Вы будете как боги

А из остатков от того делает бога, идола своего, поклоняется ему, повергается перед ним, и молится ему, и говорит: „Спаси меня; ибо ты бог мой“.

Не знают и не разумеют они: Он закрыл глаза их, чтобы не видели, и сердца их, чтобы не разумели.

И не возьмет он этого к своему сердцу, и нет у него столько знания и смысла, чтобы сказать:

„Половину его я сжег в огне и на угольях его испек хлеб, изжарил мясо и съел; а из остатка его сделаю ли я мерзость? Буду ли поклоняться куску дерева?“» (Ис. 44:12–19).

Действительно, природу идолопоклонства нельзя было бы изобразить более резко: человек поклоняется идолу, которого не может видеть, и закрывает на это глаза, так что и сам не может видеть.

Та же идея прекрасно выражена в псалме 113: «Есть у них [идолов] руки, но не осязают; есть у них ноги, но не ходят, и они не издают голоса гортанью своей. Подобны им да будут делающие их и все, надеющиеся на них» (Пс. 113:15–16). Этими словами псалмопевец выразил суть идолопоклонства: идол мертв, и тот, кто его изготавливает, мертв тоже. Не случайно автор псалмов, который, вероятно, испытывал острое чувство любви к жизни, пишет несколькими строками ниже: «Не мертвые восхвалят Господа, ни все нисходящие в могилу» (Пс. 113:25).

Если идол – отчужденное проявление собственных сил человека, а способ соприкоснуться с этими силами – покорная преданность идолу, то, следовательно, идолопоклонство несовместимо со свободой и независимостью. Снова и снова пророки характеризуют идолопоклонство как самонаказание, самоунижение, а поклонение Богу – как самоосвобождение и освобождение от других[36]. Однако можно возразить, разве еврейский Бог не вызывает также страх? Это, несомненно, так, пока Бог остается самодержавным правителем. Тем не менее Авраам, хоть и испытывает страх, осмеливается бросить Богу вызов, а Моисей осмеливается спорить с ним.

Страх перед Богом и покорность ему все более и более уменьшаются по мере того, как в последующей традиции концепция Бога развивается. Человек становится партнером Бога и почти равным ему. Бог, конечно, остается законодателем, тем, кто награждает и наказывает, но его награды и наказания становятся не произвольными деяниями, как, например, решения Бога о судьбе человека в кальвинизме, они – результат подчинения человека нравственному закону или нарушения его, что не особенно отличается от безличной кармы в индуизме. Бог в Библии и в позднейшей традиции позволяет человеку быть свободным, открывает ему цель человеческой жизни, указывает дорогу, следуя которой можно достичь этой цели, однако не заставляет идти в том или ином направлении. Едва ли может быть иначе в религиозной системе, в которой, как я постараюсь показать в следующей главе, высочайшей нормой развития человека является свобода. Идолопоклонство по самой своей природе требует подчинения, а почитание Бога, напротив, – независимости.

Логическим следствием еврейского единобожия является абсурдность теологии. Если у Бога нет имени, говорить не о чем. Тем не менее любой разговор о Боге – т. е. вся теология – предполагает использование имени божьего всуе, более того, он провоцирует опасность идолопоклонства. С другой стороны, идолы имеют имена, они – вещи. Они не находятся в процессе становления, они закончены. Следовательно, говорить о них можно, более того, должно, потому что, не зная их, как можно избежать того, чтобы служить им по незнанию?

Там, где нет места теологии, я полагаю, что есть и место, и нужда в «идолологии». Изучение идолов должно показать их природу и природу идолопоклонства, оно должно идентифицировать различных идолов, которым люди поклонялись на протяжении истории, включая настоящее время. Когда-то идолы были животными, деревьями, звездами, человеческими фигурами. Они носили имена Баала или Астарты и были известны под тысячами других имен. Сегодня их называют честью, флагом, государством, матерью, семьей, славой, производством, потреблением и многими другими именами. Однако поскольку официально объект поклонения – Бог, сегодняшние идолы не опознаются как таковые, как реальные объекты поклонения. Поэтому мы и нуждаемся в «идолологии», которая изучала бы действующих идолов каждого данного периода, то, как именно им поклонялись, жертвы, которые им приносились, то, как это сочеталось с почитанием Бога и как сам Бог стал одним из идолов – на самом деле часто высочайшим идолом, благословляющим других. Действительно ли так велико, как мы думаем, различие между ацтеками, приносившими человеческие жертвы своим богам, и современными человеческими жертвами во время войн идолам национализма и суверенного государства?

Чрезвычайная важность, которая придавалась опасности идолопоклонства, нашла многочисленные выражения в еврейской традиции. Талмуд, например, говорит: «Тот, кто отвергает идолопоклонство, подобен исполнившему всю Тору» (Хуллин 5a). При позднейшем развитии традиции выражалось опасение, что даже религиозные акты могут превращаться в идолов. Так, один из великих хасидских учителей говорил: «Запрет на изготовление идолов включает в себя запрет превращения в идолов mitzvot () – религиозных актов. Нам не следует никогда представлять себе, что главная цель мицвы – ее внешняя форма, которой должно подчиняться внутреннее значение. Мы должны занять прямо противоположную позицию»[37].

«Идолология» может показать, что отчужденный человек неизбежно становится почитателем идола, поскольку обеднил себя, переведя свои жизненные силы в вещь вне себя, которой он вынужден поклоняться, чтобы сохранить какую-то часть себя и в конце концов сохранить свою идентичность.

Библейская и позднейшая еврейская традиции поставили запрет на идолопоклонство на такую же, а может быть, и большую высоту, чем почитание Бога. Совершенно ясно говорится о том, что Богу можно поклоняться, только если уничтожены все следы идолопоклонства не только в смысле поклонения видимым и известным идолам, но и когда исчезнут идолопоклонческий подход, подчинение и отчуждение.

Действительно, знание идолов и борьба против идолопоклонства могут объединить последователей всех религий и тех, кто никакой религии не исповедует. Споры в отношении Бога не только разделяют людей, но подменяют понятия реального человеческого опыта словами и в конце концов ведут к идолопоклонству. Это не значит, что последователи религии не должны продолжать исповедовать свою веру как веру в Бога при условии, что они очистили свою веру от элементов идолопоклонства, но человечество может духовно объединиться в отрицании идолов и тем самым слиться в неотчуждаемой общей вере.

Важность такой интерпретации роли теологии и отрицания идолопоклонства подтверждается одним из главных положений постбиблейской еврейской традиции – концепцией ноахитов, сыновей Ноя.

Чтобы понять эту идею, нужно постараться понять специфическую дилемму, стоявшую перед талмудическими мудрецами и их преемниками. Они не ожидали и даже не стремились к тому, чтобы другие народы мира приняли иудейскую веру. С другой стороны, идея мессианства предполагала постепенное объединение и спасение всего человечества. Должно ли это было означать, что к приходу мессии все народы примут иудаизм и объединятся в вере в одного Бога?

Как это могло бы произойти, если евреи будут воздерживаться от обращения других в свою веру? Ответ был найден в концепции ноахитов: «Наши рабби учили: „Семь предписаний были даны сыновьям Ноя: общественные законы для создания справедливых судов [или, согласно Нахманиду, принцип социальной справедливости], воздержание от богохульства [проклятий имени божьего], идолопоклонства, прелюбодеяния, кровопролития, грабежа и поедания плоти живого животного“» (Санхедрин 56a). Отсюда следует вывод, что задолго до того как Бог явил себя и даровал Тору на горе Синай, поколение Ноя уже было объединено общими нормами этичного поведения. Из этих норм обращает на себя внимание запрет архаического обычая есть плоть живого животного[38]. Четыре предписания касаются отношений между людьми: запрет кровопролития, грабежа, прелюбодеяния и требование создать систему правосудия. Только два имеют религиозное содержание: запрет на богохульство и отказ от идолопоклонства. Требование почитать Бога отсутствует.

Само по себе это неудивительно. До тех пор пока человек не обладал знаниями о Боге, как мог он его почитать? Однако все обстоит сложнее: если человек не знал о Боге, как можно было предписывать ему не богохульствовать и не поклоняться идолам? Исторически в отношении поколения Ноя эти два негативных предписания не имеют смысла[39]. Однако если рассматривать утверждения Талмуда не как историческую истину, а как этически-религиозную концепцию, тогда видно, что раввины сформулировали принцип, в котором «негативная теология» понимается не в том смысле, какой придавал этому понятию Маймонид, а именно как запрет богохульства и поклонения идолам, – это все, что требуется от сынов Ноя. Эта конкретная цитата из Талмуда говорит только о том, что два указанных предписания были важны для времен, предшествовавших явлению Бога Аврааму, и это не исключает возможности того, что после этого события почитание Бога стало обязательной нормой для всего народа. Однако в раввинской литературе может быть найдена и другая концепция, концепция «праведников в народах мира», праведных язычников (hasidei umot ha-olam ), указывающая на то, что это не так. Эта группа определяется как те, кто выполняет семь предписаний Ноя. Главное в этой новой концепции то, что говорится о них: «Праведные среди язычников имеют место в будущем мире» (Тосефта, Санхедрин, XIII, 2). Это «место в будущем мире» – традиционный термин, означающий спасение, обычно употребляемый в отношении всех евреев, живущих в соответствии с заповедями Торы. Легальную формулировку приводит Маймонид: «Язычник, который принимает семь заповедей [Ноя] и скрупулезно соблюдает их, есть „праведный язычник“ и получит долю в будущем мире».

Что же в конце концов означает эта концепция? Человечество для своего спасения не нуждается в почитании Бога. Все, что требуется, – это не богохульствовать и не поклоняться идолам. Так мудрецы разрешили конфликт между мессианской идеей о том, что все люди будут спасены, и неприязнью к привлечению прозелитов. Общее спасение не зависит от приверженности иудаизму, оно даже не зависит от почитания Бога. Человеческая раса достигнет благословенности при условии, что не будет почитать идолов и богохульствовать. Это практическое приложение «негативной теологии» к проблеме спасения и объединения человечества. Если людям удастся достичь единения и мира, то даже общее почитание единого Бога необязательно[40].

Однако разве не нелогично, что тем, кто не верует в Бога, запрещается богохульствовать? Почему считается добродетелью не проклинать Бога, если я в него не верю? Мне представляется, что это очевидное возражение упрощает вопрос в силу излишне буквального понимания. С точки зрения библейской и постбиблейской традиции нет сомнения в том, что Бог существует. Если человек богохульствует, он оскорбляет то, что символизирует концепция Бога. Если он просто не поклоняется Богу, на взгляд верующего это может быть следствием невежества и не означает нападок на концепцию Бога. Нужно также помнить, что в еврейской традиции богохульство обладает специальным значением нарушения мощного табу. Отказ от богохульства, по-моему, параллелен отказу от идолопоклонства: в обоих случаях человек избегает положительной ошибки, даже несмотря на то, что для деиста он в полной мере не воспринял истины.

Как мы видели, в еврейской традиции подражание действиям Бога заменило знание сущности Бога. Следует добавить, что Бог действует в истории и в истории являет себя. Эта идея имеет два следствия: во-первых, вера в Бога предполагает интерес к истории, а если использовать это слово в самом широком смысле, политический интерес. Этот интерес к политике ясно виден в словах пророков. В отличие от ученых Дальнего Востока пророки мыслят в исторических и политических терминах. «Политических» в данном случае означает, что они озабочены историческими событиями, влияющими не только на Израиль, но и на все народы земли. Более того, это означает, что критерии оценки исторических событий являются духовно-религиозными: справедливость и любовь. По этим критериям оцениваются народы, как индивиды оцениваются по их действиям.

Мы рассмотрели исторические причины того, что евреи дали имя «Бог» неизвестному, на которого обычный человек должен равняться, чтобы в полной мере стать человеком. Они довели свои рассуждения до того, что Бог перестал быть определяемым по каким-либо положительным атрибутам своей сущности. Место теологии заняли предписания правильной жизни – как для индивидов, так и для народов. Хотя логически следующим шагом должно было бы быть создание системы, где не было бы Бога, для выразителя деистически-религиозных взглядов это сделать невозможно без утраты своей идентичности. Тот, кто не может принять концепцию Бога, оказывается вне системы концепций, составляющих еврейскую религию. Такой человек, впрочем, может быть очень близок по духу еврейской традиции при условии, что задача «правильной жизни» станет его главной целью, хотя эта «правильная жизнь» будет представлять собой не выполнение ритуалов и следование специфически еврейским предписаниям, а действия в духе справедливости и любви в соответствии с современным образом жизни. Он оказался бы близок к буддистам и к тем христианам, которые, как аббат Пир[41], говорят: «Сегодня имеют значение различия не между верующими и неверующими, а между теми, кто проявляет заботу, и теми, кто равнодушен».

Прежде чем закончить эту главу, нужно рассмотреть еще один вопрос, уже возникший, возможно, у многих читателей. Если я определю сущность еврейской религиозной системы как imitatio dei[42] вместо теологии, разве не предположу я этим, что иудаизм – это, по сути, этическая система, требующая от человека справедливости, правдивости и сочувствия? Не является ли иудаизм этической, а не религиозной системой?

На этот вопрос существуют два ответа. Первый может быть найден в концепции halakhah ()[43], согласно которой человек должен действовать не только в соответствии с общими принципами справедливости, истины и любви, но и освящать каждое свое действие, пронизывать его религиозным духом. «Правильность» касается всего: следует произносить утреннюю молитву, благословлять пищу, любоваться океаном и первым весенним цветком, помогать бедным, посещать больных, не ставить другого в неловкое положение в присутствии посторонних.

Однако даже такое понимание халахи может толковаться как просто очень расширенная система «этической культуры». Все еще сохраняется вопрос, является ли иудаизм, несмотря на сильный акцент на глобальной этике, чем-то большим, чем этическая система.

Прежде чем обсуждать различие между этичным (хорошим) человеком и человеком религиозным, требуется в большей степени прояснить проблему этики. Важно провести различие между авторитарной и гуманистической этикой[44]. Авторитарная совесть (фрейдовское супер-эго) – это голос интернализованного авторитета, такого как родители, государство, религия. «Интернализованный» означает, что человек делает правила и запреты, налагаемые авторитетом, своими собственными и подчиняется им, как если бы он подчинялся себе. Этот голос он воспринимает как голос собственной совести. Такой тип совести, который также можно назвать гетерономным, гарантирует, что можно рассчитывать на то, что человек всегда будет действовать в соответствии с требованиями совести. Однако это становится опасным, когда авторитет требует злонамеренных поступков. Человек с авторитарной совестью видит свой долг в выполнении распоряжений авторитета, которому подчиняется, независимо от их содержания. Действительно, нет такого преступления, которое не совершалось бы во имя долга и совести.

Совершенно отличается от авторитарной (гетерономной) совести совесть гуманистическая (автономная). Это не интернализованный голос авторитета, которому мы стремимся угодить и которого боимся ослушаться, а голос нашей собственной личности, выражающий требования жизни и роста. Для гуманистической совести «добро» – все то, что способствует жизни, а «зло» – то, что мешает и уничтожает жизнь. Гуманистическая совесть – это голос нашей сущности, призывающий нас обратно к себе, призывающий нас стать тем, чем мы потенциально являемся[45]. Человек, совесть которого по преимуществу автономна, совершает правильные поступки, не принуждая себя подчиняться голосу интернализованного авторитета, но потому, что получает от этого удовольствие, даже если часто нуждается в практике следования собственным принципам, прежде чем сможет в полной мере наслаждаться своими действиями. Он не выполняет свой долг, подчиняясь авторитету, он – человек ответственный, потому что откликается на мир, частью которого является, как живое, внутренне активное человеческое существо.

Таким образом, когда мы говорим об «этичном» отношении по сравнению с «религиозным», очень много значит, говорим ли мы об исходно авторитарной или гуманистической этике. Авторитарная этика всегда несколько окрашена идолопоклонством. Я действую в соответствии с приказом авторитета, которого почитаю как обладателя абсолютного знания о добре и зле, авторитарная этика по самой своей природе этика отчужденная. Она представляет собой отношение, которое во многом противоречит позиции религиозного человека в смысле, который будет описан ниже. Гуманистическая этика не предполагает отчуждения или идолопоклонства, поэтому она не противоречит религиозным установкам. Впрочем, это не означает, что различия отсутствуют.

Если предположить, что установка, лежащая в основе еврейской традиции, выходит за рамки этики, то встает проблема, каков именно этот религиозный элемент? Простой ответ заключался бы в том, что этот элемент состоит из веры в Бога, в сверхъестественное высшее существо. В соответствии с таким взглядом религиозный человек был бы верующим в Бога и одновременно (как следствие его веры) являлся бы человеком этичным. Такое определение, однако, вызывает множество вопросов. Не основывается ли качество религиозности[46] полностью на мысленной концепции Бога? Следует ли из этого, что дзен-буддист, «праведный среди язычников», не может быть назван религиозным?

Тут перед нами встает центральный вопрос. Являются ли религиозные переживания неизбежно связанными с деистской концепцией? Я думаю, что нет, можно описать религиозное переживание как человеческий опыт, лежащий в основе и являющийся общим для определенных типов как деистической, так и недеистической, адеистической и даже антидеистической концептуализации. Различается концептуализация опыта, а не опытный субстрат, лежащий в основе разных концептуализаций. Такой тип переживаний особенно ясно выражается в христианском, мусульманском, еврейском мистицизме и в дзен-буддизме. Таким образом, если анализировать опыт, а не концептуализацию, то можно говорить и об адеистическом, и о недеистском религиозном опыте.

Остается эпистемологическая трудность. В западных языках нет слова для субстрата религиозного опыта такого типа, за исключением того случая, когда речь идет о деизме. Поэтому употребление слова «религиозный» оказывается двусмысленным и даже «духовный» немногим лучше, поскольку они имеют вводящие в заблуждение коннотации. По этим причинам мне представляется предпочтительным говорить по крайней мере в этой книге об x-переживании[47], как это принято в религиозных и философских системах, таких, как система Спинозы, независимо от того, включают они или нет концепцию Бога.

Психологический анализ x-переживания вышел бы далеко за границы этой книги. Однако чтобы кратко указать по крайней мере на некоторые из главных аспектов этого феномена, следует отметить:

(1). Первый характерный элемент – восприятие жизни как проблемы, как вопроса, который требует ответа. Человек без x-переживаний не испытывает глубокого или по крайней мере осознанного беспокойства по поводу экзистенциальной дихотомии жизни. Жизнь как таковая для него не проблема, его не тревожит потребность в решении. Он – во всяком случае, сознательно – удовлетворен, находя смысл жизни в работе, удовольствиях, власти или славе или даже как этичный человек в поступках, диктуемых совестью. Для него повседневная жизнь имеет смысл, он не испытывает боли от отчуждения от людей и природы, не имеет страстного желания преодолеть это отчуждение и найти возмещение.

(2). Для x-переживания существует определенная иерархия ценностей. Высшие ценности – это оптимальное развитие собственных сил разума, любви, сочувствия, мужества. Все жизненные успехи подчинены этим высочайшим человеческим (или духовным, или x-) ценностям. Такая иерархия ценностей не предполагает аскетизма, не исключает светских удовольствий и радостей, но делает светскую жизнь частью жизни духовной или скорее пронизывает светскую жизнь духовными целями.

(3). С иерархией ценностей связан и другой аспект x-переживания. Для среднего человека, особенно представителя материалистической культуры, жизнь является средством достижения целей, лежащих вне его личности. Этими целями являются удовольствия, деньги, власть, производство и распространение товаров и т. д. Если человек не используется другими для достижения их целей, он использует себя для достижения целей собственных; в обоих случаях он оказывается средством. Для человека с x-переживаниями целью является человек, никогда не оказывающийся средством. Более того, все его отношение к жизни таково, что на каждое событие он откликается с той точки зрения, помогает оно или нет его становлению как более человечного. Чего бы ни касалось дело – искусства или науки, радости или печали, работы или игры, – все, что происходит, есть стимул становиться сильнее и чувствительнее. Этот процесс постоянной внутренней трансформации, превращения в часть мира в процессе жизни есть цель, которой подчинены все другие цели. Человек – не субъект, противостоящий миру, чтобы преобразовать его, он составная часть мира и превращает свое пребывание в мире в повод для постоянной самотрансформации. Таким образом, мир (человек и природа) оказывается не противостоящим ему объектом, а посредником, с помощью которого он открывает собственную реальность и глубже познает реальность мира. Не является он и наименьшей неделимой частицей человеческой субстанции (атомом, индивидом), не является даже декартовским мыслящим субъектом. Он личность, живая и сильная в той мере, в какой перестает держаться за себя и откликается на окружение.

(4). Более конкретно x-отношение может быть описано так: это отказ от собственного эго, избавление от жадности и страхов, отказ от желания держаться за эго, как если бы это была неуничтожимая отдельная сущность, опустошение себя, чтобы получить способность наполнить себя миром, откликаться на него, стать с ним единым, любить его. Самоопустошение выражает не пассивность, а открытость. Действительно, если человек не способен сделать себя пустым, как сможет он откликаться миру? Как можно видеть, слышать, чувствовать, любить, если человек полон собственным эго, если человеком движет алчность[48]?

(5). X-переживание также может быть названо трансцендентным. Однако здесь мы сталкиваемся с той же проблемой, что и со словом «религиозный». «Трансцендентность» обычно понимается как трансцендентность Бога. Однако применительно к человеческому феномену мы имеем дело с выходом за пределы эго, с выходом из тюрьмы эгоизма и отстраненности. Воспринимаем ли мы это как трансцендентность в отношении Бога, зависит от концептуализации. Переживание по сути остается тем же самым, касается это Бога или нет.

X-переживание, деистское или нет, характеризуется редукцией, а в самой полной форме исчезновением нарциссизма. Чтобы стать открытым миру, чтобы выйти за пределы эго, нужно быть в силах уменьшить или вовсе отказаться от нарциссизма. Более того, нужно отказаться от всех форм кровосмесительной фиксации и от алчности, нужно преодолеть деструктивность и некрофильские тенденции. Нужно быть в силах любить жизнь. Нужно также иметь критерий, чтобы различать ложное x-переживание, коренящееся в истерии и других формах психического заболевания, и непатологические переживания любви и единения. Нужно иметь концепцию истинной независимости, нужно уметь отличать рациональный авторитет от иррационального, идею от идеологии, готовность страдать за собственные убеждения от мазохизма[49].

Из приведенных выше соображений следует, что анализ x-переживания переходит с уровня теологии на уровень психологии, а конкретно – психоанализа. Во-первых, потому, что необходимо различать осознанные мысли и аффективные переживания, которые могут выражать или не выражать адекватную концептуализацию. Во-вторых, поскольку психоаналитическая теория позволяет понимать те бессознательные переживания, которые лежат в основе x-переживания или, с другой стороны, противостоящие или блокирующие их. Без понимания бессознательных процессов трудно оценить относительный и часто случайный характер наших осознанных мыслей. Впрочем, для понимания x-переживания психоанализ должен расширить свои концептуальные рамки за пределы, очерченные Фрейдом. Центральной проблемой человека является не проблема либидо, ею является дихотомия, присущая его существованию, его отделенность, отчуждение, страдание, боязнь свободы, стремление к объединению, способность к ненависти и деструкции, способность к любви и единению.

Короче говоря, нам требуется эмпирическая психологическая антропология, которая изучает x-переживания и не x-переживания как экспериментальные человеческие феномены независимо от концептуализации. Такие исследования могли бы привести к рациональному установлению превосходства x-переживаний над всеми другими столь же методологически, как это уже сделал Будда. Может оказаться, что, если в Средние века имел место поиск доказательств существования Бога при помощи философских и логических аргументов, в будущем главный интерес будет представлять демонстрация исконной правильности x-пути на основе высокоразвитой антропологии.

Подведем итог главному направлению мысли, представленному в этой главе: идея единого Бога выражает новое разрешение дихотомии человеческого существования, человек может обрести единство с миром, не возвращаясь к дочеловеческому существованию, но благодаря полному развитию своих специфически человеческих качеств: любви и разума. Почитание Бога – это в первую очередь отрицание идолопоклонства. Концепция Бога сначала сформировалась в соответствии с политическими и социальными концепциями племенного вождя или царя. Затем этот образ развился в образ конституционного монарха, который обязан соблюдать собственные принципы: любовь и справедливость. Он становится безымянным Богом, в отношении которого никакие атрибуты сущности не могут быть определены. Бог без атрибутов, почитаемый «молча», перестал быть авторитарным Богом, человек должен стать совершенно независимым, и это значит – не зависимым даже от Бога. В «негативной теологии», как и в мистицизме, обнаруживается тот же революционный дух свободы, который характеризовал Бога восстания против Египта. Нельзя выразить этот дух лучше, чем процитировав Майстера Экхарта:

Что я человек —Так это я делю с другими людьми.Что я вижу, слышу,Что я ем и пью —Так и все животные это делают.Но то, что я есть я, – это только моеИ принадлежит мнеИ никому другому:Ни другому человеку,Ни ангелу, ни Богу,Если не считать того,Что я с ним един.Майстер Экхарт. Фрагменты

III

Концепция человека

Самое фундаментальное положение Библии в отношении природы человека гласит, что человек был создан по образу и подобию Бога. «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Быт. 1:26–27)[50]. Нет никакого сомнения в том, на чем делается упор. Употреблены два слова – «образ» и «подобие», а в следующей строке повторена та же идея. Библейский текст не только говорит о том, что человек создан по образу Бога, вскоре после этого выражается страх Бога перед тем, что человек сам может стать Богом. Этот страх явно высказан в Быт. 3:22–23. Адам вкусил от древа познания и не умер, как справедливо предрек змей, он стал подобен Богу. Только смертность отличает его от Бога. Созданный по образу Бога, подобный Богу, Богом он не является. Чтобы предотвратить их превращение в Бога, Бог изгоняет Адама и Еву из рая. Змей, сказавший: «Eritis sicut dei» («Вы будете как боги»), был прав.

То, что человек мог бы стать Богом, а Бог воспрепятствовал этому, является, возможно, архаической частью текста. Однако это не было устранено многочисленными редакторами, для чего у них должны были быть причины. Вероятно, одной из таких причин было желание подчеркнуть то обстоятельство, что человек – не Бог и не мог бы стать Богом, он может стать похожим на Бога, может Богу подражать. Действительно, идея imitatio Dei, приближения к Богу, требует предпосылки, согласно которой человек создан по образу Божьему.

В Библии эта концепция приближения к Богу выражена так: «И сказал Господь Моисею, говоря: Объяви всему обществу сынов Израилевых и скажи им: святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш» (Лев. 19:1–2)[51]. Если рассмотреть концепцию «святой» (kadosh – ), выражающую основное качество Бога, отделяющее его от человека, которое на примитивных этапах религии делало Бога табу и недосягаемым, становится ясно, какой важный шаг развития отмечен словами о том, что человек тоже может быть «святым»[52]. В книгах пророков, начиная с Амоса, мы находим ту же концепцию. Что человек должен сделать, так это обрести и практиковать основные качества, характеризующие Бога: справедливость и любовь (rahamim – ). Михей кратко сформулировал этот принцип: «О, человек! Сказано тебе, что – добро, и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим» (Мих. 6:8). В этой формулировке мы находим другую картину отношений между Богом и человеком. Человек не Бог, но если он обретает качества Бога, он становится не ниже Бога и ходит пред ним.

Та же идея подражания Богу находит продолжение в раввинской литературе первых веков после разрушения Храма. «Ходить всеми путями Его» (Втор. 11:22), «и прошел Господь пред лицем его, и возгласил» (Исх. 34:6), «Господь, Господь, Бог милосердный (rahum – любящий) и милостивый, долготерпеливый и полный добра и истины, милующий до тысячного поколения, прощающий беззаконие и отступничество и грех. Он очищает от греха и говорит: „И будет: всякий, кто призовет имя Господне, спасется“ (Иоиль, 2:32). Но как возможно человеку назваться именем Господа? Как Господь назван милосердным и милостивым, будь и ты милосердным и милостивым, одаривай каждого, не ожидая ответного дара; как Господь назван праведным, так и ты будь праведным; как Господь назван любящим, так и ты будь любящим»[53].

Как указывает Герман Кохен, качества Бога (midot – ), перечисленные в книге «Исход» 34:6, 7, трансформируются в нормы человеческих поступков. «Только проявления своей сущности, – говорит Кохен, – желает Бог открыть Моисею, а не саму сущность»[54].

Как пытается человек подражать действиям Бога?

Соблюдая заповеди Бога, его «закон». Как я постараюсь показать ниже, то, что называется законом Бога, состоит из многих частей. Одна часть, составляющая центр учения пророков, содержит правила, которые выражают любовь и справедливость. Освободить тех, кто в цепях, накормить голодных, помочь беспомощным – таковы снова и снова повторяющиеся нормы правильных поступков, которые проповедуют пророки. Библия и раввинистическая традиция применяют эти нормы в виде сотен специфических законов, от библейского запрета на взимание процента с займа до заповеди посещать больных, но не посещать больного врага, поскольку это могло бы его встревожить.

Это подражание Богу, такое же действие, как действует Бог, означает все большее сходство с ним и в то же время означает познание Бога. «Соответственно, знать пути Бога – значит знать и следовать на практике Его поведению в отношении человека, Его всеохватывающим принципам справедливости, беспредельной любви, любящей доброты и прощения»[55].

В еврейской традиции, от Библии до Маймонида, знать Бога и быть как Бог – значит подражать действиям Бога и не знать, и не рассуждать по поводу сущности Бога. Как говорит Герман Кохен: «Место существа занято действием; место причинности занято целью»[56]. Теология, можно также сказать, замещается изучением закона и рассуждениями о Боге на основании применения закона. Это также объясняет, почему изучение Библии и Талмуда было превращено в одну из важнейших религиозных обязанностей.

Та же идея выражена в раввинистической концепции, согласно которой нарушение закона означает отрицание Бога. Так, мы читаем: «Отсюда вы можете узнать, что те, кто одалживает деньги под процент Kofrin beikar, отрицают „фундаментальный принцип“»[57]. То, что верно для ростовщичества, верно и для лжи. Рабби Ханина бен Хакинай так комментирует Левитикус 5:21 («Если человек солжет на соседа»), говоря: «Никто не солжет на соседа, не нарушив „фундаментальный принцип“»[58]. Как указывает А. Бухер, «Создатель», «фундаментальный принцип», «давший заповеди» – это синонимы Бога[59].

То, что было описано до сих пор, представляет собой главное направление библейской и раввинской мысли: человек может уподобиться Богу, но не может стать Богом. Однако несомненно стоит отметить, что имеются высказывания раввинов, предполагающие, что различие между Богом и человеком может быть устранено. Утверждение, выражающее идею того, что человек может стать создателем жизни, каковым является Бог, может быть найдено в следующем: «Раба сказал: если праведные пожелают, они могут [благодаря жизни в абсолютной чистоте] стать создателями, потому что написано: „…но беззакония ваши произвели разделение между…“» (Ис. 59:2) [Раба понимает mavdilim () в смысле «произвести разделение». Если бы не беззакония, их сила могла бы сравняться с силой Бога и они могли бы создать мир.] Раба создал человека и послал его к рабби Зере. Рабби Зера говорил с ним, но не получил ответа. Поэтому он сказал ему: «Ты – создание магов. Вернись в прах» (Санхедрин 65b).

Другое талмудическое изречение говорит о том, что человек не способен быть Богом, но может стать равным Богу, разделив с ним владение миром. Интерпретируя строку из Книги пророка Даниила, где говорится о «тронах», Талмуд говорит: «Один [трон] был для него самого и один для Давида [мессии]: это взгляд рабби Акивы. Рабби Йозе возразил ему: долго ли будешь ты осквернять Шхина () [аспект Бога согласно утверждению, что человек сидит рядом с ним]» (Санхедрин 38b). Хотя впоследствии утверждалось, что рабби Акива интерпретировал два трона как представляющие милосердие и справедливость соответственно, взгляд, приписываемый одной из самых значительных фигур в иудаизме, согласно которому человек сидит на троне рядом с Богом, имеет огромную важность, даже если рабби Акива не выражает своими словами традиционный взгляд. Здесь человек (потому что в еврейской традиции мессия – человек и ничто, кроме человека) правит миром совместно с Богом[60].

Очевидно, что ни взгляд рабби Акивы, согласно которому мессия сидит на троне рядом с Богом, ни взгляд Рабы, согласно которому, если бы человек был совершенно чист, то мог бы создать жизнь, как Бог, ни в коей мере не являются официальными взглядами иудаизма. Однако сам факт того, что два величайших раввинских учителя могли высказываться столь «святотатственно», говорит о существовании традиции, связанной с главным направлением еврейской мысли: человек, хотя является смертным и раздираемым противоречиями между своими божественным и земным аспектами, тем не менее является открытой системой и может развиваться до уровня, когда он разделит силу Бога и его способность к творению. Эта традиция нашла прекрасное выражение в псалме: «Не много ты умалил его перед ангелами» (Пс. 8:6) – или богами: на иврите (elohim).

В том, что человек создан по образу Бога с возможностью развития, границы которого не определены, виден определенный план. «Бог, – говорит хасидский учитель, – не говорит „и это хорошо“ после сотворения человека; это указывает на то, что, если скот и все прочее были закончены после создания, человек не закончен». Именно сам человек, ведомый словом Божиим, переданным Торой и пророками, может развить свою врожденную природу в историческом процессе.

Каков характер человеческой эволюции? Ее суть заключается в освобождении человека от кровосмесительных[61] уз, связывающих его с кровью и землей, и обретении независимости и свободы. Человек, пленник природы, обретает свободу, становясь полностью человеком. Согласно библейским и более поздним иудаистским взглядам, свобода и независимость – это цели человеческого развития, цель действий человека – постоянный процесс освобождения себя от оков, связывающих его с прошлым, с природой, с кланом, с идолами.

Адам и Ева в начале своей эволюции связаны с кровью и землей, они все еще «слепы». Однако их глаза открываются после обретения знания добра и зла. Благодаря этому знанию изначальная гармония с природой оказывается нарушена. Человек начинает процесс индивидуализации и разрывает свои связи с природой. Действительно, он и природа становятся врагами, которые не могут примириться до тех пор, пока человек не станет в полной мере человеком. С этого первого шага разрыва уз между человеком и природой начинается история – и отчуждение. Как мы видели, это история не «падения» человека, а его пробуждения и тем самым начала его подъема.

Однако еще до истории об изгнании из рая (который символизирует материнское чрево) библейский текст, пользуясь несимволическим языком, заявляет о необходимости разорвать связь с отцом и матерью. «Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей, и будут едина плоть» (Быт. 2:24). Значение этой строки совершенно ясно: условием союза мужчины и женщины является разрыв изначальных связей с родителями ради достижения независимости. Любовь между мужчиной и женщиной возможна только тогда, когда кровосмесительные узы расторгнуты. (Раши также интерпретирует этот текст как запрет на кровосмешение.)

Следующий шаг в процессе освобождения от кровосмесительных связей можно найти в начале национальной истории евреев. Аврааму Бог велит порвать узы, связывающие его с домом отца, покинуть его и идти в страну, которую ему покажет Бог. Еврейские племена после долгих скитаний обосновываются в Египте. К связям крови и земли добавляется новое социальное измерение – рабство. Человек должен не только разорвать узы, связывающие его с отцом и матерью, но и те социальные узы, которые делают его рабом, зависящим от господина.

Идея, согласно которой задача человека состоит в постепенном освобождении от «первичных уз»[62], также выражается в некоторых основных религиозных символах и обрядах иудейской традиции: Песах, Суккот, Шаббат[63]. Песах – празднование освобождения из рабства, как говорит Хаггада, каждый должен почувствовать, будто он был рабом в Египте и получил свободу.

Маца, пресный хлеб, который едят в пасхальную неделю, есть символ скитаний: это хлеб, который пекли евреи, когда у них не было времени использовать закваску. Сукка (шатер) имеет то же символическое значение. Это «временное жилище», заменяющее «постоянное жилище», живя (или по крайней мере принимая пищу) во «временном жилище», еврей снова становится скитальцем, живет ли он в Палестине или принадлежит к диаспоре. Как маца, так и сукка символизируют перерезание пуповины, связывающей с землей. Шаббат как предчувствие полной свободы, будет обсуждаться в дальнейших главах.

Против нашего тезиса, согласно которому иудейская цель для человека – независимость и свобода, может быть выдвинуто возражение: Библия, как и более поздняя традиция, требует повиновения отцу, в Ветхом Завете непослушный сын сурово наказывается. Совершенно верно, что еврейская Библия пронизана требованием послушания, но следует заметить, что послушание совершенно отличается от кровосмесительной фиксации.

Послушание – осознанный акт подчинения авторитету, в этом отношении послушание противоположно независимости. Фиксация – это эмоциональные узы с человеком. Послушание обычно бывает сознательным, это скорее поведение, чем чувство, оно может иметь место, даже когда чувства в отношении авторитета враждебны и когда человек подчиняется без согласия с приказом авторитета. Фиксация как таковая обычно бывает бессознательной, осознанным является чувство любви или страха. Послушный человек боится наказания за неповиновение. Одержимый боится стать отвергнутым, если разорвет кровосмесительную связь. Исторически повиновение – это обычно повиновение отцу, фиксация – это связь с матерью, в чрезвычайных случаях такие «симбиотические» узы препятствуют процессу индивидуализации. Если в патриархальных обществах страх перед отцом более очевиден, страх перед матерью более глубок, и его интенсивность зависит от интенсивности фиксации на ней.

Различие между кровосмесительной фиксацией и послушанием авторитету требует дальнейшего прояснения. Под кровосмесительной фиксацией мы понимаем фиксацию на матери, на крови, на земле[64]. Кровосмесительная фиксация по самой своей природе есть связь с прошлым и препятствие для полного развития. Послушание в патриархальном мире библейской и более поздней иудейской традиции – это послушание фигуре отца, представляющей разум, совесть, закон, моральные и духовные принципы. Высочайший авторитет в библейской системе – Бог, законодатель, олицетворяющий совесть. В процессе развития человеческой расы не было, возможно, другого способа помочь человеку освободиться от кровосмесительных связей с природой и кланом, кроме требования подчиняться Богу и его законам.

Дальнейший этап в развитии человека позволяет ему обрести убеждения и принципы и таким образом со временем стать «верным себе», а не покорным авторитету. В рассматриваемый нами период – библейские времена – и во многие последующие столетия послушание и фиксация не только не являлись идентичными, но были противоположностями; покорность разумному авторитету есть путь, способствующий разрушению кровосмесительной фиксации на доиндивидуальных архаических силах. Помимо этого, покорность Богу есть также отрицание подчинения человеку.

Мы обнаруживаем это в споре Самуила с евреями, которые просили его позволения иметь царя (1 Цар. 8:5), где подчинение светской власти понимается как непослушание Богу: «Ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними» (1 Цар. 8:7).

Принцип, согласно которому человек не должен быть слугой человека, ясно высказан в Талмуде в законе, сформулированном Рабом, который говорит: «Труженик имеет право отказаться [от работы, т. е. объявить забастовку] даже в середине дня». Раба так интерпретирует эти слова: «Написано: „Сыны Израилевы – Мои рабы; они – Мои рабы“ (Лев. 25:55). [Это значит]: но не слуги слугам» (Бава Кама 116b). Здесь право труженика объявить забастовку без предварительного уведомления основывается на общем принципе свободы человека, который воспринимается как следствие исключительного подчинения человека Богу – таким образом, не человеку. Такое же заключение делается в раввинистических комментариях к закону, который гласит, что ухо еврейского раба должно быть проткнуто, если он отказывается от освобождения после шести лет рабства. Рабби Иоханан бен Заккай объяснял своим ученикам: «Ухо это слышало на горе Синай: „Ибо сыны Израилевы – Мои рабы“, и все же этот человек пошел и обрел другого господина, поэтому его ухо должно быть проколото, если он послушался не того, что слышало его ухо»[65]. Такие же рассуждения использовались вождями зелотов, самой радикальной националистической группы, в борьбе против римлян. Как сообщает в «Иудейской войне» Иосиф Флавий, Элеазар, один из вождей зелотов, сказал: «Мы давно уже решили не быть подданными ни римлян, ни кого-либо еще, кроме одного Бога, потому что Он один есть истинный и справедливый господин человеку»[66]. Идея рабской зависимости от Бога в иудейской традиции трансформировалась в обоснование требования свободы человека от человека. Власть Бога, таким образом, гарантирует независимость человека от человеческой власти.

Интересный закон содержится в Мишне: «Если [человек] потерял предмет и его отец потерял предмет, [то внимание] сначала уделяется его собственному; если его отец и его учитель – то сначала потере учителя, потому что отец привел его в мир, в то время как учитель, наставляющий его в мудрости, вводит его в следующий мир; но если его отец – мудрец, то первенство принадлежит отцу. Если его отец и его учитель [каждый несет] ношу, он должен [первым] помочь учителю положить ее наземь, а потом помочь отцу. Если его отец и его учитель оказались пленены, он должен [первым] выкупить учителя и затем – отца, но если его отец – мудрец, он должен [первым] выкупить отца, а потом – учителя» (Бава Меция, II, 11).

Процитированный здесь параграф показывает, как развивалась иудейская традиция от библейского требования послушания отцу к позиции, в которой кровная связь с отцом оказывается на втором месте по сравнению с духовной связью с учителем. (Интересно также отметить, что в отношении потерянной вещи собственные интересы человека преобладают над интересами его учителя и его отца.) Духовный авторитет учителя превалирует над естественным авторитетом отца, хотя библейской заповеди почитания родителей никто не отменял.

Цель развития человека – свобода и независимость. Независимость означает перерезание пуповины и способность быть в долгу за свое существование только перед собой. Однако возможна ли вообще для человека такая радикальная независимость? Способен ли человек осознать свое одиночество, не упав духом от страха?

Не только ребенок, но даже взрослый бессилен. «Против своей воли ты создан, и против своей воли ты рожден, и против своей воли живешь, и против своей воли умираешь, и против своей воли суждено тебе дать отчет Царю Царей Святому, да будет Он благословен» (рабби Элеазар ха-Каппар, Пиркей Авот, IV, 29). Человек осознает риски и опасности своего существования, но его защита недостаточна. Со временем его одолевают болезни и старость, и он умирает. Те, кого он любит, умирают раньше или позже его, и утешения нет в обоих случаях. Человек не уверен в себе: его знания фрагментарны. В своей неуверенности он ищет абсолюты, которые обещают уверенность и за которыми он может следовать, с которыми он может идентифицировать себя. Может ли он обойтись без таких абсолютов? Разве это не вопрос выбора между лучшими и худшими абсолютами, то есть теми, которые способствуют его развитию, и теми, которые этому препятствуют? Разве это не вопрос выбора между Богом и идолами?

Действительно, полная независимость – это одно из самых трудных обретений, даже если человек преодолеет свою фиксацию на крови и земле, на матери и клане, он опирается на другие силы, дающие ему безопасность и уверенность: на свой народ, свою социальную группу, свою семью, свои достижения, свою силу, свои деньги. Или он погружается настолько глубоко в нарциссизм, что не чувствует себя чужим в мире, потому что он и есть мир, ничего, кроме него и вне его, не существует.

Независимость не достигается просто непослушанием матери, отцу, государству и тому подобному. Независимость не есть то же самое, что непослушание. Независимость возможна только в том случае, если человек активно познает мир, привязан к нему и таким образом становится с ним одним целым. Нет ни независимости, ни свободы, если человек не достигает стадии полной внутренней активности и продуктивности.

Ответ Библии и позднейшей традиции таков: действительно, человек немощен и слаб, однако он – открытая система, которая способна развиваться до того момента, когда он станет свободен. Он должен быть послушным Богу, чтобы разорвать фиксацию на первичных узах и не подчиниться человеку.

Однако доходит ли концепция человеческой свободы до своих крайних проявлений – до свободы от Бога? В общем, это, несомненно, так. Бог, согласно раввинистической литературе, понимается как верховный правитель и законодатель. Он Царь над всеми царями, и те законы, которым разум не может найти объяснения, должны исполняться только потому, что так приказал Бог. Однако хотя это в целом верно, в талмудическом законе и более поздней еврейской литературе есть положения, указывающие на тенденцию к тому, что человек становится полностью автономным, даже настолько, чтобы сделаться свободным от Бога или по крайней мере иметь с ним дело на равных. Проявление идеи автономии человека может быть найдено в следующей талмудической истории.

«В тот день [при обсуждении ритуальной чистоты] рабби Элиэзер привел все возможные аргументы, но они не приняли их. Он сказал им: „Если галаха[67] согласна со мной, пусть это дерево кароб докажет это!“ Вслед за тем дерево кароб было вырвано из земли и отлетело на сотню локтей; другие утверждают, что на четыреста локтей. „Доказательство не может быть получено от дерева кароб“, – возразили они. Снова сказал он им: „Если галаха согласна со мной, пусть поток докажет это!“ Вслед за тем поток потек вспять. „Доказательство не может быть получено от потока“, – возразили они. Снова он убеждал: „Если галаха согласна со мной, пусть стены школы докажут это!“ Вслед за тем стены наклонились, словно падая. Однако рабби Йошуа упрекнул их, сказав: „Когда ученые спорят по поводу галахи, как смеете вы вмешиваться?“ Поэтому они не упали из почтения к рабби Йошуа, но и не выпрямились из почтения к рабби Элеэзеру. Так они и стоят, наклонившись. Снова рабби Элеэзер сказал им: „Если галаха согласна со мной, пусть доказательство придет с небес!“ Вслед за тем небесный голос воскликнул: „Почему вы спорите с рабби Элеэзером, видя, что во всех случаях галаха согласна с ним!“ Но рабби Йошуа поднялся и воскликнул: „Это не на небесах!“ Что хотел он этим сказать? Рабби Еремия сказал: „Раз Тора уже была дана на горе Синай, мы не обращаем внимания на небесный голос, потому что ты давно написал в Торе на горе Синай, что один должен склониться перед большинством[68]“. Рабби Натан встретил Илию и спросил его: „Почему Святой, да будь Он благословен, так поступил?“ Он засмеялся [с радостью] и сказал: „Мои сыны победили меня, мои сыны победили меня“» (Бава Меция 59б).

Улыбка Бога, когда он говорит «Мои сыны победили меня», является парадоксальным комментарием. Сам факт, что человек сделался независим и больше не нуждается в Боге, тот факт, что Бог побежден человеком, радует его. В том же смысле высказывается и Талмуд: «Характер смертного человека таков, что, когда он побежден, он несчастен, но когда Святой побежден, он радуется» (Песахим 119a). Действительно, это далеко от того Бога, который изгнал Адама и Еву из рая, потому что боялся, что человек сам станет Богом.

Хасидская литература полна примеров проявления того же духа независимости и даже вызова, брошенного Богу. Так, Лиценскер сказал: «Для Бога благодать, когда Его цаддиким [праведники] отвергают его»[69].

То, что человек может бросить вызов Богу с помощью формальной юридической процедуры, если Бог не выполняет своих обязательств, выражено в следующей истории:

«Однажды на Украине случился ужасный голод, и бедные не могли купить хлеба. Раввины собрались в доме „деда Сполера“ на раввинский суд. Сполер сказал им: „У меня есть иск к Господу. Согласно раввинскому закону, господин, покупающий раба-еврея на обозначенное время (шесть лет или до юбилейного года), должен обеспечивать не только его, но и его семью. Господь же купил нас в Египте как своих рабов, потому что он говорит: сыны Израилевы – мои рабы. Пророк Иезекииль объявил, что даже в изгнании Израиль – раб Богу. Поэтому, о Господь, я прошу Тебя следовать закону и обеспечить Твоих рабов и их семьи“.

Десять судей вынесли решение в пользу рабби Сполера. Через несколько дней из Сибири прибыл большой груз зерна, и бедные смогли купить хлеб»[70].

Тот же дух вызова в отношении Бога выражает и другая история.

«Бедняк пришел к рабби Радвиллеру и пожаловался на свою нищету. У Радвиллера не было денег, чтобы ему дать, но в качестве вспомоществования он утешил бедняка следующими словами „Ибо кого любит Господь, того наказывает“ (Притч. 3:12).

Его отец, Злотцовер Магид, присутствовал при этом и сказал своему сыну: „Воистину это недостойный способ помочь неимущему. Притчу следует понимать так: „Ибо тот, кто любит Господа, будет спорить с Ним“. Он должен молить: „Почему Ты заставляешь человека позорить себя, заставляя просить о помощи, когда в Твоей власти, о Господь, удостоить его иметь необходимое достойным образом?““[71].

Идея независимости человека выражена в следующих историях:

Сказал Бердичевер: „Мы читаем: „А надеющиеся на Господа обновятся в силе“ (Ис. 40:31)“. Это значит, что те, кто ищет Господа, отдают ему свою силу и получают в ответ от Него новую силу, чтобы служить Ему дальше»[72].

Или рабби Любавицер сказал: «В первый день празднества Бог зовет нас соблюдать день радости; на второй день мы взываем к Богу радоваться с нами. Первый день нам Бог заповедал праздновать, второй мы установили сами»[73].

Идея, согласно которой человек был создан по образу и подобию божьему, ведет не только к концепции равенства человека с Богом и даже свободы от Бога, она также ведет к основному гуманистическому убеждению в том, что каждый человек несет в себе все человеческое.

На первый взгляд, однако, может показаться, что Библия и позднейшая еврейская традиция придерживаются глубоко националистических взглядов, резко отделяя евреев от остального человечества по сути и по уготованной им судьбе. Разве израильтяне, «избранный народ», любимые сыны Бога, не превосходят все остальные нации? Разве не содержит Талмуд множество националистических и ксенофобских пассажей? Разве не были евреи в своем историческом существовании часто националистами, чувствовавшими себя выше язычников и проявлявшими клановость? Никто не может этого отрицать, это не нужно доказывать. Сама суть учения Павла и позднейшего христианства – стремление освободиться от еврейского национализма и основать «католическую» церковь, охватывающую всех людей независимо от национальности или расы.

Если мы рассмотрим эту националистическую установку, то может возникнуть искушение оправдать ее благодаря объяснению. В ранний период своей истории евреи были маленьким племенем, сражающимся с другими племенами и народами, и в таких обстоятельствах едва ли можно найти у них идеи интернационализма и универсализма. История евреев начиная с VII века до н. э. – это история маленького народа, самому существованию которого угрожали мощные силы, стремившиеся завоевать и поработить его. Сначала их земля была захвачена вавилонянами, и многие евреи были принуждены покинуть свою страну и переселиться в страну завоевателей. Через несколько столетий Палестина была завоевана римлянами, Храм оказался разрушен, многие евреи убиты, захвачены в плен и обращены в рабство, даже отправлять их религию было запрещено под страхом смерти. Еще позже, на протяжении столетий изгнания, евреи преследовались, подвергались дискриминации, уничтожались и унижались крестоносцами, испанцами, украинцами, русскими, поляками, а в нашем веке более трети еврейского народа было уничтожено нацистами. Не считая благоприятных периодов под управлением мусульман, даже при лучших правителях-христианах евреи считались низшей расой и принуждались к жизни в гетто. Разве не естественно, что у евреев возникла ненависть к их угнетателям, и ответная националистическая гордость, и клановость, которые компенсировали постоянные унижения? Однако все эти обстоятельства лишь объясняют существование еврейского национализма и не могут извинить его.

Впрочем, необходимо отметить, что подобные националистические установки, хотя и являются элементом библейской и более поздней еврейской традиции, уравновешиваются противоположным принципом – принципом универсализма.

Идея единства человечества нашла свое первое выражение в истории создания человека. Один мужчина и одна женщина были созданы, чтобы стать прародителями всей человеческой расы – точнее, огромных групп, на которые Библия делит человечество: потомков Сима, Хама и Иафета. Другое выражение всеобщности человеческой расы может быть найдено в завете, который Бог установил с Ноем. Этот завет совершен раньше, чем завет с Авраамом, основателем еврейского племени. Это договор со всем человечеством и царством животных, содержащий обещание того, что Бог никогда больше не уничтожит жизнь на земле. Первый вызов Богу, требование, чтобы он не нарушал принципа справедливости, брошен Авраамом ради нееврейских городов Содом и Гоморра, а не в интересах евреев. Библия предписывает любить незнакомца (нееврея), а не только соседа и объясняет это предписание так: «Ибо сами были пришельцами в земле Египетской» (Втор. 10:19). Даже в отношении традиционных врагов, идумеев, сказано: «Не гнушайся Идумеянином, ибо он брат твой» (Втор. 23:7).

Высочайшая точка всеобщности человечества достигается в пророческой литературе. Хотя в речах некоторых пророков содержится идея превосходства евреев как учителей и примера духовности над язычниками, обнаруживаются и другие высказывания, в которых роль детей Израиля как любимцев Бога отбрасывается.

Идея единства человечества находит продолжение в фарисейской литературе, особенно в Талмуде. Я уже упоминал концепцию ноахитов и «праведных среди народов».

Вот некоторые из многих других изречений Талмуда, выражающих дух универсализма и гуманизма:

«Сказано: рабби Меир часто говорил: „Прах для создания первого человека был собран со всех частей земли“. Рабби Осаии говорил от имени Раба: „Туловище Адама происходит из Вавилона, его голова из Израиля, конечности из других стран, его половые органы, согласно рабби Ача, из Акры ди Агмы“» (Санхедрин 38a-b). Даже хотя в изречении рабби Осаии земля Израиля описывается как давшая материал для головы человека, самой достойной его части, это не меняет сути первого и более общего высказывания, согласно которому тело человека было создано из праха со всех частей земли, т. е. Адам представляет все человечество.

Сходная идея высказывается в части Мишны, посвященной закону, утверждающему, что в случае убийства свидетели обвинения должны быть подвергнуты процедуре устрашения («устраши их»), чтобы они не лжесвидетельствовали против обвиняемого. При этом свидетелям сообщается, что значит казнь человека на основании их свидетельств. «Для того только, – говорится им, – был создан человек, чтобы учить тебя, что кто бы ни уничтожил единственную душу Израиля[74], Писание возлагает на него вину, как если бы он уничтожил целый мир. Тот, кто спасает единственную душу, рассматривается как спасший весь мир» (Санхедрин IV, 5).

Другой талмудический источник выражается в том же духе: «В тот час [когда египтяне погибли в Красном море], добрые ангелы желали пропеть песнь [хвалы] перед Святым, да будь Он благословен, но он упрекнул их, сказав: „Моя работа [гибель египтян в море]. Будете ли вы петь передо мной?“» (Санхедрин 39b)[75].