Помоги проекту - поделись книгой:
Доброе слово
Рассказ — весьма продуктивный жанр чешской литературы. Своими корнями он уходит в прошлое столетие. Возникновение и развитие чешского рассказа тесно связано с особенностями духовной и общественной жизни общества той поры.
Это было время безмерных страданий чешского народа, изнывавшего под ярмом Австрийской империи, и вместе с тем время активизации народных волнений, нередко перераставших в вооруженные восстания. Именно писатели-реалисты со всей страстью истинных патриотов, со всей силой художественного мастерства сумели запечатлеть в своих произведениях лучшие стороны национального характера, передать многовековую мечту народа о свободе. Яркими красками нарисовали они нарастающий протест чехов против политики германизации, направленной на то, чтобы любыми средствами вытравить из сознания народа память о былой славе и величии чешской нации, о его революционных традициях и высокой культуре.
Достаточно вспомнить Йозефа Каэтана Тыла, Божену Немцову, Яна Неруду, Сватоплука Чеха, Алоиса Ирасека, с которыми в литературу пришли не только прогрессивные идеи, новые темы и герои, но и новые средства художественной изобразительности, новые жанры. С именами этих писателей связаны также рождение и первые успехи чешского рассказа.
Гуманизм, гражданственность, оптимизм, обусловленные особенностями мировосприятия чехов и отличающие произведения лучших представителей литературного мира, — эти качества, как эстафету, приняли и продолжают развивать художники слова нашего века.
В период буржуазной Чехословацкой республики (1918—1939), когда чешская литература достигает небывалого расцвета, вызванного, с одной стороны, освобождением от пут трехсотлетнего германского рабства, а с другой — все возрастающей острой неудовлетворенностью писателей буржуазной действительностью, рассказ наряду с романом остается одним из ведущих литературных жанров, хотя облик его постепенно меняется, совершенствуется, усложняется. Вспомним искрящиеся юмором рассказы Ярослава Гашека и Карела Полачека, увлекательные рассказы Карела Чапека, проникнутые психологизмом рассказы Ярослава Гавличка или рассказы ярко выраженной социальной направленности Марии Майеровой, Ивана Ольбрахта, Юлиуса Фучика. Открывая новые для литературы тематические пласты и прежде всего — нарастающий социальный протест масс, становление классового сознания труженика, его приобщение к истории, рост антимилитаристских и антимещанских настроений, — писатели вместе с тем активно разрабатывали и новые формы их художественного отражения. Не случайно, что именно в то время особенно заметным стало тяготение к психологическому анализу, к активному авторскому самовыражению, о чем свидетельствуют и публицистическая взволнованность многих произведений и их сатирический пафос.
Опираясь на традиции, активно используя идейно-художественный опыт отечественной и зарубежной литератур, современные чешские художники вносят немалый вклад в дальнейшее развитие и обновление жанра рассказа. При этом традиции отнюдь не формально функционируют в их творчестве: они органически вливаются в их произведения, достижения прошлого вступают во взаимодействие с собственным жизненным опытом писателя, дополняют работу его творческого воображения. В конечном итоге традиции по-своему активно участвуют в процессе рождения нового содержания, способствуют обогащению всей образной системы произведения. Процесс этот закономерен, поэтому и развитие поэтики чешского рассказа идет в двух основных направлениях: обновление традиционных средств художественной выразительности — главным образом за счет изменения их функциональности, — и возникновение новых форм образности.
В первые послевоенные годы авангардная роль в чешской литературе принадлежала роману. Рассказ сначала занимал весьма скромное место в общей иерархии жанров. С тем большей благодарностью мы можем назвать тех, кто средствами «малого» жанра стремился передать богатый и разнообразный жизненный материал, в основном питавший в те дни «большую» прозу. Ян Дрда, Иржи Марек, Франтишек Кубка, Алена Бернашкова — все они шли тернистым путем освоения новых проблем, волновавших чехословацкое общество. Как и романисты, эти писатели, утверждая идеи социализма, рисовали картины антифашистской борьбы народа, первые успехи в создании нового общества, в формировании новых общественных отношений. И, что чрезвычайно важно, они не просто запечатлели облик современника, но убедительно показали перелом в его сознании, процесс приобщения к социалистическому строительству.
Наряду с романами Ю. Фучика, М. Пуймановой, А. Запотоцкого, Т. Сватоплука, В. Ржезача, Я. Отченашека, З. Плугаржа рассказы и повести Я. Дрды, И. Марека, Ф. Кубки, А. Бернашковой и др. по сути стали тем идейно-эстетическим фундаментом, на котором создавалась чешская проза последующих десятилетий.
После преодоления последствий кризиса конца 60-х годов литература Чехословакии вступила на путь дальнейшего и, как показало время, успешного развития принципов социалистического реализма. Не случайно, что на Учредительном съезде Союза чешских писателей его председатель, видный писатель Ян Козак подчеркнул:
«Социалистический реализм для нас — это возможность литературы реагировать на неустанно развивающуюся социалистическую действительность и обогащаться самой»[1].
Сейчас, с позиций 80-х годов, мы можем с уверенностью сказать, что чешская литература минувшего десятилетия, и особенно проза, — явление яркое, самобытное, значительное. Уже в его начале происходит оживление литературной жизни Чехословакии, возрастает активность писателей старшего поколения и одновременно растет мастерство молодых талантливых авторов; издается большое количество новых произведений.
Я. Козак, Я. Отченашек, З. Плугарж, Й. Кадлец, И. Марек, Я. Коларова, И. Кршенек, М. Рафай, В. Роттерова, Ф. Ставинога, Я. Костргун и многие другие — все они порадовали чешского читателя интересными книгами (впрочем, не только чешского, ибо с их произведениями имели возможность ознакомиться читатели других стран, в том числе и наши).
Что же представляет собой чешский рассказ наших дней?
Прежде всего, он отмечен неустанным поиском оригинальных путей освоения и художественного воссоздания тех глубоких и коренных перемен, которые произошли в чехословацком обществе и в сознании людей за последние три с половиной десятилетия, того огромного опыта и тех стремительных процессов, которые связаны с ломкой старого жизненного уклада, с построением социалистического общества. Он поражает нас многообразием и неожиданностью проблематики, жанрового содержания, сюжетных решений и стилей.
Рисуя эволюцию характеров героев, писатели по сути дела показывают движение истории, отражают важнейшие этапы и рубежи в жизни общества, путь, пройденный народом за последние пятьдесят лет. Так, судьба маленькой Анички из бедной пролетарской семьи (рассказ Я. Коларовой «Роза») соотнесена с историей народа, начиная со времен буржуазной республики в кончая сегодняшним днем. В своих произведениях Я. Коларова обычно с пристальным вниманием относится к миру детства, процессу духовного взросления человека. Положив в основу рассказа принцип контраста, Коларова противопоставляет благополучный буржуазный мирок молоденькой учительницы, от лица которой ведется повествование, жизни детей рабочей окраины, чьим уделом были нищета, болезни, побои. Вместе с тем учительница — это и олицетворение того прекрасного, светлого, чистого, без чего не может существовать человек. Не случайно ее образ сливается в воображении юной героини с представлением о розе — самом великолепном цветке, символе красоты. Получив возможность в условиях народного государства закончить образование, заниматься любимым делом, Аничка всю свою жизнь посвящает выведению нового сорта розы, который походил бы на образ любимой учительницы.
На социальную направленность произведений и одновременно на глубокий интерес к судьбе детей во времена буржуазной республики, к миру детства, полному маленьких и больших трагедий, невеселых улыбок и несбывшихся надежд, указывает название книги старейшего писателя, видного публициста и художника, соратника Ю. Фучика — Йозефа Рыбака «Уроки для босоногих», из которой мы предлагаем нашему читателю рассказ «Сверчок».
К «племени босоногих» принадлежит и герой рассказа Франтишека Ставиноги «Легенда о шахтерском Геркулесе», чья судьба органически вписывается в широкую панораму истории чешского народа. Это рассказ о «славной жизни и мужественной смерти» человека, прошедшего суровую школу жизни — от ученика пекаря, кузнеца, циркового артиста, шахтера до коммуниста-подпольщика.
Продолжая традиции Ю. Фучика, Ф. Ставинога уже в своей прозаической балладе «Как надо умирать», написанной в том же ключе, что, скажем, «Сотников» В. Быкова, воспел мужество и стойкость антифашистов, их героическую смерть. Сейчас, с дистанции времени, отчетливее видна значимость всей деятельности антифашистов. Поэтому не случайно Ф. Ставинога именует свой рассказ легендой, как бы подчеркивая тем самым все величие подвига народа, так же как не случайно один из талантливейших писателей — И. Марек, рассказывая о героизме лучших сынов Чехии, избирает форму апокалипсиса (рассказ «Маленькие истории из Апокалипсиса»).
Действительно, освободительная борьба чехов, события мая 1945 года стали историческим рубежом в жизни народа. И чем дальше от нас эти дни, тем больше мы понимаем, как велика их роль не только в жизни общества, но и в судьбе национальной культуры и литературы. Этим и объясняется неослабевающий интерес писателей к теме войны. О ней пишут представители различных поколений, творческих судеб и индивидуальных стилей. Это и те, с чьими именами связано рождение первых произведений о событиях тех лет (И. Марек), и писатели сравнительно молодые, которые еще недавно были дебютантами (Ф. Ставинога, И. Кршенек и др.). Однако если для первых война — пережитое ими самими, страницы их личной биографии, то для вторых — это быль, ставшая историей. Не случайно, что они подчас смотрят на прошлое сквозь призму современности, ведут разговор как бы с высоты прошедших лет, откуда многое видно более отчетливо или выглядит совсем иначе. А нередко события военного времени доходят до нас словно отдаленное эхо, мы слышим лишь их отголоски.
Это и неудивительно, ибо в центре внимания литературы остается прежде всего сегодняшний день страны, проблема современности, а это значит — проблема героя, его нравственного облика. Все больший интерес проявляют писатели к вопросам морали, вместе со своими героями стремятся они найти этические идеалы в современной действительности, получить ответы на сложные проблемы нравственного бытия современного человека.
Проблема нравственности раскрывается художниками не только в связи с войной и движением Сопротивления, но и в свете событий февраля 1948 года, когда остатки буржуазии в стране пытались вернуть Чехословакию на путь капиталистического развития. На всю жизнь запомнится маленькой Верушке (героине рассказа Я. Моравцовой «Порция мороженого») владелец кондитерской, щедро угощавший ее мороженым: он был одним из заговорщиков, готовивших расправу над активистами, в том числе и над ее отцом.
О тех, чей путь был не лишен ошибок и заблуждений, но кто в конце концов нашел свой «берег», вышел на нравственные позиции гражданственности, повествует рассказ совсем еще молодого писателя Петера Павлика «В поисках берега». Судьба героя довольно типична для своего времени. Не разобравшись в сути февральских событий, поддавшись буржуазной пропаганде, он в компании чуждых ему людей пытается покинуть пределы Чехословакии. Образ Йозефа ассоциируется у читателя с персонажем известного романа Я. Отченашека «Гражданин Брих», где талантливый писатель уже четверть века назад раскрыл проблему поиска человеком своего пути. Я. Отченашек не дает непосредственного изображения февральских дней. Мы не найдем их и у П. Павлика. У обоих исторические события вырисовываются сквозь призму эволюции характеров героев, их гражданского созревания. Вспоминая о той далеком времени, Йозеф как бы заново переживает прошлое, его рассказ тесно соприкасается с настоящим, сегодняшним днем.
В свете проблем социалистической морали, гражданственности пытаются писатели подойти и к изображению жизненной позиции человека в момент кризисной ситуации второй половины 60-х годов. Интересную трактовку эта тема нашла в романах Б. Ржиги «Доктор Мелузин», Й. Несвадбы «Тайное сообщение из Праги» и др. Не отстают в этом плане и «малые» жанры. Так, вскрыв истоки формирования нравственности Венцы Пейхи, Ярослав Секера (рассказ «Очищение») резко осуждает мещанина, который из последних сил пыжится, чтобы идти в ногу со временем, руководствуясь при этом лишь корыстными мещанскими интересами. Раскрывая характер героя главным образом в аспекте его общественной деятельности, писатель учит нас в любой ситуации, при любых обстоятельствах находить в себе мужество для того, чтобы оставаться самими собой, не кривить душой, не идти на сделки с собственной совестью.
Кстати, проблема мещанства, будучи одной из центральных в чешской литературе за последние полстолетия, и сейчас волнует многих авторов. Следуя совету основоположника пролетарской литературы С. К. Неймана, который еще в 30-е годы в книге «О кризисе нации» писал об актуальности данной проблемы для чешского общества и одновременно призывал художников безжалостно искоренять всяческие проявления мещанской психологии в сознании людей, писатели не только резко осуждают обывательщину, но и активно утверждают принципы новой морали. В этом мы можем убедиться, читая рассказы Франтишека Скорунки («И уснут в одиночестве…»), Павла Францоуза («Вьюга»), Карела Мисаржа («Как я устроил собственную жизнь»). Процесс духовной эволюции, формирования социалистической сознательности запечатлены в предлагаемых читателю рассказах Мирослава Рафая («Пробуждение») и Яна Костргуна («Бригада»).
Разрабатывая самые различные темы, чешские писатели никогда не забывают о проблемах, носящих общечеловеческий характер, актуальных для всех времен и народов. Человеческое счастье, извечное стремление к нему и право человека быть счастливым, пагубность равнодушия и черствости, их недопустимость в отношениях между людьми, ответственность людей друг перед другом и перед обществом — обо всем этом повествуют писатели ЧССР в своих рассказах.
Однако в литературе, как и в жизни, невозможно разложить все по полочкам. Как и сама жизнь, литература значительно богаче, разнообразнее и не поддается строго тематической классификации. Поэтому прежде всего важно вычленить главное, что определяет ее существо, ее стержень, ее дух на данном этапе. Главное для чешской литературы — «дела человеческие». А дела человеческие, как заметил в свое время В. Шукшин, — «они не выдуманы, вечно в движении, в неуловимом вечном обновлении. И стало быть, тот рассказ хорош, который чудом сохранил это движение, не умертвил жизни, а как бы «пересадил» ее, не повредив, в наше читательское сознание»[2].
Доброе слово
За деревней, на холме, который был гораздо выше холма с церквушкой, какие обычно встречаются в наших деревнях, стоял домик.
На таком месте у нас никто бы церковь не поставил, здесь разве что суд над ведьмами вершить пристало.
Но место было красивое.
Подножие холма заросло густой травой… Деревенские дети играли здесь, но всегда только внизу. Выше, где раскинулись кусты шиповника и терновника, никто не забирался. А туда, где шиповник переплетался с черной бузиной, и подавно. Там, в зарослях, и стоял этот самый домишко. Из деревни его совсем не было видно.
Деревенские любили смотреть, когда холм зацветал. Сначала черешня, за ней — терновник, а уж потом — груши. Деревья росли вперемежку. Люди сюда заглядывали, но гулять ходили в другие места.
Солнце здесь появлялось рано. Раньше, чем в деревне. Оно походило на мальчишку, который торопится к тете, и ему не терпится услышать, как она скажет, что он подрос за то время, пока они не виделись, и какой он стал красивый. Солнце походило на мальчишку, спешащего получить подарок.
Раннее утро… Птичка пискнет где-то и снова уснет. И деревья еще спят.
Но парень уже не в силах ждать. Он будит птиц и разгоняет их в разные стороны. Уже звенит веселый посев дня! Все пробуждается.
Только в домике до сих пор тихо.
Мальчишка топчется у порога, приглядывается, что тут нового. Бузина предлагает ему свои гроздья, похожие на булочки. Шиповник смеется, будто девушка после колкого поцелуя… и все в росе, а небо словно незабудка…
Восторг и радость наполняют молодое существо, и на какое-то мгновение паренек — вне себя от блаженства.
Потом он перескакивает дворик и идет вдоль стены к окну. Прижимается к нему: вставайте, тетенька! Это я, солнышко!
Терина проснулась и сразу сжала правую руку. Нащупала топорик. Все в порядке. Она чувствовала, что вообще все в порядке. Все. Ей было тепло-тепло. Но спать она больше не будет, выспалась всласть. Она улыбнулась чему-то в окне.
— Ну и дрыхли мы! — зевнула она во весь рот. — А теперь пора, пора вставать! Попируем сегодня!
Собаки живо попрыгали вниз с кровати. Только самый маленький, рыжий песик спал себе, в ус не дуя.
— Адольфик, — ласково обратилась к нему хозяйка, — а ты что?
Она осторожно высвободила левый локоть и положила русую голову на соломенный тюфяк.
— Вы только посмотрите на него, этакого ленивца.
Собаки подмигнули Адольфику, — он теперь один блаженствовал на целой постели, — и выстроились у двери.
Хозяйка встала, почесалась и шагнула навстречу белому дню.
Собаки носились во дворе, а она разглядывала небо. Его словно вымели, это небушко!
Птицы носились над бузиной, туда-сюда, к домику и обратно; она с изумлением наблюдала за их легкими перелетами. Вот принеслись куры, вытянув шеи.
— Кыш, бесстыдницы! Не кормить же вас теперь! Сами ищите, лапы-то у вас на что?
Двери скрипнули. А, барин выспался!
Адольфик побежал ей навстречу, но внезапно дернулся назад, словно о чем-то забыв. «Э, да у тебя лапки еще заплетаются!»
Песик поднял нос и улыбнулся. Его шкурка на солнце так и сверкала!
— Очень тебе идет этот наряд, Адольфик, — похвалила его Терина, и щуплый Адольфик взлетел вверх, словно белка. Но хозяйка не стала его ловить — пусть себе шлепнется на землю.
— Еще чего, — сказала она, — этак мы ничего не поспеем сделать, мой золотой… Тебе ведь известно, что сегодня мне нужно сходить за мясом!.. Пойдем, — произнесла она выразительно, — посмотрим, как они поживают там внизу.
Терина раздвинула заросли.
— У них туман, — улыбнулась она, — а у нас здесь солнышко. Да чего там… просто рай! — и обратила благодарный взгляд к небу.
Потом обошла дворик, обогнула крапиву, постояла над полюшком ромашек… Молодая бузина, как-то незаметно поднявшись у самой избы, уже начала доставать до крыши.
— Ну и силища у тебя! — одобрила ее Терина. — В один прекрасный день ты повалишь крышу, и дождик намочит мне нос!
Она склонила седоватую голову к кипенно-белым соцветиям.
— Вот это запах! Но мышам он придется не по вкусу. Можно было бы пожарить несколько цветов, мелькнуло у нее в голове, конечно, если только найду яйца…
Она заглянула во все места, где любили нестись куры, но обнаружила всего-навсего одно яйцо. Из-за одного яйца не станешь ведь растапливать печь. Она расколола скорлупу и выпила содержимое. Потом засунула скорлупки одну в другую и положила белую кучу возле дверей. Будь я воробышком, мне бы этого хватило.
Взяла метлу и раза два прошлась ею по двору, увидела ромашку, пробившуюся средь камней на пороге.
— Ты редкая гостья, — присев на корточки, она отвалила плоский камень, — и местечка тебе надо побольше…
Собаки в сенях обнюхивали сумки.
— Пора в дорогу, правда? — Она вытащила из сумки несколько грязных газет и принесла их в комнату. Половина помещения от пола до потолка была занята аккуратно сложенной старой бумагой.
Собаки почтительно поглядывали, когда она открывала шкаф. На внутренней стороне двери висело овальное зеркало, помутневшее от времени.
Взяв розовый платочек, хозяйка прижала его к глазам. Кровать и печка с длинной трубой и кипы газет сделались розовыми… Собаки стали похожи на поросят…
Она повязала платок на голову. А вот платье с волчьими маками. Она перекинула платье через спинку кровати. Кто ей принес его? Марванова? Нет, это подарок старостихи, от нее же и старое зимнее пальто, и серые ботинки. Но их она не наденет, ведь дождя нет. Наденет белые туфли, которые нашла в пепле… и бусы, розовые кораллы с ярмарки. Она принесла и четки, но четки не так красивы… Нет, платье она погодит надевать, рано еще. У торговки мясом в лавке сейчас толпы людей. Терине там пока нечего делать. Вот когда в лавке никого не будет, она и появится…
Собаки выбежали, пронеслись по зарослям. Идет кто-то. Лай не прекращался, она вышла во двор и раздвинула заросли. Сощурила глаза. Ага, секретарь! И… председатель, гм, гм, но собак она не отзовет…
Мужчины остановились. И собаки — тоже: встав в один ряд, подняли хвосты, короткими ножками уперлись в землю. Как солдаты, с гордостью подумала Терина.
Мужчины закурили. Однако стоило им сделать несколько шагов, как собаки снова сорвались.
— Чтоб вам пусто было, пустобрехи! — Председатель нагнулся взять камень.
Терина вышла из зарослей кустов. Собаки учуяли подмогу и залились пуще прежнего. Терина прикрыла глаза рукой, словно не узнавая пришедших. И хлопнула себя по лбу.
— Тихо! — прикрикнула она на собак, и они умолкли одна за другой. — Франтик, ну как тебе не стыдно! И ты, Марженка, туда же! С чем пожаловали, господа?
Секретарь передернул плечом, словно у него был выбит сустав.
— Ревматизм? Ревматизм? — спросила она с участием.
Он криво усмехнулся.
— А черную бузину вы пробовали? Не пробовали? А разве в прошлый раз я вам не советовала, когда вы приходили сюда из-за этого переселения! Нужно было меня послушаться. Да еще не поздно. Нарвите бузины, сколько сможете унести, а придете домой, обложите ею плечо и чем-нибудь завяжите, чтобы повязка держалась… Или на ночь, на ночь даже лучше. К утру полегчает, вот увидите. Бузина — всем лекарствам лекарство. Помните, господа начальники, перед ромашкой должно шляпу снять, а перед бузиной — на колени пасть!
Председатель запустил руку в нагрудный карман, где у него лежал протокол собрания районного народного комитета. В нем говорилось, что опять много жалоб на Катержину Кроупову. А еще там была рекомендация районного врача на перевоз Кроуповой в дом престарелых.
— Пани Кроупова, мы пришли по официальному делу…
— Проходите, проходите, — засмеялась она, — не стесняйтесь! — И, приподняв ветку, сама придержала ее, пока оба не очутились на дворе.
— Мы вам писали, — сказал секретарь, — вы получили наше письмо?
— Конечно, получила. А почтальона прогнала.
Секретарь вздохнул.
— Да вы оглянитесь вокруг, господа, — произнесла Терина с гордостью, — у меня все на воле, я никому жизнь не заедаю, — и она широко развела руками.
Поделиться книгой: