— Сейчас два. Без пяти минут…

— Можно, я за тобой зайду? В шесть часов…

— Можно.

…Расставшись с красивой девушкой Светой, Вадим шел дальше. Он шел, разглядывая улицу и разглядывая дома, но все это теперь меньше интересовало его, чем еще полчаса назад.

Он добрел до знакомого дома на улице Гоголя, на четвертом этаже которого, Вадим помнил, жил тогда — десять лет назад жил Костя Лопушинский.

Он вошел в подъезд, он поднимался по лестнице. Дыхание перехватывало. Ведь, столько лет прошло! Костя, наверное, постарел. У него, наверное, седые волосы и борода — тоже седая. Вадим, наверное, его не узнает.

Остановившись у когда-то знакомой и давно уже забытой двери, Вадим не решался. Он поднял руку, чтобы нажать звонок, но…

Стоп! Бред какой-то. Ведь, все это сон. Сон. И Вадим знает, что это сон. Нет ничего этого в действительности. Ничего нет. Нет девушки Светы, нет этой бутылки кубанского красного вина, нет этой коробки конфет. Даже и этого города — тоже нет. Нет этого подъезда. Этой двери. Этого звонка. Все это нереальные образы, игра воображения. Он лежит сейчас у себя дома, в своей торонтской квартире. Он лежит на диване, и ему снится сон, и все это — только лишь элементы миража, различные детали, из которых сон состоит. Надо проснуться. Надо проснуться. Надо сбросить с себя это странное, это нелепое наваждение…

Вадим уже хотел дернуться, сильно покачать головой, но…

Зато какой чудесный сон! И до чего все реально! Этот, вот, каменный пол, старый, раздавленный кем-то окурок в углу, окно, не очень чистое, обитая кожей дверь… Невозможно было поверить, что все это не существует в реальной действительности. И потом. Где и когда еще он сможет побывать в своем прошлом? В том ярком, цветном мире, который существовал когда, но потом растворился, умер, послужив фундаментом для настоящего — такого серого и такого безрадостно скучного. Мира того нет больше, его нет нигде, он сохранился только в движущихся картинках воспоминаний…

Вадим надавил звонок.

Вопреки его ожиданию, Костя совершенно не изменился. Совершенно. Он выглядел точно таким, каким Вадим его запомнил, каким Костя и был в тот вечер перед отъездом Вадима в Канаду, десять лет назад. Они сидели тогда до поздна, в этой вот самой Костиной квартирке, пили чай и красное вино. И разговаривали. Теперь Костя совершенно не удивился приходу Вадима, хотя и попытался сделать вид, что якобы удивился.

— О! Привет. — Сказал он. — Заходи.

Вадим шагнул внутрь. И квартира та самая. Вадим смотрел сейчас и узнавал каждую деталь, каждую мелочь. Вот этот покрывшийся темноватым налетом чайник, вот эта плебейская картинка на стене… Все тут осталось на своих местах. Все.

— Давай, проходи, — Костя деланно засуетился. — Усаживайся. Рассказывай, как там в этой твоей Канаде.

Вадим вздрогнул. «Вот оно как!» Он поставил на стол бутылку и коробку конфет. Костя улыбнулся.

— У меня там тоже кое-что имеется, — сказал он.

На столе скоро появилась бутылка водки, стаканчики, большая тарелка с разложенными на ней кусочками копченной колбасы и тонкими пластиками розовой ветчины. Рядом появилась другая тарелка, где расположился нарезанный хлеб. В третьей тарелке Костя разместил разрезанные дольки помидоров и огурцов. Закипел чайник.

Вадим помнил, что Костя живет один, с тех пор, как два года назад развелся. Периодически к нему сюда заходили самые разные молодые особы женского пола, но ни одна из них долго не задерживалась. Глядя со стороны, на беспорядочную половую жизнь Кости, Вадим думал о том, что сам он не хотел бы жить вот так. Вадиму и в двадцать лет хотелось жениться, а уж в тридцать…

— Ну так, как там, в Канаде?

Вадим покачал головой. Что ему ответить на этот вопрос? Попробовать пересказать десять лет своей непростой жизни?.. И Вадим, вдруг, почувствовал, что в нем просыпается тот самый двадцатилетний туапсинец, который когда-то, а именно десять лет назад, сидел на этой, вот, самой кухне, в Костином обществе, и пил водку. Поэтому он ответил коротко:

— В Канаде хорошо.

А хорошо ли? Пусть думает, что хорошо. Он сам никогда там не побывает. Вадиму захотелось спросить, а что нового здесь, в Туапсе, но он не стал. Что нового здесь могло произойти за такой фантастически короткий срок. Ведь, этот тот самый день, из которого Вадим когда-то уехал! Поэтому ничего здесь не произошло. Вообще ничего! И спрашивать нечего.

Костя молча разлил водку в стаканчики.

— Ну, давай, — сказал он.

— Давай. — Согласился Вадим.

Чокнувшись, они выпили. Потом Вадим начал рассказывать о Канаде. Он рассказывал о богатой, сытой, справедливой и счастливой стране — о той стране, в которой он никогда не жил и даже никогда не был. Он рассказывал ему о какой-то другой Канаде — сказочной и воздушной. Но Косте было интересно. Он слушал. И Вадим понимал — это и есть красивая неживая сказка, которой ему надлежит развлекать туапсинскую публику, и понимал он также, что рассказывает это он сейчас не для Кости — Косте Канада не нужна, ему хорошо и в Туапсе, и в Канаду он никогда не поедет, рассказывает это он сейчас сам для себя. Это ему, Вадиму, нужно было послушать утешительные рассказы о красивой и сказочной канадской жизни, и послушать их из собственных же уст, так как никому другому он бы никогда не поверил.

Допили водку, Вадим откупорил вино. А рассказы о красивой Канаде все текли и текли — Вадим сам не знал, когда он, наконец, остановится.

Но, в конце концов, надоело. Надоело, потому что Вадим уже переставал себе верить, начинал сам сомневаться в собственных рассказах. И, потом, захотелось сменить пластинку и начать жаловаться. А позволить себе жаловаться он не мог. Это бы сильно испортило всю эту благостную и безмятежную картину эмигрантской жизни Вадима.

Поэтому он решил, что пора уходить. И, наконец, пока он, вдруг, не проснулся и не вернулся опять в Торонто, пока он все еще тут, в Туапсе, надо хотя бы прогуляться по городу. Кто знает, когда и в каких сновидениях его опять занесет в этот такой забытый и такой родной город?

Вадим попрощался с Костей и направился к выходу. Он посмотрел на часы. Пять. Через час сказочно-красивая девушка Света из коммерческого лотка, где он покупал вино и конфеты, закончит работу. Через час.

И уже, открывая дверь старого подъезда, старого туапсинского дома на улице Гоголя, Вадим вспомнил. Ведь, Костя умер. Умер два года тому назад. Умер от сердечного приступа у себя в квартире, и пролежал там четыре дня, пока его не нашли. (Вадим узнал об этом, читая на интернете одну из краснодарских газет.)

Он остановился в дверях.

Он только что разговаривал с покойником, с мертвецом?..

Нет. Он разговаривал с образом, который ему нарисовало его собственное воображение. Он разговаривал с призраком, с гостем из своего далекого прошлого.

Вадим вышел на улицу. Солнечный свет ударил его по глазам. Пахнуло морем. И сразу же протрещал торонтский будильник.

Вадим проснулся.

Он полежал еще немного с закрытыми глазами, вспоминая увиденное им только что. Картины эти потрясли его своей яркостью, четкостью. Невозможно было поверить, что все это всего лишь несуществующие образы, изготовленые на заказ в каких-то дальних и таинственных закоулках сознания.

Вадим поднялся. Продолжая думать об увиденном, он уже автоматически, без всякого интереса выполнял все свои привычные, утренние процедуры: брился, принимал теплый душ, вытирался затем белым и пушистым полотенцем, чистил зубы вращающейся механической электрощеткой — новинка западной техники, облачался, уже будучи вымытым и побритым, в ежедневный и дорогой костюм для офиса. Все это было абсолютно реально, до надоедливости обыденно и сейчас совершенно не интересно. Вадиму хотелось обратно — туда, в мир фантастических образов и призрачных сновидений.

В офисе он увидел обычное ежеутреннее собрание. Здесь обсуждали самую свежую потрясающую канадскую сенсацию — переломленную ногу какого-то хоккеиста или, может быть, баскетболиста. Разговор этот так захватил всех присутствующих, что те, казалось, начисто позабыли от том, что в офис они пришли по другому поводу. Однако, когда большие часы на стене показали положенное для начала работы время, сотрудники, вдруг, как-то резко и одновременно прекратили обсуждение, дабы приступить к работе. Не забыв, правда, про обязательный утренний анекдот.

Сегодня это была история пьяного, который сидел в баре до самого закрытия, с большим трудом добрался домой, но вместо своей двери постучался в соседскую. Офисные стекла привычно задрожали от дружного громового хохота, некоторые сотрудники вытирали глаза, но Вадим, какой-то не по-обычному рассеянный сегодня, забыл про свою дипломатическую улыбку. Он только кивнул, обвел глазами хохочущих и отвернулся.

Усевшись за свой компьютер, он проверил e-mail. Там обнаружилось письмо от некой Яны. Та писала, что она «красивая и рыжая», далее — «согласна на безопасный секс при наличии машины и ежедневных выходов в русский ресторан».

«Ежедневных выходов… лесбиянка хренова…» — с отвращением проговорил про себя Вадим, стирая сообщение. Он подумал о том, что с удовольствием подкараулил бы эту рыжую Яну в ресторанном мужском сортире (если уж ей там так нравится) и окунул бы ее рыжей башкой в унитаз. И подержал бы с минуту (чтобы только не захлебнулась в этой родной стихии — надо еще из-за такой дряни потом в тюряге срок оттягивать!) Просто ради науки. На будущее. За подобное удовольствие Вадим был даже согласен отдать в виде штрафа две-три месячные зарплаты.

Больше ничего интересного не было. Вадим открыл туапсинский сайт.

Но и там ничего нового не произошло за минувший день. Сайт по прежнему расхваливал добрые дела и истинно христианскую душу директора одного местного предприятия Петра Ефимовича Егорченко, про которого Вадим знал (от всегда бывшего хорошо осведомленным в местной туапсинской жизни журналиста Кости), что тот — старый и опытный бандит (уголовники называли между собой Петра Ефимовича по доброму — «Батей»), и на службе у него состоят целые отряды наемных киллеров.

Вадим занялся работой: как обычно смертельно скучной, и как обычно смертельно необходимой.

В обеденный перерыв он сходил в индийский ресторан неподалеку, однако, мысли его были сейчас не о еде. Мысли его возвращались с странным и необычным сновидениям минувшей ночи. Вадим поедал тушенную курятину, обильно заправленную всевозможными индийскими специями, и продолжал вспоминать увиденные во сне картины.

Вадим шел по туапсинской улице. По улице Карла Маркса. За спиной остались площадь Октябрьской революции и памятник «Борцам за Власть Советов». Слева Вадим видел перед собой Магазин «Книги», а справа коммерческий киоск и девушку Свету за прилавком. Он посмотрел на часы. Без десяти минут шесть. Свете пора. И точно — она что-то складывала, что-то собирала; очевидно, закрывалась на сегодня.

Вадим остановился. Подойти к ней сейчас?.. А почему нет? Ведь, это сон, все происходит не по-настоящему. Какая ему разница? Чего и перед кем стыдится?

Вадим подошел ближе. Света узнала его и остановилась. Она улыбнулась. И замешкалась тут же — не знала, куда положить свернутый пакет с чем-то.

— Здравствуй. — Сказал Вадим.

— Здравствуй. — Ответила Света.

Они стояли и молча смотрели друг на друга. Вадим застыл на месте. Он видел сейчас только глаза Светы, ничего больше. Нереальный, фантастический блеск этих двух изумрудно-зеленых глаз в одно мгновение все поглотил собою. Детская сказка — прекрасная, как любовь, и старая, как жизнь, давно забытая, ожила, появившись откуда-то из темных коридоров памяти. Ощущение времени и пространства пропало начисто. Вообще, все пропало. Вадим не знал уже, сон это или реальность, не знал, Туапсе это или Торонто, не знал, какой теперь год, какой месяц и какой день. Он не знал ничего. Он видел только глаза этой сказочной, необыкновенной девушки. И не важно было уже, что здесь существует на самом деле, а что только нарисованно воображением. Вадим смотрел в эти ее глаза, и тут, вдруг, все напряженно сжалось в нем: таким жалким и таким бессмысленным ему показалось в это мгновение все его существование — эти десять лет, прожитые в сытом, разжиревшем от скуки Торонто, бессмыслица, десять паскудных лет — кусок жизни, бездарно выброшенный из окна на ветер; пачка листов пустой, графоманской рукописи, сожженной вчистую, так, что ничего не осталось от этих дурацких листов, кроме горького привкуса никому ненужного пепла.

Вадим сделал шаг и взял Свету за руки. Потом наклонился. И поцеловал. Сердце его забилось в это минуту настолько сильно, что он испугался проснуться. «Только бы не зазвенел будильник, — стучало в голове у Вадима. — Только бы не зазвенел сейчас этот тысячу раз проклятый торонтский будильник. Только бы он не зазвенел…»

Но будильник молчал. И сон продолжался.

— Я люблю тебя. — Сказал Вадим. — Света, я люблю тебя.

Света молчала. Она кротко и по-детски смотрела ему в глаза. Потом сказала тихо и неуверенно:

— Пойдем ко мне домой… Хочешь?

Вадим сидел на лавочке. На туапсинской лавочке. Света оставила ему адрес, и они договорились встретиться в девять у ее подъезда, когда дома не будет матери — та уйдет на фабрику, где она работает в ночную смену. Отец у Светы — моряк, и сейчас где-то плавает.

Вадим смотрел по сторонам и думал. Ему не хотелось в Торонто, ему хотелось остаться здесь. Но как это сделать? Это все — и деревянная лавочка, на которой он сейчас сидит, и зеленые пахучие кусты рядом с лавочкой, и теплый весенний воздух, и полоска синего моря на горизонте, и этот неповторимый приморский запах — запах разогретой солнцем травы с морским йодом вперемешку; всего этого не существует в реальности, как не существует и девушки Светы. И даже старого приятеля Кости — его тоже теперь не существует. Как переселиться в мир, которого нет? В мир, существующий только в воображении?

А, может быть, Вадим сделал ошибку — тогда в девяносто третьем? Может быть. Но что сделаешь теперь? Теперь уже ничего не сделаешь. Города, из которого он уехал тогда, нет больше. Того, который существует на его месте, Вадим не знает. Это уже другой город, в сущности.

Как вернуться в тот город? Как?..

Неприятным, назойливым треском заявил о себе торонтский будильник. Вадим проснулся.

Ему ничего не хотелось. Вообще ничего. Вадим автоматически встал. Принял душ. Побрился. Почистил зубы. Оделся. Вышел.

В метро он завернул в «Макдональдс» и купил завтрак. Жевал завтрак, сидя в вагоне, и смотрел, как галдит стая маленьких канадских аборигенов. Детишки вскакивали на сиденья с ногами и орали так, что не слышно было голос из репродуктора, называющего станции и без конца предупреждающего пассажиров о чем-то.

Вадим ни на что вокруг не обращал внимания. Он снова и снова воображал туапсинскую девушку Свету, ее лицо, ее глаза, ее губы…

На работе Вадим появился с небольшим опозданием. Сотрудники, видимо, уже обменялись свежими новостями и сейчас, стоя в коридоре, тряслись от смеха — очевидно, только что выслушали обязательный утренний анекдот. Вадим, не задерживаясь, проследовал к своему столу.

Он опять видел море, старый городской причал и сохранившийся от прежних времен нелепый памятник «Борцам за Власть Советов». Вадим шел и смотрел вокруг. Он взглянул на часы. Семь вечера. Куда идти? К Свете рано. Она ждет его в девять.

Вадим решил нанести визит Косте. Он заскочил в один из коммерческих магазинов, купил там бутылку кубанского вина «Мускат» вместе с коробкой каких-то конфет.

Потом он направился туда, где живет Костя — Вадим пересек старый дворик, заросший зеленью, подошел к потертому от непростой жизни подъезду серого здания на улице Гоголя и поднялся по каменной, пахнущей пылью, лестнице. Надавил звонок. Костя открыл.

— О-о… кого вижу… Заходи!

Вадим вошел внутрь, мучитительно и напряженно глядя по сторонам: он старался запомнить здесь каждую мелочь, каждую деталь — вечную в его памяти, но в действительности, увы, давно уже не существующую.

— Проходи. Я сейчас чай поставлю.

Вадим поставил на стол бутылку и конфеты. Присел. Он молча смотрел, как, прожжужав, вспыхивает спичка — забытый в Канаде звук, там все плиты давно уже стали электрическими.

В центре стола появилась тарелка с тонко нарезанными пластиками ветчины вместе с кусочками ярко-красного помидора. Появились стаканчики. Вадим откупорил бутылку и наполнил их вином. Открыл коробку с конфетами.

Закипел чайник. Костя достал две чашки и бросил в них по пакетику.

— Я ничего не понимаю, — сказал Вадим, отвернувшись. — Ничего не понимаю.

— Не понимаешь что? — Спросил Костя.

— Ничего не понимаю. Ты умер, давно умер… И ты стоишь тут передо мной и спокойно завариваешь чай. Как это может быть? Как это может быть, что я оказался в том самом городе, из которого я уехал десять лет назад. Я вижу город, которого нет больше. Его нет, нет нигде, а его его вижу. Я хожу по этому городу, общаюсь с людьми. Я пью и ем, я влюбляюсь в красивую девушку. И… ничего не понимаю. Не понимаю, что со мной происходит. Может быть, ты мне объяснишь?

Костя молчал. Он продолжал перемешивать ложкой чай. Казалось, он подбирал слова. Вадим ждал. Он сидел за столом и смотрел в стену. Так прошла минута.

— Ты видишь не людей, — наконец, сказал Костя. — И не город. Ты видишь образы. Образы из твоей памяти. Твоя память — это огромная копилка. Ты понятия не имеешь, как много всего там есть. Вся твоя жизнь, все то, что ты считаешь давно забытым и давно стертым прошедшим временем…

— То есть… — Вадим приподнялся на стуле. — Люди, которых я вижу в своем сне — все они существуют в реальности?..

— Или существовали когда-то. Иначе как бы ты их увидел?

Вадим опустился на стул. «Света… — прошептал он, — Света… Она существует?..»

— Но как это может быть? — Он повернулся к Косте. — Как? Людей, которых я встречаю здесь, в этом городе, я никогда раньше не видел! Или… я их просто не помню?..

— Ты их не помнишь. Ты их забыл. Но ты их всех видел когда-то. И в твоей памяти они сохранились…

Вадим шел по улице. Он шел и смотрел вокруг.

«Так, значит, просто память показывает мне мои старые, давно забытые мною, воспоминания. Так, как если бы показывала старый кинофильм… И я — кинозале. Точнее, не воспоминания, а вариации на тему когда-то мною увиденного.»

Вадим свернул с улицы Карла Маркса, попетлял после какими-то дворами. Темнело. Он посмотрел на часы. Без двадцати пяти минут девять. Света ждет его через двадцать пять минут. Через двадцать пять минут.

Он услышал выстрел. Потом — второй. Человек, спотыкаясь, выбежал из-за угла. Возникла рука с пистолетом. Пистолет застыл в воздухе — кто-то прицеливался… И громыхнул выстрел. Человек рухнул, разбросав руки.

Из-за угла появились четверо. Двое из них были в милицейской форме. Каждый из четверых держал в руке по пистолету.

— Готов? — Спросил один.

И тут он, повернувшись, увидел Вадима. Остальные трое, заметив, что тот смотрит куда-то, тоже повернули головы. Вадим бросился убегать. В спину ему громыхнуло сразу несколько выстрелов.