся цветы, — Тому лишь шаг — и он достигнул высоты, Где добродетели положены пределы. Как лебедь восстает белее из воды, Как чище золото выходит из горнила, Так честная душа из опыта беды: Гоненьем и борьбой в ней только крепнет сила; Чем гуще мрак кругом, тем ярче блеск звезды, И чем прискорбней жизнь, тем радостней могила. 1835 Михаил Васильевич Милонов (1792–1821)
На кончину Державина
Элегия
Не was a man, take him for all in all,
We shall not look upon his like again.
Шекспир О ком, зрю, хариты и музы в печали, О ком умоляют власть грозных судеб? Но тщетно на урну, взывая, припали: Ты скрылся, Державин! — ты скрылся, наш Феб! И глас их не слышит уж сердце поэта! Цевницы во прахе — нет жизни в струнах… О бард! и на лиру, пленявшу полсвета, На лиру ль бессмертья сей падает прах? Где ж вечность и слава, о коих поведал И двигал к ним сердце героев, царей? Кому, песнопевец, кому ты передал Небесный твой пламень, другой Прометей? Увы, все в подлунной на миг лишь созданно! Кичливости смертных повсюду урок; Нетленный твой вижу, злой смертью сорванный, На гробны ступени катится венок… Венок, кем бессмертна России царица? Что слава сплетала, тобою гордясь? Нет, бард наш единый! прах скрыла гробница — Но вечность над нею с тобой обнялась! И, в недра приемля гроб славного праха, Обитель истленья, святится земля. Вняв глас твой, о гений! со смертью без страха Сойдусь — и за гробом увижу тебя: В сияньи небесном, где днесь, песнопевец, Ты вновь пред Фелицей — царей образцом, И севера витязь, ее громовержец, Склоняет при встрече пернатый шелом. Сияй между ними, от муз похищенный, На след твой взираю я с завистью днесь — И скорбью к могиле несу отягченный Все, что лишь имею: и слезы, и песнь! Там, мнится, твой гений гласит, отлетая: «Что петь мне: царицы единственной нет!» Отчизна вещает, твой гроб обнимая: «С величьем народа родится поэт». Как дни исчезают, и смертных так племя, — Гробницей великих их след познаю; Твой памятник видя, зрю, самое время Склонилось недвижно на косу свою. Твой путь был ко славе усыпан цветами; Особая участь счастливцу дана: Ты пел, окруженный бессмертья сынами, — По отзывам лиры ценят времена. 1816 Петр Андреевич Вяземский (1792–1878)
Первый снег
(в 1817 году)
Пусть нежный баловень полуденной природы, Где тень душистее, красноречивей воды, Улыбку первую приветствует весны! Сын пасмурных небес полуночной страны, Обыкший к свисту вьюг и реву непогоды, Приветствую душой и песнью первый снег. С какою радостью нетерпеливым взглядом Волнующихся туч ловлю мятежный бег, Когда с небес они на землю веют хладом! Вчера еще стенал над онемевшим садом Ветр скучной осени и влажные пары Стояли над челом угрюмыя горы Иль мглой волнистою клубилися над бором. Унынье томное бродило тусклым взором По рощам и лугам, пустеющим вокруг. Кладбищем зрелся лес; кладбищем зрелся луг. Пугалище дриад, приют крикливых вранов, Ветвями голыми махая, древний дуб Чернел в лесу пустом, как обнаженный труп, И воды тусклые, под пеленой туманов, Дремали мертвым сном в безмолвных берегах. Природа бледная, с унылостью в чертах, Поражена была томлением кончины. Сегодня новый вид окрестность приняла Как быстрым манием чудесного жезла; Лазурью светлою горят небес вершины; Блестящей скатертью подернулись долины, И ярким бисером усеяны поля. На празднике зимы красуется земля И нас приветствует живительной улыбкой. Здесь снег, как легкий пух, повис на ели гибкой; Там, темный изумруд посыпав серебром, На мрачной сосне он разрисовал узоры. Рассеялись пары, и засверкали горы, И солнца шар вспылал на своде голубом. Волшебницей зимой весь мир преобразован; Цепями льдистыми покорный пруд окован И синим зеркалом сровнялся в берегах. Забавы ожили; пренебрегая страх, Сбежались смельчаки с брегов толпой игривой И, празднуя зимы ожиданный возврат, По льду свистящему кружатся и скользят. Там ловчих полк готов; их взор нетерпеливый Допрашивает след добычи торопливой, — На бегство робкого нескромный снег донес; С неволи спущенный за жертвой хищный пес Вверяется стремглав предательскому следу, И довершает нож кровавую победу. Покинем, милый друг, темницы мрачный кров! Красивый выходец кипящих табунов, Ревнуя на бегу с крылатоногой ланью, Топоча хрупкий снег, нас по полю помчит. Украшен твой наряд лесов сибирских данью, И соболь на тебе чернеет и блестит. Презрев мороза гнев и тщетные угрозы, Румяных щек твоих свежей алеют розы И лилия свежей белеет на челе. Как лучшая весна, как лучшей жизни младость, Ты улыбаешься утешенной земле. О, пламенный восторг! В душе блеснула радость, Как искры яркие на снежном хрустале. Счастлив, кто испытал прогулки зимней сладость! Кто в тесноте саней с красавицей младой, Ревнивых не боясь, сидел нога с ногой, Жал руку, нежную в самом сопротивленье, И в сердце девственном впервый любви смятенья, И думу первую, и первый вздох зажег, В победе сей других побед прияв залог. Кто может выразить счастливцев упоенье? Как вьюга легкая, их окриленный бег Браздами ровными прорезывает снег И, ярким облаком с земли его взвевая, Сребристой пылию окидывает их. Стеснилось время им в один крылатый миг. По жизни так скользит горячность молодая И жить торопится и чувствовать спешит! Напрасно прихотям вверяется различным; Вдаль увлекаема желаньем безграничным, Пристанища себе она нигде не зрит. Счастливые лета! Пора тоски сердечной! Но что я говорю? Единый беглый день, Как сон обманчивый, как привиденья тень, Мелькнув, уносишь ты обман бесчеловечный! И самая любовь, нам изменив, как ты, Приводит к опыту безжалостным уроком И, чувства истощив, на сердце одиноком Нам оставляет след угаснувшей мечты. Но в памяти души живут души утраты. Воспоминание, как чародей богатый, Из пепла хладного минувшее зовет И глас умолкшему и праху жизнь дает. Пусть на омытые луга росой денницы Красивая весна бросает из кошницы Душистую лазурь и свежий блеск цветов; Пусть, растворяя лес очарованьем нежным, Влечет любовников под кровом безмятежным Предаться тихому волшебству сладких снов! — Не изменю тебе воспоминаньем тайным, Весны роскошныя смиренная сестра! О сердца моего любимая пора! С тоскою прежнею, с волненьем обычайным, Клянусь платить тебе признательную дань; Всегда приветствовать тебя сердечной думой, О первенец зимы, блестящей и угрюмой! Снег первый, наших нив о девственная ткань! Ноябрь 1819 Дорожная дума
Колокольчик однозвучный, Крик протяжный ямщика, Зимней степи сумрак скучный, Саван неба, облака! И простертый саван снежный На холодный труп земли! Вы в какой-то мир безбрежный Ум и сердце занесли. И в бесчувственности праздной, Между бдения и сна, В глубь тоски однообразной Мысль моя погружена. Мне не скучно, мне не грустно, — Будто роздых бытия! Но не выразить изустно, Чем так смутно полон я. <1830> Хандра
(песня)
Сердца томная забота, Безыменная печаль! Я невольно жду чего-то, Мне чего-то смутно жаль. Не хочу и не умею Я развлечь свою хандру: Я хандру свою лелею, Как любви своей сестру. Ей предавшись с сладострастьем, Благодарно помню я, Что сироткой под ненастьем Разрослась любовь моя; Дочь туманного созвездья, Красных дней и ей не знать. Ни сочувствий, ни возмездья Бесталанной не видать. Дети тайны и смиренья, Гости сердца моего Остаются без призренья И не просят ничего. Жертвы милого недуга, Им знакомого давно, Берегут они друг друга И горюют заодно. Их никто не приголубит, Их ничто не исцелит… Поглядишь! хандра все любит, А любовь всегда хандрит. <1831> Ты светлая звезда
Ты светлая звезда таинственного мира, Когда я возношусь из тесноты земной, Где ждет меня тобой настроенная лира, Где ждут меня мечты, согретые тобой. Ты облако мое, которым день мой мрачен, Когда задумчиво я мыслю о тебе Иль измеряю путь, который нам назначен И где судьба моя чужда твоей судьбе. Ты тихий сумрак мой, которым грудь свежеет, Когда на западе заботливого дня Мой отдыхает ум, и сердце вечереет, И тени смертные снисходят на меня. <1837> Я пережил
Я пережил и многое, и многих, И многому изведал цену я; Теперь влачусь в одних пределах строгих Известного размера бытия. Мой горизонт и сумрачен, и близок, И с каждым днем все ближе и темней; Усталых дум моих полет стал низок, И мир души безлюдней и бедней. Не заношусь вперед мечтою жадной, Надежды глас замолк — и на пути, Протоптанном действительностью хладной, Уж новых мне следов не провести. Как ни тяжел мне был мой век суровый, Хоть житницы моей запас и мал, Но ждать ли мне безумно жатвы новой, Когда уж снег из зимних туч напал? По бороздам серпом пожатой пашни Найдешь еще, быть может, жизни след; Во мне найдешь, быть может, след вчерашний, Но ничего уж завтрашнего нет. Жизнь разочлась со мной; она не в силах Мне то отдать, что у меня взяла И что земля в глухих своих могилах Безжалостно навеки погребла. 1837 Еще дорожная дума
Опять я на большой дороге, Стихии вольной — гражданин, Опять в кочующей берлоге Я думу думаю один. Мне нужны: это развлеченье, Усталость тела, и тоска, И неподвижное движенье, Которым зыблюсь я слегка. В них возбудительная сила, В них магнетический прилив, И жизни потаенной жила Забилась вдруг на их призыв. Мир внешний, мир разнообразный Не существует для меня: Его явлений зритель праздный, Не различаю тьмы от дня. Мне все одно: улыбкой счастья День обогреет ли поля, Иль мрачной ризою ненастья Оделись небо и земля. Сменяясь панорамой чудной, Леса ли, горы ль в стороне, Иль степью хладной, беспробудной Лежит окрестность в мертвом сне; Встают ли села предо мною, Святыни скорби и труда, Или с роскошной нищетою В глазах пестреют города! Мне все одно: обратным оком В себя я тайно погружен, И в этом мире одиноком Я заперся со всех сторон. Мне любо это заточенье, Я жизнью странной в нем живу: Действительность в нем — сновиденье, А сны — я вижу наяву! 23 сентября 1841 «Наш век нас освещает газом…»
Наш век нас освещает газом Так, что и в солнце нужды нет: Парами нас развозит разом Из края в край чрез целый свет. А телеграф, всемирный сплетник И лжи и правды проводник, Советник, чаще злой наветник, Дал новый склад нам и язык. Смышлен, хитер ты, век. Бесспорно! Никто из братии твоей, Как ты, не рыскал так проворно, Не зажигал таких огней. Что ж проку? Свестъ ли без пристрастья Наш человеческий итог? Не те же ль немощи, несчастья И дрязги суетных тревог? Хотя от одного порока Ты мог ли нас уврачевать? От злых страстей, от их потока Нас в пристань верную загнать? Не с каждым днем ли злость затейней, И кровь не льется ль на авось, В Америке, да и в Гольштейне, Где прежде пиво лишь лилось? Болезни сделались ли реже? Нет, редко кто совсем здоров, По-прежнему — болезни те же, И только больше докторов. И перестали ль в век наш новый, Хотя и он довольно стар, Друг другу люди строить ковы, Чтобы верней нанесть удар? И люди могут ли надежно Своим день завтрашний считать, От правды отличить, что ложно, И злом добра не отравлять? А уголовные палаты Вложить в ножны закона меч? От нот и грамот дипломаты Чернил хоть капельку сберечь? Нет! Так же часты приговоры, Депешам так же счета нет: И все же не уймутся воры, И мира не дождется свет. Как ты молвой ни возвеличен, Блестящий и крылатый век! Все так же слаб и ограничен Тобой вскормленный человек. Уйми свое высокомерье, Не будь себе сам враг и льстец: Надменность — то же суеверье, А ты — скептический мудрец. Как светоч твой нам ни сияет, Как ты ни ускоряй свой бег, Все та же ночь нас окружает, Все тот же темный ждет ночлег. Сентябрь 1841, 1848 Бастей
Что за бури прошли, Что за чудо здесь было? Море ль здесь перерыло Лоно твердой земли? Изверженье ли ада Сей гранитный хаос? На утесе — утес, На громаде — громада! Все здесь глушь, дичь и тень! А у горных подножий Тих и строен мир божий, Улыбается день; Льется Эльба, сияя, Словно зеркальный путь, Словно зыбкую ртуть Полосой разливая. Рек и жизнь, и краса — По волнам лодок стая Мчится, быстро мелькая, Распустив паруса. Вот громадой плавучей Пропыхтел пароход. Неба яхонтный свод Закоптил дымной тучей; Бархат пестрых лугов, Храмы, замки, беседки И зеленые сетки Виноградных садов; Жатвы свежее злато, Колыхаясь, горит; Все так чудно глядит, Все так пышно, богато! Там — в игривых лучах Жизни блеск, скоротечность; Здесь — суровая вечность На гранитных столпах. 1853 «О Русский Бог!..»
О Русский Бог! Как встарь, Ты нам Заступник буди! И погибающей России внемля крик, Яви Ты миру вновь: и как ничтожны люди, И как Единый Ты велик! Осень 1854 Молитвенные думы
Пушкин сказал:
«Мы все учились понемногу,
Чему-нибудь и как-нибудь».
Мы также могли бы сказать:
Все молимся мы понемногу,
Кое-когда и кое-как.
(Из частного разговора) Хотел бы до того дойти я, чтоб свободно, И тайно про себя, и явно, всенародно, Пред каждой церковью, прохожих не стыдясь, Сняв шляпу и крестом трикратно осенясь, Оказывал и я приверженность святыне. Как делали отцы, как делают и ныне В сердечной простоте смиренные сыны, Все боле, с каждым днем, нам чуждой старины. Обычай, искони сочувственный народу. Он с крестным знаменем прошел огонь и воду, Возрос и возмужал средь славы и тревог. Им свято осенив семейный свой порог, Им наша Русь слывет, в урок нам, Русь святая; Им немощи свои и язвы прикрывая, И грешный наш народ, хоть в искушеньях слаб, Но помнит, что он сын Креста и Божий Раб, Что Промысла к нему благоволеньем явным В народах он слывет народом православным. Но этим именем, прекраснейшим из всех, Нас небо облекло, как в боевой доспех. Чтоб нам не забывать, что средь житейской битвы Оружье лучшее смиренье и молитвы. Что следует и нам по скорбному пути С благим Учителем свой тяжкий крест нести. Не дай нам Бог во тьме и суете житейской Зазнаться гордостью и спесью фарисейской, Чтоб святостью своей, как бы другим в упрек, Хвалиться, позабыв, что гордость есть порок. Не в славу, не в почет народные скрижали Родную нашу Русь святой именовали, Но в назиданье нам, в ответственность, в завет; Чтоб сберегали мы первоначальных лет Страх Божий и любовь и чистый пламень веры, Чтоб добрые дела и добрые примеры, В их древней простоте завещанные нам, Мы цельно передать смогли своим сынам; Чтоб Божий мир для нас был школой изученья, Чтоб не ленились мы на жатву просвещенья. Чтоб сердцу не в ущерб и вере не в подрыв, Наукою народ себя обогатив, Шел доблестно вперед, судьбам своим послушно, Не отрекаяся от предков малодушно. Приличий светских долг желая соблюсти, Ведь кланяемся мы знакомым по пути, Будь выше нас они иль будь они нас ниже, А Церковь разве нам не всех знакомых ближе? Она встречает нас при входе нашем в мир, В скорбь предлагает нам врачующий свой мир И, с нами радуясь и радости и счастью, Благословляет их своей духовной властью. Когда над нами час ударит роковой, Она нас с берега проводит на другой, И в этот темный путь, где все нас разом бросит, Одна ее звезда луч упованья вносит; За нас и молится и поминает нас, Когда уж на земле давно наш след угас, Когда и в той среде, где мы сильны так были, Уже другим звеном пробел наш заменили. Нам Церковь, в жизнь и смерть, заботливая мать, — А мы ленимся ей сыновний долг воздать? А мы, рабы сует, под их тяжелой ношей, Чтоб свет насмешливый не назвал нас святошей, Чтоб не поставил нас он с чернью наряду, Приносим в жертву крест подложному стыду. Иль в наших немощах, в унынии бессилья, Подчас не нужны нам молитвенные крылья, Чтоб сеять мрак и сон с отягощенных вежд, Чтоб духом возлетать в мир лучший, в мир надежд, Мир нам неведомый, но за чертой земною Мир предугаданный пророческой тоскою? Когда земной соблазн и мира блеск и шум, Как хмелем обдают наш невоздержный ум, Одна молитвою навеянная дума Нас может отрезвить от суеты и шума, Нас может отрешить, хоть мельком, хоть на миг, От уловивших нас страстей, от их вериг, Которые, хотя и розами обвиты, В нас вносят глубоко рубец свой ядовитый. Среди житейских битв уязвленным бойцам Молитва отдых будь и перемирье нам! Заутра новый бой. Окрепнем духом ныне. Усталым странникам, скитальцам по пустыне, Под зноем солнечным, палящим нашу грудь, Когда и долог был и многотруден путь, И ждут нас впереди труды и битвы те же, Нам нужно пальмы тень и горстью влаги свежей Из ближнего ручья пыл жажды утолить. Родник глубок и чист: готов он в нас пролить Живую благодать святой своей прохлады; Родник сей манит нас, но мы ему не рады И, очи отвратив от светлого ручья, Бежим за суетой по дебрям бытия. Наш разум, омрачась слепым высокомерьем, Готов признать мечтой и детским суеверьем Все, что не может он подвесть под свой расчет. Но разве во сто раз не суеверней тот, Кто верует в себя, а сам себе загадкой, Кто гордо оперся на свой рассудок шаткой И в нем боготворит свой собственный кумир, Кто, в личности своей сосредоточив мир, Берется доказать, как дважды два четыре, Все недоступное ему в душе и в мире? 1850-е Ферней
Гляжу на картины живой панорамы. И чудный рисунок и чудные рамы! Не знаешь — что горы, не знаешь — что тучи; Но те и другие красою могучей Вдали громоздятся по скатам небес. Великий художник и зодчий великой Дал жизнь сей природе, красивой и дикой, Вот радуга пышно сквозь тучи блеснула, Широко полнеба она обогнула И в горы краями дуги уперлась. Любуюсь красою воздушной сей арки: Как свежие краски прозрачны и ярки! Как резко и нежно слились их оттенки! А горы и тучи, как зданья простенки, За аркой чернеют в глубокой дали. На ум мне приходит владелец Фернея: По праву победы он, веком владея, Спасаясь под тенью спокойного крова, Владычеством мысли, владычеством слова, Царь, волхв и отшельник, господствовал здесь. Но внешнего мира волненья и грозы, Но суетной славы цветы и занозы, Всю мелочь, всю горечь житейской тревоги, Талантом богатый, покорством убогий, С собой перенес он в свой тихий приют. И, на горы глядя, спускался он ниже: Он думал о свете, о шумном Париже; Карая пороки, ласкал он соблазны; Царь мысли, жрец мысли, свой скипетр алмазный, Венец свой нечестьем позорил и он. Паря и блуждая, уча и мороча, То мудрым глаголом гремя иль пророча, То злобной насмешкой вражды и коварства, Он, падший изгнанник небесного царства, В сосуд свой священный отраву вливал. Страстей возжигатель, сам в рабстве у страсти, Не мог покориться мирительной власти Природы бесстрастной, разумно-спокойной, С такою любовью и роскошью стройной Пред ним расточавшей богатства свои. Не слушал он гласа ее вдохновений: И дня лучезарность, и сумрака тени, Природы зерцала, природы престолы, Озера и горы, дубравы и долы — Все мертвою буквой немело пред ним. И, Ньютона хладным умом толкователь, Всех таинств созданья надменный искатель, С наставником мудрым душой умиленной Не падал с любовью пред богом вселенной, Творца он в творенье не мог возлюбить. А был он сподвижник великого дела: Божественной искрой в нем грудь пламенела; Но дикие бури в груди бушевали, Но гордость и страсти в пожар раздували Ту искру, в которой таилась любовь. Но бросить ли камень в твой пепел остылый, Боец, в битвах века растративший силы? О нет, не укором, а скорбью глубокой О немощах наших и в доле высокой Я, грешника славы, тебя помяну! 1859 Царскосельский сад зимою
1
С улыбкою оледенелой Сошла небес суровых дочь, И над землей сребристо-белой Белеет северная ночь. Давно ль здесь пестротою чудной Сапфир, рубин и бирюза Сливались с тенью изумрудной, Чаруя жадные глаза? Зимы покров однообразный Везде сменил наряд цветной, Окован сад броней алмазной Рукой волшебницы седой. В дому семьи осиротелой, Куда внезапно смерть вошла, Задернуты завесой белой С златою рамой зеркала. Так снежной скатертью печальной Покрыты и объяты сном И озеро с волной зерцальной, И луг с цветным своим ковром. Природа в узах власти гневной, С смертельной белизной в лице, Спит заколдованной царевной В своем серебряном дворце. 2
Но и природы опочившей Люблю я сон и тишину: Есть прелесть в ней, и пережившей Свою прекрасную весну. Есть жизнь и в сей немой картине, И живописен самый мрак: Деревьям почерневшим иней Дал чудный образ, чудный лак. Обрызгал их холодным блеском Своих граненых хрусталей, Он вьется ярким арабеском Вдоль обезлиственных ветвей. Твой Бенвенуто, о Россия, Наш доморощенный мороз Вплетает звезды ледяные В венки пушисто-снежных роз. Кует он дивные изделья Зиме, зазнобушке своей, И наряжает в ожерелья Он шею, мрамора белей. 3
Когда наступит вечер длинный, Объятый таинством немым, Иду один я в сад пустынный Бродить с раздумием своим. И много призрачных видений И фантастических картин Мелькают, вынырнув из тени Иль соскочив с лесных вершин. Они сшибаются друг с другом И, налетев со всех сторон, То нежат лаской, то испугом Тревожат мыслей чуткий сон. А между тем во тьме безбрежной Оцепенело все кругом, В волшебном царстве ночи снежной, В саду, обросшем серебром. Но в этой тишине глубокой, Питающей дремоту дум, Местами слышен одинокой Переливающийся шум. Под хладной снежной пеленою Тень жизни внутренней слышна, И, с камней падая, с волною Перекликается волна. 22 ноября 1861, Царское Село В Севастополе
Здесь есть святыня, русская святыня, Великих жертв, великой скорби край, Но торжеством вещественным, гордыня, Пред скорбью сей себя не величай. Богатыря на поединок честный Расчетливый враг вызвать не посмел, На одного клич поднял повсеместный И на него ордами полетел. Насильством враг венчал свою гордыню, Над камнями победу одержал, Он разгромил бездушную твердыню, Но русский дух в паденьи устоял. Здесь понесла свой тяжкий крест Россия; Но этот крест — сокровище для нас; Таятся в нем страданья нам родные; Страдал и Тот, Кто мир страданьем спас. Сей крест облит великодушной кровью, Прославлен он духовным торжеством, И перед ним с сыновнею любовью Склоняемся мы набожным челом. Целуем мы сии святые раны, Живые мощи доблестных бойцов; И пепел сей, и мертвые курганы Красноречивей всех похвальных слов. На нас от сих развалин скорбью веет, Но мужеством воспламеняет грудь, И молча путник здесь благоговеет, И падших он дерзнет ли упрекнуть? Нет, не кладбище здесь народной славы: Из камней сих в сияньи восстает Алтарь любви нетленный, величавый, Отечества святыня и кивот. Из рода в род помянем эти бои, Вас, мученики, жертвы злой судьбы, Вас, павшие, как падают герои В последний час отчаянной борьбы. Тень и твою, наш Царь многострадальный, Встречаем мы средь славных сих могил, Отселе грудь твою осколок дальный Глубокой язвой смертно поразил. Здесь за тебя и за Россию пали Бойцы, которых Бог к себе призвал; Под жгучей болью доблестной печали И ты за них и за Россию пал. Ты лепту внес в кровавую годину, Твой каждый день был беспощадный бой, И тихий одр, где встретил ты кончину, Царь-богатырь, был Севастополь твой. Здесь при тебе чета твоих героев, С Корниловым Нахимов и при них Весь светлый лик христолюбивых воев, Которых прах лежит у стен родных. Мир вам с небес, вам, труженикам битвы, С венцом терновым славы на челе, Вам вечные и память, и молитвы В сердцах родных и на родной земле! А ты, могучий град, — теперь обломки, Свои преданья набожно храни, И тризною достойною потомки Отпразднуют развалины твои! Октябрь 1867
