Помоги проекту - поделись книгой:
Сенатор Тит Антоний привстал со своей скамьи:
— Очень интересно... Я не впервые это слышу. В каком-то из донесений Сенату о состоянии дел в провинциях уже было такое утверждение. Вспомнить бы, о какой из провинций шла тогда речь. Говорилось о том же самом: о том, что борьба с Империей усиливается и отношение к римлянам стало другим. Именно так и было сказано: ненависть какого-то иного порядка!
— Значит, причину надо искать не в провинциях, а в самом Риме, — заключил Клавдий. — Но я хотел бы, чтобы ты всё же рассказал подробнее, как собираешься действовать, Дитрих.
— Для начала, — проговорил тевтон, — мне нужно подробнее узнать историю прежнего исчезновения орла. А для этого встретиться с этим самым центурионом Элием. Далеко отсюда его имение?
— Совсем недалеко, — живо отозвался наместник. — Сколь я помню, оно примерно часах в семи езды отсюда. Езды верхом. Значит, ты, Зеленоглазый, доберёшься туда часа за четыре.
— И не подумаю, — решительно возразил Дитрих. — И не подумаю гнать коня ради лишней пары часов. Да ещё, если поеду прямо сейчас, прискачу в середине дня, когда добропорядочные ветераны-фермеры обычно объезжают свои угодья. Что же, искать Элия Катулла на пастбище или среди всходов пшеницы? Лучше поеду не спеша и буду как раз к вечеру.
Через некоторое время Зеленоглазый покинул триклиний и, обойдя просторный дом наместника, прошёл на широкий, обнесённый хозяйственными постройками двор, куда раб Клавдия Лаэрт, невысокий крепыш-галл, накануне отвёл коня приезжего. Как и положено, конь стоял, привязанный к яслям, с заложенным в них сеном. Дитрих с удовлетворением отметил, что Лаэрт не поленился вымыть его скакуна и даже аккуратно расчесать ему шерсть. А ведь он ещё подносил им с хозяином вино и фрукты, значит, был наготове. Правда, зов Клавдия раб мог услышать легко: задняя дверь триклиния выходила в просторный коридор, окна которого как раз смотрели на задний двор.
— Любишь лошадей? — спросил Дитрих раба, занятого в это время приведением в порядок упряжи хозяйской колесницы, отдельно сложенной на широкой деревянной лавке.
— Люблю! — тот широко улыбнулся. — А как их не любить, господин центурион? Они вон какие сильные, что бы им нас слушаться? Однако слушаются и привязываются к людям. Я с детства при лошадях, это сейчас вот старый, глупый раб Торий ухитрился сломать себе ногу, свалившись со скамейки, когда подвязывал на дворе лозу хмеля. Валяется на всём готовом, а я теперь не только управляюсь по хозяйству и за лошадьми слежу, но и по дому должен многое делать, женщины не справляются.
— Ты — потомственный раб? — задал Дитрих новый вопрос, скорее желая проверить свою наблюдательность, чем узнать ещё что-то о Лаэрте, обычно германец сразу видел, родился ли человек в неволе либо долгие годы медленно и мучительно привыкает к ней. У этого галла никакого недовольства своим положением заметно не было.
— О! — охотно подтвердил его мысль Лаэрт. — Ещё мой дед был рабом у отца господина наместника. Тот тоже был военный, а потом — государственный служащий. Жить у таких хозяев — одно удовольствие: кормят хорошо, если и получишь затрещину, так это только когда по делу. Сейчас вон полно развелось колонов[24], гляжу я на них и думаю: это сколько же у людей забот! И семена да саженцы вовремя купи, и землю подготовь под посев так, чтоб дала хороший урожай, и продать сумей с выгодой, а не то не заплатишь аренду, вот тебе и долги. А потом — раз так случилось, два, ну и плакала твоя землица! Нет уж, рабом быть куда лучше, куда выгоднее.
— И свободы не хочется?
— А что она мне, свобода-то? — удивился Лаэрт. — Если б можно было не работать, а так жить, тогда да, а то всё едино, да ещё и сам за себя отвечай! Не надо мне такой радости...
Дитрих, улыбаясь, поглаживал шею своего коня, который в это время довольно фыркал и ласково тянулся бархатными губами к его обнажённой ниже локтя руке. Рассуждения Лаэрта не были для Зеленоглазого новостью, большинство потомственных рабов так рассуждали, и хотя германец никогда не мог до конца понять этого, но в этих рассуждениях всё же заключалась незыблемая логика, с которой сложно было спорить.
— Сейчас поедешь? — спросил, подойдя сзади, наместник Квинт Клавдий.
— Да. Напою коня и поеду, — кивнул Дитрих.
— А ты что тут занялся упряжью? — сердито глянул Клавдий на своего раба. — Тебе в доме делать нечего? Ступай-ка!
Лаэрт удалился, что-то весело насвистывая, ужасно довольный тем, что с ним поговорил такой важный господин, какого он безошибочно определил в Дитрихе Зеленоглазом.
— Я очень надеялся, что ты согласишься поехать. — Голос и лицо наместника выдавали озабоченность, но он постарался улыбнуться: — И хвала Юпитеру, что ты сам того захотел!
— Как я мог не захотеть, если там, возможно, погиб, а возможно, нуждается в помощи мой друг? — удивился Дитрих.
И затем пристально посмотрел в лицо Клавдия:
— А почему ты так стремился отправить туда именно меня? Только из-за моего умения читать следы и ладить с бриттами?
— Нет. — Наместник оглянулся по сторонам, хотя подслушать их здесь никто не мог: окна коридора и комнат второго этажа, выходившие во двор, были далеко. — Нет, есть иная причина.
Зеленоглазый молчал, пристально глядя в лицо Клавдию. Тот не дождался вопроса и вновь заговорил:
— Я много слышал о том, как опасно связываться с друидами. Многие уверяют, что все без исключения друиды — колдуны и их колдовство лишает людей воли. Что ты об этом думаешь?
— Думаю, что уж точно не все! — усмехнулся Дитрих. — У нас, германцев, жрецы тоже любят заниматься всякими фокусами, но, как правило, это фокусы, и ничего больше. Что до друидов, то те ещё используют наркотики, а это бывает похуже колдовства, по крайней мере, на варваров действует безотказно. Однако очень возможно, что и колдуны среди них есть. Возможно, их даже не так мало. Они ведь из поколения в поколение учатся подчинять людей своей воле и своей власти, так что, вероятно, некоторые из них достигают в этом многого.
Клавдий слушал внимательно, слегка покусывая губы, будто его мучили сомнения. Когда Зеленоглазый умолк, наместник проговорил:
— Твои слова согласны с моими мыслями. Но мне говорили, — и тут он ещё понизил голос, — будто бы христиане, которые молятся распятому Богу, не подчиняются никакому колдовству — оно на них просто не действует. Так ли это?
В ответ Дитрих рассмеялся:
— Клавдий, ты думаешь, будто я скрываю свою веру? Да нет, если меня об этом спрашивают, я говорю всем: да, я христианин. Теперь ведь за это не преследуют. Почти не преследуют, а здесь, в Британии, так далеко от Рима, и подавно. Да если бы даже это и было по-прежнему опасно, мы не должны скрывать веру во Христа. Но вот насчёт того, как действует на христиан колдовство друидов, я ничегошеньки не знаю! А ты надеешься, что коль скоро я исповедую христианство, то останусь невредим там, где погибли другие?
— Надеюсь, — кивнул Клавдий.
И вновь Зеленоглазый усмехнулся своей особенной, то ли лукавой, то ли печальной усмешкой:
— Хорошо, постараюсь оправдать твои надежды.
Когда же наместник, попрощавшись с гостем, отвернулся и зашагал назад, к дому, Дитрих прошептал чуть слышно:
— И если ты прав, Клавдий, то буду надеяться, что остался невредим и кое-кто из двух когорт Девятого легиона. Надеяться и молиться, чтобы это было так!
Элий Септимий Катулл, отставной центурион шестой когорты Седьмого легиона, оказался крепким на вид мужчиной, почти одних лет с Дитрихом, ну, возможно, на пару лет старше. Он прихрамывал на правую ногу — её раздробило колесо вражеской колесницы во время жестокого боя. Это произошло возле одной из приграничных крепостей, где несла службу шестая когорта.
Сухощавый, даже поджарый, Элий был настоящим римлянином, хотя и прожил теперь уже большую часть жизни в Британии. Густой загар сельского жителя не добавил слишком много к его природной смуглоте, и серые глаза казались на фоне этой смуглоты совсем светлыми.
— Я знаю обо всём, что приключилось, — коротко сказал Элий Катулл, указывая своему гостю на кресло, поставленное возле невысокой ограды террасы. — Садись, отдохни с дороги. Ты голоден?
— Нет. Спасибо.
Дитрих уселся в кресло и посмотрел на раскинувшийся перед ним живописный вид: обширное поле, покрытое изумрудными всходами, а за ним — уже отцветший яблоневый сад. Неслышными шагами на террасу поднялась жена Элия, красавица британка, в вишнёвом платье и полупрозрачном покрывале, скользившем с тугого узла огненно-рыжих волос, сколотых на затылке тремя гребнями. Она принесла и поставила прямо на широкий парапет ограды высокий кувшин да пару глиняных стаканов.
— Подслащённая вода, — произнесла матрона[25] негромким мелодичным голосом. — Может быть, нужно было принести вина, а, Элий?
— Если только этого хочет наш гость. — Отставной центурион посмотрел на жену взглядом, в котором смешались нежность и гордость — он явно был всё ещё влюблён в женщину, с которой прожил более двадцати лет.
— Гость с удовольствием выпьет воды, — произнёс Дитрих и первым взял стакан. — Спасибо, госпожа.
— Спасибо, Лакиния! — поблагодарил жену Элий Катулл. — А теперь мы с гостем поговорим один на один.
Она кивнула и ушла, ступая всё так же тихо, так же гордо вскинув голову, украшенную венцом золотых волос.
Хозяин тоже глотнул воды и посмотрел гостю в глаза:
— Я знаю, что Девятый легион вновь утратил своё знамя вместе с легатом и двумя первыми когортами. — Элий придвинул ближе такое же кресло и сел напротив Дитриха. — И так же, как я ликовал когда-то, узнав, что легион моего отца всё-таки возрождён, так же теперь мне больно узнать о его новом поражении. Неужели древнее[26] проклятие и впрямь обрекло этот легион на уничтожение?
— Я не подвержен таким суевериям, — покачал головой Зеленоглазый. — Хотя и слыхал не раз, что во всей этой бесовщине есть какой-то смысл. Действительно, тёмные силы могут иметь власть над людьми, что тут и говорить! Но мне хотелось бы узнать от тебя, как и где ты со своим другом тогда нашёл орла?
Элий кивнул и очень подробно, очень толково рассказал своему гостю, такому же отставному центуриону, хотя тот и прослужил в армии в двадцать раз дольше, о путешествии, которое он предпринял двадцать один год назад со своим другом вольноотпущенником Крайком. Элий назвался знахарем, целителем глазных болезней и таким образом проник во враждебные Риму провинции. Они с Крайком исколесили всю Валенцию и затем — половину Каледонии, прежде чем случай привёл их в племя охотников, почитавшее своим тотемом рысь. Как и многие тамошние племена, эти бритты молились богу, которого именовали Рогатым. Во время одного из племенных праздников, праздника Молодой рыси, во время которого мальчики-подростки проходили посвящение в воины, Элий и Крайк увидели до того скрываемого в святилище племени орла Девятого легиона. Его вынесли на всеобщее обозрение под ликующие вопли бриттов. Позднее старый охотник, в доме которого друзья поселились, поведал историю о героической гибели последних воинов легиона, служивших под командой отца Элия Катулла. Юноши сумели проникнуть в святилище, похитили орла и, преодолев ещё множество препятствий, уйдя от множества опасностей, провезли свой трофей за Вал Адриана.
— Так я и думал, — сказал Зеленоглазый, выслушав ветерана. — Они действительно уже тогда хотели, чтобы орёл стал их оружием в борьбе против Рима. Но тогда они не знали, как это сделать. Боюсь, теперь они это знают...
— Ты хочешь вновь забрать у них орла? — В голосе Элия, до того говорившего совершенно спокойно, промелькнула дрожь.
— Если орёл существует, если Арсений не уничтожил его, чтобы не отдавать в руки врагов, то я его найду! — пообещал Дитрих.
На худощавом лице Элия Катулла промелькнула досада.
— Будь проклята моя хромая нога! — воскликнул он, и его пальцы, сжавшие ручку кресла, побелели. — Я когда-то надеялся, что постепенно это пройдёт, ну, или почти пройдёт, однако с годами она стала ещё сильнее донимать меня. А не то бы...
— А не то бы что? — спросил, прищурившись, Зеленоглазый, хотя хорошо знал ответ.
— А не то я пошёл бы туда с тобою!
— Не сомневался, что ты так скажешь, — тевтон улыбнулся. — Не сомневаюсь, что ты остался по-прежнему отважен и по-прежнему способен броситься под вражескую колесницу, а потом отправиться в логово врагов, чтобы снять позор со знамени, под которым сражался твой отец. Но на сей раз хромая нога действительно может тебе помешать.
— Знаю! — почти сердито воскликнул Элий. — Поэтому и не предлагаю себя в попутчики. Отправил бы с тобою одного из моих сыновей, но старшие двое служат в армии, оба центурионы. Один — в Египте, другой — в Македонии. А младшему только двенадцать, он сейчас на охоте, с моим приятелем ветераном Сервием Суллой, не то я бы тебя с ним познакомил. Впрочем, от этих парней тебе было бы не так много толка — они же не были там, за Валом.
— В таком случае, может быть, я пойду с центурионом Дитрихом?
Это спросил человек, только что поднявшийся по внешней лестнице на террасу и подошедший к Элию и его гостю почти так же бесшумно, как недавно это сделала Лакиния. Впрочем, Зеленоглазый прекрасно слышал эти кошачьи шаги, но не счёл нужным на них оборачиваться. Когда же прозвучал вопрос, германец обернулся.
Перед ним стоял мужчина, как и хозяин имения, лет сорока с небольшим, среднего роста, немного приземистый, загорелый, светловолосый и сероглазый, одетый в короткую тёмную тунику, подпоясанную плетёным ремнём. Ворот туники был широк, и под ним виднелись тёмные полосы татуировки, украшавшей грудь и плечи бритта.
— Ты — Крайк? — Дитрих спросил, не дав Элию представить своего друга. — Тот самый, что стал вторым спасителем легионного орла?
— Да, — улыбнулся Элий Катулл. — Это мой друг Крайк. Он разделил тогда со мною все опасности и все тяготы, и если бы не он, я не вернулся бы из-за Вала и не принёс оттуда орла.
— Если бы не ты, я бы всю жизнь оставался рабом, — спокойно парировал Крайк — Я — вольноотпущенник центуриона Элия.
— Получивший права римского гражданина за свой подвиг, — добавил Элий. — Если ты слышал обо мне, центурион Дитрих, то слышал и о моём друге.
— Это — Дитрих? Дитрих Зеленоглазый? — В голосе Крайка послышалось изумлённое восхищение. — О, мне много рассказывали о тебе, великий возница!
— Только бритты, которые едва ли не все умеют управлять колесницей, и ценят по-настоящему это моё умение! — рассмеялся Зеленоглазый. — Рад с тобой познакомиться, Крайк. Ты, кажется, сказал, что хотел бы пойти со мною за Вал?
Бритт кивнул:
— Если ты возьмёшь меня, я буду тебе полезен.
— Это может оказаться смертельно опасно.
Крайк пожал плечами:
— Тогда, двадцать один год назад, это тоже было смертельно опасно, но я же пошёл туда и вернулся живым вместе с моим другом. Или, по-твоему, я стал слишком стар?
— Не старее, чем я, — рассмеялся Дитрих. — Мне — сорок один. А тебе?
— Сорок два... Однако я бы дал тебе на десяток лет меньше, римлянин!
Зеленоглазый продолжал смеяться:
— Наверное, ты скорее льстишь, чем ошибаешься. Я выгляжу хотя и моложе своих лет, но, верно, уже не на тридцать. И, между прочим, я не римлянин. Нет, Крайк, дело не в том, что мы уже не мальчики. Дело в том, что, проезжая по вашему с Элием имению, я заметил играющих среди деревьев мальчугана и девочку, им лет этак тринадцать и пятнадцать. У них очень белая кожа, они уж точно не дети Элия Каттула, они бритты. Твои ребятишки?
— Мои. — В голосе Крайка послышались сразу гордость и печаль. — Я женился семнадцать лет назад. Жена родила мне сперва дочь, потом сына, но от вторых родов умерла. Вот мы и растим их сообща с Элием и его женой Лакинией. Но дети-то тут при чём?
Дитрих вздохнул:
— Хотелось бы, чтобы они были ни при чём, Крайк. Но о них надо думать. Если бы мы были так же свободны, как в юности... Я, кстати, свободен. А вот ты — нет. Я бы хотел взять тебя с собою за Вал. Но стоит ли бросать их, особенно раз у них нет матери? Думай сам.
— А что мне думать? — бритт ни на миг не заколебался. — У них есть не только я, но ещё Элий и Лакиния. Возьми меня, Зеленоглазый!
Тевтон глотнул воды, потом вновь бросил взгляд на возделанное поле и сад. Он впервые подумал, сколько сил вложили эти двое друзей в то, чтобы создать здесь, в выделенном ветерану Элию имении[27], такой вот уютный мир. В этом мире царили дружба и любовь, росли дети, вызревали добрые урожаи. Сам Дитрих никогда не тяготел к земле, и семьи у него не было, потому он не умел ценить таких благ, но сейчас испытал уважение к Элию и Крайку. Они действительно заслужили всё это. Но сейчас один из них готов был покинуть имение и вновь пуститься в опасный путь, притом с почти незнакомым ему человеком, ради их с Элием прежней мечты — возрождения злополучного Девятого легиона.
— Обдумай всё это лучше, — сказал Зеленоглазый. — Обдумай это лучше, Крайк, я не хочу потом корить себя в том, что ты погиб и у твоих детей будут только приёмные родители.
— Но это решать мне самому, — довольно сухо возразил бритт.
— Согласен.
В это время по лестнице вновь прошуршали шаги, однако то были шаги не человека. Крупными прыжками на террасу выскочил большой серый зверь и ринулся к Элию, слегка повизгивая и мотая из стороны в сторону длинным пушистым хвостом.
— Привет, Малыш, привет! — Элий Катулл запустил пальцы в густую шерсть на загривке зверя. — Где же ты пробегал целый день? Уж не охотился ли на уток возле озера? Ох, подстрелит тебя кто-нибудь из молодых охотников, которых сейчас здесь так много развелось! Ох, смотри, подстрелит, старый ты дуралей!
— Охотники, которым хватает глупости промышлять вблизи жилья и чужих имений, плохо стреляют и не попадут на ходу в волка! — усмехнулся Дитрих, любуясь матёрым красавцем. — Давно ты приручил его, центурион?
— Почти двадцать два года назад! — улыбнувшись, ответил Элий. — Это Крайк добыл на охоте маленького волчонка, мать которого он с охотниками застрелил. Мы его воспитали, и Малыш живёт с нами, как собака. Он и лает по-собачьи и, видишь, умеет вилять хвостом. Нравится?
— Прекрасный зверь! Жаль, его нельзя взять в наше путешествие — слишком много внимания привлёк бы.
— Да и староват! — Элий гладил густую шерсть, чесал шею Малыша, а тот повизгивал от удовольствия высоким, почти щенячьим голосом. — Тогда мы его тоже не брали. Действительно, путешествовать с волком — значит обратить на себя слишком большое внимание. Так ты берёшь с собою Крайка, а, Зеленоглазый?
— Беру — не беру! — Тевтон тоже погладил волка, нимало не боясь, что тот не оценит смелости чужака и тяпнет его за руку. Малыш тихонько зарычал, но не тяпнул.
— Что значит, беру или не беру? Крайк хочет туда пойти, и это его право. Мы пойдём вместе. Хватит тебе двух дней, чтобы завершить, какие надо, дела и собраться, а, Крайк?
— Хватит и завтрашнего дня! А пока, — сразу повеселев, воскликнул бритт, — отдохни в нашем имении, центурион Дитрих! Мы живём почти как дикари, но ванна у нас есть, найдётся приличная комната для отдыха. Вольноотпущенница Эгина приготовит тебе постель. Если сейчас ты не слишком голоден, то подожди: через пару часов будет готов отличный ужин — Лакиния печёт в очаге две пары уток и хочет приправить их черносливом.
Ужин действительно оказался роскошным. Кроме уток на стол были поданы сухие фрукты, прекрасно испечённые лепёшки, простые и медовые, вино двух сортов. Лакиния, которой гость явно пришёлся по нраву, сама за ним ухаживала, то подливая вина в его кубок, то подкладывая на тарелку что-нибудь из угощений, так что Элий в конце концов начал хмуриться и сердито поглядывать на жену.
— Впервые она так суетится вокруг незнакомого человека! — воскликнул отставной центурион. — Готов поклясться Сатурном, что ты заставил сердечко моей Лакинии биться быстрее, чем обычно, центурион Дитрих!
— Думаю, ты преувеличиваешь, Элий Катулл! — возразил на это Зеленоглазый. — Женщины всегда обращают внимание на тех, у кого громкая слава, так уж они устроены. Да и не только женщины — вот ведь и твой друг Крайк слыхал о моей славе возницы, хотя, думаю, сам отлично правит колесницей. Но слава, как праздничная одежда: красиво, и только. Славой восхищаются, но любят не за неё. Так что прекрати ревновать, не то я покину твой дом и отправлюсь ночевать в харчевню, а до неё ещё скакать по крайней мере час.
Поделиться книгой: