Переходники и другие тревожные истории

Какое-то время мы сидели в молчании. Я разглядывал картину «Перемётный костюм», затем моё внимание привлекло то, то, что я никак не мог определить.

Лишь через несколько минут я понял, на что смотрю.

Картина изменилась. Закутанная фигура, облачённая в перемётный костюм, теперь обратилась ко мне, её безликая маска смотрела прямо на меня.

— Господи Боже…

— Что там? — тревожно спросил Куилт.

— Ничего.

Он явно мне не поверил. В молчании мы уставились друг на друга.

— Не понимаю, — сказал я наконец. — Если ты этого не рисовал, тогда что это?

— Это не та картина. Эту я создал для себя, на память о приключении. — Он забрал у меня картину, присмотрелся вблизи — я уверен, что он слегка вздрогнул, прежде, чем перешёл на лёгкий, почти весёлый тон и отдал картину назад. — Теперь это твоё. Согласно нашей сделке, ты выслушал историю и теперь должен принять это произведение.

Я снова взял её, затем отвёл взгляд.

— Твоё, — настаивал он. — Ты за неё заплатил.

Какая ужасная тайна раскроется, задумался я, когда, в конце концов, черты той фигуры в маске прояснятся?

— У меня есть выбор? — спросил я после паузы.

Он заявил, что выбор в сделку не входит. Печально улыбаясь, более, чем чуть-чуть пьяный, он объяснил, что Искусство, если в нём есть хоть какая-то сила — разоблачает и поэтому оно «даёт знания; плоды опыта, которые невозможно позабыть. И в этом смысле никакого выбора нет». — Он замолчал, что-то обдумывая. — Но вот что я тебе скажу: если ты заберёшь картину, то я верну тебе деньги.

Я нервно запротестовал, настаивая, чтобы он оставил себе и деньги, и картину.

Куилт рассмеялся. — В этом нет нужды. — Затем он вернул чек. Он согласился оставить «Перемётный костюм» на непреложном условии, что я не поверю этой истории.

— Кстати, — произнёс он, трясясь от холода, который я едва ли ощущал, — наверху имеется дюжина новых картин, которые могли бы тебя заинтересовать.

Джейсон, иди домой

Мой ад везде, и я навеки в нём.

— Кристофер Марло[22]

Джейсон обитал в закрытом маленьком мирке, в спальне наверху, которую занимал с самого раннего детства, в окружении всех скопившихся пластов отрочества, юности и начала взросления. С потолка свисали модели самолётов. Пластиковые линкоры, когда-то выстроившиеся на полках, теперь неуклюже теснились среди груд книг и пластинок. Стены покрывали постеры: Фразетта, психоделика, репродукции классической живописи и даже громадная карта придуманной Джеймсом Брэнчем Кейбеллом земли — Пуактесма. Эта комната и была его домом. Когда приходилось, он выбирался из него в большой мир, но всегда возвращался к своему захламлённому уюту.

Отец исчез из его жизни рано, когда Джейсону было только девять, одной летней ночью, после особо выдающегося скандала с матерью. Раздался стук в дверь, он вошёл и просто сказал: «Прощай, сынок». Потом отец вышел из дома «за этой чёртовой газетой», как он выкрикнул, когда мать потребовала объяснений и больше не вернулся. После этого Джейсон жил один, мать свелась к звукам на заднем плане, фигуре, появлявшейся на лестнице, но нечасто действительно обозначавшей своё присутствие. По-настоящему важным родителем оставался отец.

Джейсон оставался в своей комнате и после окончания колледжа, копошась за чертёжным столом, изредка продавая карикатуры в печатные агентства, но в общем просто скользя из одного дня в следующий, ничего не требуя, не надеясь и даже не желая.

Конец наступил, в тридцать лет, когда мать умерла и его вышвырнули вон, словно в изгнание. Дядя пристроил его на работу в нью-йоркское рекламное агентство. Поэтому Джейсон покинул окраину Филадельфии; его новым замкнутым мирком стала грязная квартира в Бронксе, где за окном всё время грохотало надземное метро, а в промежутках пронзительным ветром непрерывно шуршало движение на Бронкской Перекрёстной Магистрали.

Одним душным июньским вечером Джейсон вернулся в свою квартиру, задыхаясь после пяти лестничных пролётов, потому что лифт не работал. Он зашёл, потом тщательно запер, один за другим, три замка и закрепил стальную планку полицейского замка[23] по диагонали между дверью и полом. Когда он шагнул на кухню и взялся за дверцу холодильника, с мыслью только о стакане лимонада, то явственно расслышал, как кто-то копается в его спальне.

Джейсон застыл, не в силах почувствовать что-нибудь, кроме своеобразной покорности, словно в последнюю секунду перед встречным поездом, когда даже ужасаться бесполезно. Но он сумел тихо пройти в зал. Его руки сами знали, что делать. Джейсон вытащил ключи и отпёр один замок, потом другой.

Внезапно огромный, потный чернокожий мужчина, совершенно незнакомый, шагнул из спальни с Джейсоновским видеомагнитофоном в руках.

— Алё, чувак…

Грабитель поставил видео на стул. В его руке щёлкнул выкидной нож.

Джейсон схватил планку полицейского замка, но чёрный только усмехнулся. Откуда ни возьмись, появился второй грабитель, вырвал планку у Джейсона из рук и перекинул первому. Только безмолвно застыв и вытаращившись на свои пустые руки, Джейсон понял, что, наверное, всё то время, что он возился с замками, сообщник стоял напротив кухни, в дверях ванной, невидимый за книжным шкафом, всего лишь в трёх футах.

Второй грабитель схватил его за шиворот и прижал к двери. У него тоже была выкидуха, выписывающая петли у джейсоновых глаз.

— Только вякни, мать твою…

— Вот дерьмо, просто пришей его и валим отсюда, — сказал другой грабитель.

Тот, который держал Джейсона, усмехнулся. — Ничего он не сделает. Ты таких знаешь… — Джейсону он сказал: — Не так, что ли?

В ответ Джейсон лишь хватал ртом воздух, получив кулаком в солнечное сплетение и коленом в пах. После этого он неподвижно лежал на полу, согнувшись пополам, желая только лишь, чтобы боль исчезла, чтобы исчезло всё. Наверное, прошло несколько часов, прежде, чем он понял, что остался один в квартире.

Шатаясь, Джейсон направился в спальню и замер в дверях с закрытыми глазами, не смея взглянуть. Но он не мог стоять так вечно и, в конце концов, открыл глаза и увидел то, чего и ждал. Все ящики были вытряхнуты. Книги скинуты с полок и растоптаны, постеры сорваны со стен. С потолка свисал одинокий пластиковый биплан, лишившись верхнего крыла.

Джейсон сполз по стене на пол и закрыл лицо руками, тихо всхлипывая. Он чувствовал себя, словно его изнасиловали, надругались над его глубочайшей самостью. Внешний мир безжалостно вторгался через окно, выходящее на эстакаду. Будто в насмешку, сейчас прошёл особенно громкий поезд, сотрясая квартиру. Последний пластиковый корабль соскользнул с полки и разломился.

Он знал, что совершенно одинок — не к кому обратиться и некуда идти. Ему пришло на ум, как-то отвлечённо — не примеряя эту мысль к себе, о нет, не всерьёз — если бы каким-то образом направить свою жизнь иначе, годы назад, теперь он мог не быть в месте, вроде этого. Но он сам загнал себя в угол и был здесь.

Ещё он подумывал вызвать полицию, но не стал. Джейсон был уверен, что у них и так хватает статистики.

Вместо этого, с тем же ощущением абсолютного смирения, что и прежде, он пробрался через разгром и бережно поставил на место чертёжный стол. Он вновь прикрепил зажим светильника и включил его. По счастью, лампочка не разбилась.

Потом Джейсон отыскал карандаш, выпрямил стул и принялся рисовать. Проходили часы и он погрузился в процесс рисования. Боль от внешнего мира немного отступила.

Затем где-то вдали зазвонил телефон.

Казалось, ночь тянется целую вечность, но он всё ещё трудился, слабыми и лёгкими касаниями карандаша, его рука двигалась почти бессознательно, без какого-то плана или замысла. Лишь спустя много времени Джейсон осознал, что делает: вспоминает и воссоздаёт единственное на свете место, где когда-либо был счастлив и спокоен — его комнату в старом доме. Его рука возвращала к жизни каждый объект во всех деталях, в точности воспроизводя расстановку книг на полках, сгиб половичка из фальшивого белого медведя у кровати, расположение моделей самолётов на потолке.

Тёмный и шумный мир Нью-Йорка снова отступил за окно и он успокоился.

Но телефон ещё звонил. Это продолжалось уже битый час. До Джейсона постепенно дошло, что звук раздавался с его телефона, у его ног, среди обломков. Он снял трубку.

— Джейсон, иди домой, — тихо произнёс голос.

Он осторожно положил карандаш.

— Кто это?

— Это папа. Иди домой, сынок.

Теперь он испугался больше, чем когда грабитель грозил перерезать ему горло. Он знал этот голос. Он так долго дорожил им в своих воспоминаниях.

— Прекрати! Кто бы ты ни был, прекрати!

— Джейс…

— Мой отец пропал, когда мне было девять лет. Мы никогда не получали вестей от него. Он мёртв.

— Ты уверен, Джейс?

Никто никогда не звал его Джейс, кроме отца. Один раз он подрался с мальчиком в школе, который так сделал, потому что Джейс было секретным именем, которым называл его отец и никому больше не разрешалось им пользоваться.

— Послушай, — еле слышно произнёс он. — Я не могу. Тот дом купила компания. Теперь там офисы. Я не живу там. И ты тоже.

— Не трудись собирать вещи, Джейс. Здесь есть всё твоё. Просто иди домой.

Его поездка проходила, будто во сне. Грабители не забрали его кошелёк. Нет, в этом сне, который, как втайне и глубоко понимал Джейсон, не был только сном, когда ночь наконец-то забрезжила рассветом, у него были деньги и он купил билет, и сел в амтраковский[24] поезд. Пенн-стэйшн[25] укатился прочь и, с неровными интервалами, громкоговоритель объявлял Ньюарк, Принстон-Джакшен, Трентон и, наконец, Филадельфия, Тридцатая улица. Пока он не думал об этом, пока плыл по течению своего сна или чем бы это ни было, всё шло легко. Джейсон чувствовал себя так, будто с него свалилось огромное бремя.

Местный поезд повёз его по знакомым в прошлом ориентирам. Названия станций походили на литанию: Винневуд, Ардмор, Брин Маур, Роузмонт. Наконец поезд остановился на знакомой платформе. Медленно, трепеща от предвкушения, Джейсон спустился по деревянной лестнице на стоянку, пока вокруг него таял ранний утренний поток школьников и уборщиц. Он остался один, разглядывая холм, на который так часто поднимался, где среди дубов и мимоз стоял тюдоровский домик.

Джейсон забрался на холм, до сих пор не в силах спросить себя, что же он делает или хотя бы подумать, почему перед домом нет никакого знака, гласящего о его переделке в офисы всяческих врачей, адвокатов и риэлторов. Но, несмотря на это, он не стал колебался, когда обнаружил, что среди связки ключей есть и ключ от парадной двери.

Замок не сменили.

Он вошёл внутрь и сразу же понял, что свой в этом месте. Это было нечто ощутимое, словно лишь здесь он задышал по-настоящему. Какое-то время Джейсон стоял в маленьком зальчике у подножия парадной лестницы, рассматривая знакомые вещи вокруг: напольные часы, загадочно поблёскивающие в гостиной слева от него, заключённые в рамки ферротипы его прабабушки и прадедушки на стене справа, старинный фонарь на почтовом столике. Там была почта — несколько писем и журнал «Сундук с сокровищами»[26]. Это поразило его. Он выписывал «Сундук с сокровищами» ещё в детстве, но был уверен, что тот давно перестал выходить.

Затем, под конец, поскольку этого было не избежать, он с трепетом поднялся по ковровым ступеням, мимо знакомых старинных гравюр, которые мать тщательно восстановила и оправила в рамки, в свою собственную комнату, где книги, самолёты и цветы на в подоконнике оставались точно такими, какими были всегда.

Джейсон улёгся на кровать и понял, что теперь он дома, взаправду и навсегда, и мирно заснул, вся его нью-йоркская ссылка стала не более, чем стремительно поблекшим отвратительным видением.

Внизу, на кухне, гремели тарелки. Звякало о посуду столовое серебро. Свистел чайник.

Джейсон резко сел, вспоминая, на несколько секунд сбитый с толку. Он потёр лицо и потряс головой.

Всё ещё было утро. Он задумался, не проспал ли весь день и всю ночь, до следующего утра. Похоже, прошло немало времени.

Он медленно оглядел комнату, водя рукой по книжному шкафу у кровати, подмечая знакомые названия и расстановку.

«Этого не может быть», — подумал Джейсон, но подобные мысли несли слишком сильную боль. Поэтому он избрал путь наименьшего сопротивления, и просто поднялся и подготовился к завтраку. В ванной он задержался, чтобы рассмотреть себя в зеркале. Лицо, глянувшее на него оттуда, принадлежало не тридцатилетнему мужчине, но гораздо более молодому, максимум лет восемнадцать-девятнадцать. Казалось, так и должно быть.

Затем Джейсон надел синие джинсы и университетскую футболку, и босиком пошёл вниз.

Перед дверью кухни он замялся, сердце колотилось, мысли путались.

— Мам?

Ответа не было. Он осторожно распахнул дверь. Кухня была пуста, но стол накрыт и блинчики исходили паром. Он обошёл кухню и выглянул во двор. Всё было как обычно — поленица, сарай, несколько столов, сколоченных из неудачной попытки построить домик на дереве.

Там ничего не двигалось. Он прислушался. Внутри дома тоже ничего не шевелилось. Напольные часы в гостиной неутомимо тикали. Он сел и поел, затем вымыл посуду, убрал её и вернулся в свою комнату.

Некоторое время Джейсон в мечтах валялся на кровати, а потом потянулся за первой попавшейся книгой. Ею оказался «Граф Монте-Кристо», когда-то его любимое чтение. Он открыл его в начале и заново перечитал эпизоды про заключение, переживая вместе с героем его отчаяние и радость спасения.

Джейсону вновь послышалось, как кто-то движется по дому. Он отложил книгу и прислушался, но с кровати не встал. Дверь кухни открылась и закрылась. Шаги поднялись по ковровой лестнице.

Он сел, взвинченный, ждущий, что дверь в его комнату откроется. Она должна была открыться, уже в любой миг.

Но этого не произошло.

— Мам? — позвал он и, когда ответ не прозвучал, позвал ещё раз, сорвавшимся до нелепого писка голосом:. — Пап?

Он встал и сам открыл дверь. Там никого не оказалось, лишь оставленный на верхней ступеньке поднос с сэндвичем и стаканом молока.

В полдень Джейсон обулся в кеды, достал из сарая на заднем дворе газонокосилку и подстриг газон. Это было так легко — следовать знакомому шаблону, делать то, что он всегда делал, что всегда от него ждали.

Но когда он закончил и убрал газонокосилку назад, его одолели тревожные мысли. Он припомнил, что был кем-то другим, в каком-то другом месте. Тот другой человек был не в силах принять то, что с ним происходило. Тот другой человек вновь и вновь повторял: нет, этого не может быть.

Джейсон едва понимал, что делает. Что-то подтолкнуло его и он медленно дошёл до конца подъездной дороги. Там он остановился, поглядывая вправо-влево по улице, на знакомые дома, на имена на почтовых ящиках, знакомые по разноске газет. Когда он был маленьким ребёнком, то рыскал по всем задним дворам, раскрывая тайны зарослей кустарника за домами, которые все окрестные дети звали Джунглями.

Дома были тихими, улица пустынной.

И смутно знакомый человек снова повторил: — нет, этого не может быть.

Но Джейсон знал, что это просто есть, может такое быть или нет, что он сам тут, и развернулся и возвратился назад в дом, в свою комнату.

Наверное, он задремал. Когда Джейсон проснулся, были уже сумерки. Его ноги не совсем доставали до пола. Он соскользнул с кровати, потом быстро спустился в гостиную, включил телевизор и плюхнулся на пол, подперев голову кулаками. Сначала он смотрел «Одинокого Рейнджера», а затем «Рамара из джунглей»[27].

Кто-то ходил на кухне. Он услышал обычные кухонные звуки, а через некоторое время почувствовал запах жареной курицы.

— Джейс, кушать пора, — раздался голос.

Джейсон встал, щёлкнул выключателем и отправился ужинать. Он снова ел в одиночестве, но на сей раз накрыто было на двоих.

Наверху захлопнулась дверь. Над головой проскрипели половицы.