Переходники и другие тревожные истории

Второй этаж дома целиком отводился под «мансарду», размером в четыре комнаты. Тут находилось одно из величайших хранилищ ценностей в Соединённых Штатах, малоизвестное художественным критикам мэйнстрима, кроме ценителей причудливой смеси Лувра и гробницы Тутанхамона. Везде висели небольшие масляные картины, на каждой стене в каждой комнате, на дверях, в зале, в ванной, размером со шкаф. («Я подумываю о возможности расширения на потолок», говорил он практически каждый раз, когда я его навещал). Ещё больше картин стояло в коробках на полу.

Как обычно, Куилт неотступной тенью следовал за мной повсюду, пока я смотрел, отпуская свои неизбежные шутки про скидки, и спасение «почитателей» от билетов в галерею и налога с продаж. Затем он продолжил, как иногда поступал, философствованиями на тему de morbis artificium[15], сидячего труда художника и заболеваний, которые часто сопровождали такое существование.

За все годы я приобрёл три картины Джеффри Куилта, написанных маслом и теперь, в этот ветреный декабрьский вечер, отыскивая сделку повыгоднее, поверил, что нашёл четвёртую: в точности соответствующее сезону серое, но филигранное изображение показанной со спины призрачной фигуры в костюме, смотрящей из окна башни на то, что выглядело точно таким же зимним вечером, как нынешний.

Я достал её из коробки, где она стояла между двух других и показал Куилту.

— А, «Перемётный костюм». У него имеется история создания. Поистине ужасная история.

И снова он показался прислушивающимся. Потом он глянул на меня, ожидая знака продолжать.

— Я куплю картину, — сказал я, — лишь с непреложным условием, что эта история — неправда. Мне не нужна картина с дурной славой.

— Как у алмаза Хоупа[16].

— Да, вроде того.

— Тогда, боюсь, я не смогу продать тебе эту картину, — спокойно произнёс он. — Пойдём, в следующей комнате есть другие, которые могут тебя заинтересовать, новая серия, которую я назвал «Призраки живых».

Он указал на дверь. Но я не мог оторвать взгляд от призрачной фигуры. Должно быть, дело было в игре света, но спелёнутый мужчина (мне подумалось, что это мужчина), теперь казался меньше, сильнее подавленным тенями и обширностью комнаты, где стоял. Такая точка зрения могла возникнуть из-за дверного проёма и от величины комнаты, где стояла эта фигура, вглядываясь наружу, сквозь другую дверь или, может быть, большое окно, во… что? Отчётливы были лишь детали переднего плана: ободранная краска, пятна, прогнившие доски, показавшиеся из-под осыпавшейся штукатурки. Насколько я смог разобрать, в костюме стоящей фигуры не имелось вообще никакого смысла. Это было какое-то саваноподобное пальто, с некоторыми признаками смирительной рубашки, но с переизбытком ремешков и рукавов.

«Перемётный костюм» назвал он это.

— Теперь ты пробудил моё любопытство, — заметил я. — Ты должен рассказать мне эту историю.

— Что ж, расскажу, но лишь с непреложным условием, что ты купишь картину. Только так.

Он непоколебимо взирал на меня, пока не получил согласия — на что я пошёл с неохотой, поскольку более, чем чуть-чуть суеверен. Я вручил ему чек. Тогда мы спустились в кухню, он освободил два стула и мы сидели над бумажными стаканчиками светлого пива «Пабст Блю Риббон», пока он рассказывал мне, насколько автобиографичной была эта своеобразная картина.

— Вот половина причин, почему я хочу от неё избавиться, — заявил он. Именно тогда ветер просвистел по чёрному ходу. Этот звук ошеломил Куилта. Он опрокинул полупустую бутылку, затем поднял её, но не удосужился прибрать беспорядок, прежде, чем начать свою историю.

У меня имеется своя собственная небольшая аудитория [признался Куилт], состоящая из поклонников таких личностей, как я сам, которые собирают мои работы и мучаются, пытаясь установить со мной личный контакт.

Пять лет назад один друг, коллекционер моих работ, познакомил меня с богатым человеком, питающим огромный интерес к потусторонним феноменам. Спешу подчеркнуть — думаю, это важно — что я никогда не видел своего патрона в плоти. Я встречался с его посредниками, слугами, работниками или кем бы они ни были и несколько раз говорил с ним по телефону. У меня создалось впечатление, что он затворник, возможно, калека. Он предложил мне заказ. Сумма оказалась такой, что я не задавал слишком много вопросов. За эту непомерный гонорар мне следовало написать дом — его сельскую собственность в округе Честер. Само собой, с привидениями. Я подчеркнул, что моё произведение искусства вряд ли понравится при просмотре и это, видимо, лишь укрепило его уверенность, что он выбрал именно того художника.

— По состоянию здоровья, — сказал он, — мне следует избегать этой обители призраков. Но я чрезвычайно жажду узнать, каково это — там находиться. На видеозаписях, которые я уже делал, ничего необыкновенного; вы и не поняли бы, что это дом с привидениями. Я прогнал местного портретиста, который предложил работать по фотографии: он настаивал на том, чтобы завершить картину в своей студии. Возможно, он не смог ухватить — кажется, вы называете это так — аутентичную атмосферу того места, не находясь там всё время работы. Поэтому я выбрал вас, Джеффри Куилт — художника, который специализируется на тематике жуткого. Если вы согласитесь, то останетесь в доме и там же станете трудиться. На кухне будет запас пищи. Подключат электричество. Когда картина будет готова, позвоните мне. Телефон на первом этаже. Мой человек приедет за картиной в течение часа. Кроме того, хотя и не настаиваю, я был бы очень благодарен, если вы периодически будете мне звонить, чтобы описать ваши впечатления.

— Вы — человек, чьи интересы отражают мои собственные, — почти фривольно отвечал я.

Довольно мрачно он проговорил: — Послушайте меня. Если мы продолжим дальше, то вы должны согласиться на одно непреложное условие: дабы я был уверен, что вы не работаете по фотографии, мой сотрудник самолично доставит вас в дом и запрёт внутри. Десять тысяч долларов станут вашими, Джеффри Куилт, если вы смиритесь с такими условиями и если в конце вашего пребывания у вас появится завершённая картина.

Этот богач продолжил объяснять, что дом находится в отдалённой области («Никаких соседей на несколько миль в любом направлении») и что окна заколочены («Чтобы помешать вандалам!»).

Всё это, как минимум, заинтриговало меня. Подлинный дом с привидениями. В конце концов, это моё métier[17]. И, соглашусь, что работать по фотографии — значит загубить всё дело.

Я согласился. Мой патрон настоял, чтобы мы начали немедленно. Я принялся собирать сумки и художественные принадлежности. Полчаса спустя в дверь позвонили и там оказался ни больше, ни меньше, как человек миллионера в шофёрской униформе, но вскоре я понял, что он был не просто шофёром.

— Мой наниматель настаивает, что картина должна быть предельно реалистичной, — заявил этот парень. — Никаких добавлений. Никакого вымысла.

— Ну, разумеется, нет. Мне следует поддерживать репутацию. Подобно одному выдающемуся предшественнику, я рисую то, что вижу.

— …И срок завершения картины?

Я подстраховался. — Возможно, неделя. Если потребуется, то и дольше. Но, в любом случае, я должен настаивать на задатке.

Он сурово глянул на меня, но я был готов к этому. Он вытащил из кармана толстый конверт.

— Две тысячи пятьсот устроит?

Через несколько минут я ехал пассажиром в «Линкольн Континентал», проносящемся через пенсильванскую глубинку в сгущающихся сумерках. Мой спутник таращился на дорогу впереди, словно твёрдо решил притворяться, что меня не существует.

— Это безобразие, что ваш босс тоже не приехал, — сказал я. — Это и вправду похоже на таких, как он.

Водитель ничего не ответил.

— Я говорю, жаль, что меня не встретил ваш наниматель.

В ответе прозвучал едва сдерживаемый гнев. — Из-за своего недуга он неспособен путешествовать.

— Итак, на что же он тратит своё время?

Вены на его лбу вздулись, пока он обдумывал мой вопрос.

— Он исследует… тайны.

— То есть, как Эллери Куин и Шерлок Холмс?

— Сэр, если вы неспособны относиться к этому серьёзнее, чем показываете, мне придётся сказать моему нанимателю, что он неверно выбрал художника.

— Так, подождите, — сказал я. — Отлично, я — ваш человек. Просто хочется узнать, что вы называете тайнами?

— Вы не поймёте.

— Попытайтесь.

Он почти выплюнул это слово. — Гностицизм.

Это было безнадёжно. Ещё несколько раз за поездку я пытался поговорить с ним, но меня резко отбрили. Водитель оставался для меня абсолютной загадкой; его манеры, невозмутимые настолько, что невозможно описать и в то же время бесспорно неприязненные, были до крайности оскорбительны. Даже хуже того, в них не было смысла. Казалось, служба нанимателю почти стёрла его самого и оставшееся было не его собственной личностью, но продолжением начальника, теми частями внутреннего ума, которые скрывает внешняя оболочка обычаев и приличий. Казалось, само моё наличие поблизости непростительно вмешивалось в частную жизнь.

Пока мы ехали, сельская местность становилась всё пустыннее: покатые серо-коричневые склоны, ощетинившиеся засохшей кукурузой, редкие видавшие виды дома с обращёнными на запад окнами, слабо мерцающими последними бликами солнца. Декабрьский пейзаж и мрачные небеса послужили мне уроком, напоминая о постоянной смертности, о бренности всего.

Я обожал такие сцены. Я жаждал их изобразить.

Мы продолжали ехать под уклон по просёлочной дороге, пока наконец-то не прибыли, грохоча по гравию немощёного проезда; мы затормозили перед солидно выглядящим каменно-деревянным фермерским домом, окружённым молочаем.

Водитель помог мне с багажом. Мотор он не стал заглушать.

Я стоял в сгущающейся темноте и разглядывал то, что было куда большим, чем простым фермерским домом.

— Какая мешанина! — произнёс я вслух, глазея на жуткое сочетание архитектурных стилей: круглая башня с конической крышей (как аллюзия на замок или шато), широкий, однопролётный портик, поддерживаемый двумя парами колонн, закрученными и отделанными ещё тщательнее портика, с ещё более занятной смесью листовидных лиц, змей, неоколониальных тосканских колонн, романского возрождения с прусским оттенком: сумбурное, нескладное смешение. — Должно быть, архитектор подсел на что-то… Неудивительно для места с привидениями.

— Дом построили в 1892 году, — фыркнул шофёр, будто это что-то объясняло. Он запихнул ключ в замок, повернул. Открываясь, дверь заскрипела.

— Как только зайдёте внутрь, позвоните моему нанимателю.

— Я думал, он хотел лишь моих впечатлений, да и то в дополнение.

— Это — его особые указания, сэр.

Затащив внутрь свои принадлежности, я очутился в большой неосвещённой прихожей. Видно было немногое, но шофёр, с какой-то фамильярностью, щёлкнул выключателем.

— М-р Куилт, — провозгласил он, стоя в дверях. — Должен вам напомнить, что вы лишитесь заказа, если попытаетесь уехать самостоятельно. — (Тут, в первый раз, короткая любезная улыбка.) — В любом случае, уехать будет затруднительно, поскольку окна заколочены, дверь прочная и никаких инструментов нет.

В соответствии с нашим соглашением, он обшарил мой багаж и материалы в поисках фотокамеры. Наблюдая, как он это делает, я встревожился. — Что, если вспыхнет пожар?

— В ближайшем городе есть добровольная пожарная команда. Вы можете позвонить, потом добежать до башни, где имеется балкон или, пожалуй, можно выбраться на крыльцо, но только под крышей. Там и ждите. Будет несложным делом спустить вас при помощи лестницы.

— Вы когда-нибудь бывали там?

— Увы, этот вид лучше оценит кто-то, обладающий чувствительностью, как у вас или… моего хозяина.

Ещё одна странная грань этого странного типа — впервые в его голосе промелькнул оттенок сожаления. И впервые он назвал своего босса хозяином. Но дело слишком торопило меня, чтобы и дальше задавать вопросы. Довольный, что я не протащил контрабандой фотокамеру, он снова улыбнулся — насмешливо — а потом вышел наружу. Я услышал, как в замочной скважине повернулся ключ, а через минуту загрохотала отъезжающая машина.

Оставшись один, я предался восхищению мебелью и антикварным убранством. Бытует удобное, но ошибочное мнение, что, обладая вещами — книгами, сувенирами, картинами — мы можем так или иначе задержать течение времени. Сбережённая фотография кажется сковавшей сцену или любимого, как мошку в янтаре; она стоит себе на полке, никогда не исчезая. Думаю, именно так и поступил тот богатей. Возможно, он умирал от некоей необычной хвори. Поэтому он приобрёл дом, где не двигался поток времени, где пыль, запахи и проходящие часы оставались в предельном застое — тут.

Это было странной точкой зрения. Почти сразу я вытащил свой альбом и начал зарисовывать, пока блуждал по комнатам в нижней части дома: тут драпировка, там стул, снова гробоподобные напольные часы, которые уже давно перестали тикать. Я полагаю: Время — безмолвный помощник художника. Художник отступает и наблюдает время за работой; пока копятся карандашные черты, эскиз словно заполняется сам по себе. В каждом мгновении есть своя пикантность.

Зазвонил телефон. Я продолжал набросок, не обращая на это внимания. Вдруг звонок прекратился. Я встревожился лишь от внезапной тишины. Только тогда до меня дошло, что я на час опоздал со своим первым телефонным звонком.

За телефоном в простенке висело огромное зеркало. Бумажный листок с телефонными номерами был на стене у зеркала. Набирая номер, я передёрнулся от своего отражения — замечтавшегося человека, который не следил за временем, упиваясь болезненными грёзами.

На мой звонок наконец-то ответили. Отозвался надломленный голос, несомненно, моего патрона, но слабее обычного, бормоча что-то про опоздание на час и мою невоспитанность. Но его слова угасли, когда я задумался о важнейшем достоинстве этого особняка, о разлагающихся тут днях, словно опавшие листья, медленно превращающихся в жирный перегной часов.

— Я потерял счёт времени, — расслышал я в телефоне свой голос.

— Куилт! Расскажите мне, что вы увидели!

Я попытался описать сводчатую прихожую, спиральную лестницу, завивающуюся на второй этаж. Упомянул наброски, которые уже сделал. — Я ещё не заходил наверх, — добавил я. Потом рассказал о кухне, которая страшила лишь своей банальностью.

— Вы определили, где в доме дурное место?

Я пошутил: — Я сам — дурное место.

— А?….

— Везде в Аду я буду. Ад — я сам[18].

— Вы нашли его или нет? — настаивал он.

Уступив, я предположил, что дурное место может оказаться наверху. Мои наброски к настоящему моменту скорее походили на сейсмографические записи края без землетрясений: ни единого «толчка».

— Будет гораздо легче, — посетовал я, — если вы перестанете со мной играть и просто скажете, где происходили явления. — Я заметил позади шкаф, отражавшийся в зеркале.

— Как уже объяснялось, Куилт, я не желаю насаждать в вашем уме никаких предположений, которые могли бы вызвать предвзятость.

— Допустим, я на кухне. Напротив меня шкаф…

— Который должен быть наглухо запечатан.

— Вообще-то, дверца приоткрыта.

— Что?

Я подошёл к шкафу, волоча за собой телефонный провод. Пока я это делал, дверца распахнулась наружу, выпустив воздух, пахнущий давно запертой сырой землёй.

— Она открывается, — сказал я. — Теперь дверца открылась полностью. Это оно? Уже теплее?

— Нет. Держитесь подальше от этого шкафа, Куилт. Это приказ. Держитесь подальше. Запрещаю. Дверца может захлопнуться за вами. Её нельзя открыть изнутри. Вы можете задохнуться. Никто вас здесь не услышит.

Когда он это говорил, я слегка подтолкнул дверцу, чтобы та открылась побольше. Внутри показалось что-то, похожее на холщовый костюм, высовывающийся из чёрного портфеля. Я увидел на полу красочно разрисованную коробку.

— Дверца открылась полностью, — невинно промолвил я. — Это не коробка ли пастельных красок на полу?

— Закройте дверцу, Куилт. Закройте её прямо сейчас.

Я опустился на колени и открыл коробку. — Художественные принадлежности. И какой-то художницкий халат с капюшоном. Я никогда такого не видел.

— Джеффри, пожалуйста. Оставьте в покое этот шкаф.

Я вытащил комбинезон. Ткань была очень грубой, будто парусина. Одеяние пожелтело от старости, но ещё оставалось прочным. Ни в его назначении, ни в конструкции я сразу не разобрался. Там было множество застёжек, в таких местах, где не было смысла их размещать и ещё больше ремешков. Что самое необычное, капюшон не откидывался, чтобы позволить носителю оглядеться или хотя бы подышать свежим воздухом. У наряда, что я вытащил, на месте лица был сплошной металлический овал, встроенный в него, как тяжёлая, безликая маска.

— Вот это действительно странно, — протянул я. — Это вроде смирительной рубашки. Она очень старая…

— Чёрт вас подери, Куилт! Возраст этой вещи не имеет отношения к вашему заданию. Оставьте шкаф в покое и сосредоточьтесь на своей картине.

Именно тогда мной овладело почти необъяснимое стремление.

Пока из телефона изливались никчёмные предостережения — ворчание, угрозы и мольбы от, скорее всего, больного человека за много миль отсюда («Эти вещи — личная собственность. Они незаменимы. Вы не имеете права».) — мне показалось, что единственный возможный план действий — надеть этот комбинезон.

Я натянул его через голову. Меня захлестнул запах старого холста. И чего-то ещё, явственно отвратительного, вроде гниющего мяса. Ощущение от ткани тоже было довольно мерзким, сперва грубым, как металлическая мочалка, потом тёплым, мягким и упругим, как будто эта вещь — живая, как будто я очутился в огромной беззубой пасти, которая всё сильнее и сильнее сдавливала меня.

Я забился, пытаясь вдохнуть. Где-то, очень далеко отсюда, выкрикивал голос: — Уберите его, Куилт! Уберите его!

Телефонная трубка всё ещё оставалась у меня, в костюме, сумке, или где-то ещё.