Помоги проекту - поделись книгой:
Его брат Василий, умер в прошлом году, перед Новым Годом. Очень жаль. Из двух братьев, он мне больше нравился. Брался и за разную работу, чем меня и привлекал. Постоянно экспериментируя, и не огорчаясь от неудач. Кроме самоваров, выпускал медную посуду, рукомойники и многое другое. Делал изделия и под заказ. Ещё в отличие от своего брата был намного более порядочным. Я бы лучше имел дело с ним.
Вспоминаю, что мне рассказывал полицейский Пётр Окунев. Он выяснял, по-моему, поручению информацию о родственниках Кологривова. Вот там и «всплыли» интересные факты, о братьях Ломовых. В 1840 г. Департамент мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов России предоставил право фабрике Василия Ломова ставить на вывесках и клеймах изображение Государственного герба «…за отличную выделку изделий, особенно самоваров…». Среди тульских самоварных фабрикантов Василий Ломов первым удостоился этого почетного свидетельства качества своих изделий. (Например, Иван Григорьевич Баташев право ставить герб и звание «придворного фабриканта» получил только через 15 лет, в 1855 г.) С этого времени Василий Ломов — признанный лидер среди тульских самоварщиков.
Но за последние десять лет его фабрика стала сдавать позиции, существенно сократив выпуск товаров. Конкуренты явно «наступали на пятки» и братья лихорадочно искали выход. Мнение у меня сложилось о Василии Ломове — как об умном обстоятельном человеке, не без житейской хитрости и ловкости. Успехи в торговле и производстве говорят за себя. Живущий тихо и избегающем всякого шума вокруг своего имени. А мнение об Иване, напротив — как о вспыльчивом, нетерпимом и не боящемся ни общественного мнения, ни неудовольствия властей.
Сейчас, со смертью Василия Ломова, в его доме идёт подковёрная борьба за его наследство, но не выходящая «наружу». Так, одни неопределённые слухи.
Размеры кузниц стали иметь важное финансовое значение после указа Тульского губернского правления 1831 г., где говорилось, что каждое каретное или самоварное заведение или иное, имеющее кузни, должны платить по три рубля за квадратную сажень за то, что производят смрад и пожароопасны. Сделано это было для того, чтобы принудить владельцев кузен переносить их на окраину города. Тогда акциз был бы меньше, Василий Ломов должен был платить за свои площади по сто тридцать восемь рублей в год. Ему, как рачительному хозяину, это не понравилось, и в 1835 г. он подал жалобу в губернское правление на «несправедливо взимаемые деньги за чернодельные кузни». Ломов жаловался на то, что дума через депутата Маликова взыскала с него двести семьдесят пять рублей за 1833 и 1834 гг., воспретила выдачу паспорта на отъезд из города и пригрозила взыскать столько же за остальное время. Купец указывал, что его кузня является «пожигательным горном» для пайки самоваров и деталей, поэтому не может быть приравнена к тем кузням, где куют и варят металл, и просил вернуть «неправедно взятые деньги». Действительно, после проверки правление приказало думе деньги вернуть, а фабрику Ломова внести в список тех заведений, которые платят акциз по пять копеек с сажени, кузни которых вынесены за город. Дума предоставила справку, что Ломов заплатил только за 1833 г. сто тридцать восемь рублей и более ничего, но фабрику его в такой реестр внесла.
Пример Ломова вдохновил многих: тут же в городскую полицию пришли прошения от купцов И. С. Ломова, Н. И. Черникова, П. М. Балашева, Г. Я. Сиднева, все самоварные фабриканты. Об исключении их фабрик из числа взимаемых по три рубля акциза. «…потому что их горны причислены к кузням по недосмотру депутатов Думы, призванных следить за правилами торговли и промышленности». Особенно ядовитым было прошение И. С. Ломова, что еще раз говорит об его характере: «…По приказу здешней городской полиции по отношению Градской Думы требуете вы с меня акцизных за кузню денег. На что имею честь объявить, что при доме моем, хотя и имеется самоварная фабрика, а при ней сделаны горны для пайки самоваров, но только таких кузен, кои бы приносили смрад и нечистоту, у меня нет, а потому взыскивать с меня показанных акцизных денег не следует, и я платить оных не обязуюсь… Посему… прошу сие мое объявление отправить в тульскую Градскую Думу и акцизных денег с меня более не взыскивать».
Заехали в большие арочные ворота с лепниной. Внутри располагалась настоящая усадьба, состоящая из нескольких зданий. Проехали к каменному двухэтажному жилому зданию, особняку Ивана Ломова. Встретил меня шестидесятилетний старик тепло, что меня сразу и насторожило. Обычно Ломов вёл себя не так дружелюбно.
— Проходите, Дмитрий Иванович, сейчас отличного чаю с мёдом попьём — стал распинаться Иван Осипович, тряся седой бородой.
После чая и общих любезностей перешли к сути вопроса, зачем я понадобился патриарху Ломовых.
— Я предлагаю Вам купить у меня часть леса в селе Медвенки в десяти верстах от Тулы — ошарашил он меня. Обычно я что-то им пытаюсь продать, а тут наоборот.
Вот это да? И с чего бы такая благотворительность? Конечно, заниматься благотворительностью, исполнять общественные должности было в обычае семьи Ломовых. Василий Сергеевич Ломов в течение трех сроков (9 лет) был церковным старостой Богородицерождественской церкви на Ржавце, затем старостой был его брат Иван. В 1831 г. в этом храме был закончен придел во имя Рождества Иоанна Предтечи, на сооружение которого братья Ломовы пожертвовали средства. Кроме того, В. С. Ломов в 1835 г. выделил значительную сумму на содержание студентов Санкт-Петербургского технологического института и воспитанников училищ коммерческого и торгового мореплавания, за что получил Монаршее благоволение.
Участие в благотворительных делах помимо хорошей репутации давало еще возможность избежать привлечения к хлопотным и недоходным общественным выборным должностям. Поэтому массовое участие купцов и купеческих детей в богоугодных акциях не всегда объяснялось их природной склонностью к благотворительности. А часто даже наоборот.
— Но вы, как я слышал, постоянно нуждаетесь в лесе. Строиться надумали. Территорию покупаете — продолжил увещевать меня Ломов.
Пока только пытаюсь, что-то там Обновин долго возиться. Надо узнать, почему у меня еще нет бумаг? Вспоминай, ну же…что тебе ещё рассказывали? Вспомнил.
С 1844 по 1848 между Иваном Ломовым и помещицей Кологривовой, уж не родственники «моего» Кологривова, происходили нешуточные баталии. Судебные и личные, по поводу спорной земли при селе Медвенка Тульского уезда, совсем не далеко от города. Ломов и Дарья Александровна Кологривова купили у г. Сахарова земли. Интересно, а за какие деньги купила земли Кологривова? О границах участка у них и зашёл спор, который в течение нескольких лет с помощью становых приставов, губернских землемеров, казённого лесничего и уездного суда пытались решить тяжущиеся. Доходило и до потасовок.
В 1844 г. Кологривова жаловалась исправнику, что сын Ивана Илья с двумя работниками пришли с пилами в её лес и выгнали оттуда её старосту и крестьян, грозились их побить, а о самой Кологривовой отзывались неприлично. Иван Ломов также жаловался на порубку пятьсот корней леса своего участка крестьянами помещицы. Землемер Васильев измерил участок, нашёл, что вся земля Кологривовой имеется в наличии и даже с излишеством. Кологривова подала апелляцию на решение суда и вновь жаловалась, что послала крестьян нарубить два воза хвороста для топки, а они встретили приказчика Ломова, который им это запретил и, призвав «шестьдесят человек фабричных», грозил всех перебить. И только в 1848 г. пакостное дело было закончено.
Сейчас все наблюдали за дочерью Ивана. «Душераздирающая» история случилась с Любовью Ломовой, племянницей Василия Сергеевича. Она вышла замуж совсем молоденькой в шестнадцать лет, по желанию и настоянию своего родителя Ивана Сергеевича, за купеческого племянника Александра Ивановича Трухина, родственника знаменитого купца-благотворителя Степана Ивановича Трухина. Но семейная жизнь у нее совершенно не задалась.
Утверждают, что сразу же после замужества Любовь с ужасом начала убеждаться в наличии душевной болезни супруга, которая проявлялась в том, что он бегал по комнате, кричал и размахивал руками, зажигал, где попало свечи и т. п. Опасаясь за свою жизнь, ожидая несчастного исхода от припадков Александра, сама Любовь начала страдать нервным заболеванием, так что отец решил забрать её от мужа и поселить у себя. Болезнь купеческой дочери продолжалась уже пять лет, и она была вынуждена жить у отца.
Злопыхатели же утверждает, что родители невесты настояли и выдали её за нелюбимого мужа. Брак был нежеланным. Событие брака только усилило антипатию к мужу, и в течение шести месяцев пребывания Любови Ивановны в доме, несчастный супруг боялся подойти к её спальне: его появление доводило страстно любимую им жену до нервной болезни. Такая грустная жизнь без сомнения могла повлиять на любого человека… Через шесть месяцев Любовь Ивановна самовольно выехала из дома к отцу, и с того времени муж не видал её. Разлука так его расстроила, что через два года он действительно помешался…. Пока что свидетельства разных сторон не особо противоречат — помешался ли Александр на почве отъезда супруги или зачатки душевной болезни проявлялись и раньше.
Зачем нам бразильские сериалы, тут сюжет закручен ещё сильнее. Почти по Пушкину. Кто-то явно перечитал Дубровского. Радует одно, что, не зная законов, я интуитивно выбрал место на окраине Тулы. Да и потом я пока ничего не произвожу, кроме идей. Но, законы надо знать.
Глава 7
— То есть вы хотите продать мне только кусок леса, разделяющую часть вас с Кологривовой? — вот в жизнь не поверю, чтобы он не знал о моём с ними конфликте.
— Да. А что тут такого? — удивился купец.
— А что там у вас ещё есть? — ну шустряк. Думает, что я малец, ничего и не соображаю. А мой «папенька» с такой малой потерей и смериться может.
— Там у меня медной заводик, но он не продаётся — тут же встрепенулся Ломов.
— А почему? Я готов купить у вас там всё. А вы тогда сможете выкупить долю в делах у брата — делаю невинное лицо.
— Вы это про что, Дмитрий Иванович? — теперь уже крайне подозрительно смотрит на меня купец.
— К сожалению, Василий Осипович, недавно умер — крещусь. — Вы же не успеете следить за всеми производствами. А насколько я слышал, ваши наследники, не очень хотят этим заниматься — намекаю я осторожно.
— Это все нехорошие слухи — теперь уже злиться купец.
— Но вы подумайте, Иван Осипович, о полной продаже своего участка в селе Медвенка — уже второе село с похожим названием. Но уже почти на окраине Тулы. В случае покупки, первое сразу же продам, а крестьян переселю сюда.
На этом мы собственно и расстались, а меня опять охватило не шуточное беспокойство. Он или дураком, меня считает, во что я не верю. Или как…? Понятно, что с Кологривовой надо что-то решать. Характер у неё такой же, как и у её братца, то есть сволочной. И мы явно с ней столкнёмся. Братца она мне не простит, если так сцепилась с Ломовым. Вот только с какого боку тут может встрять Иван Ломов? Вот это действительно, вопрос? Опять хочет чужими руками жар загребать?
Зато дома ждал сюрприз и хороший…но очень дорогой. Наконец-то доставили часть заказанного вооружения, но только от немцев и поляков.
Первым рассматриваю южно-немецкий баварский четырех ствольный двадцати трёх зарядный карабин. Произведенный в семнадцатом веке. Вот эта «дура». Да его часа два заряжать, причём очень аккуратно надо, и при этом ещё и сто один раз проверять. Разве, что для какой экстренной ситуации. Но что же, я сам виноват. Нечего было просить экстраординарное, яснее выражаться надо. Вот мне и привезли.
Второй экземпляр, ружьё Драйзе, под индексом — легкое капсульное ружье 1841 года. Нечего себе легкое. Предложенное в Пруссии в 1836 году линейное ружье Дрейзе, после тщательного испытания, было принято для пехоты под названием образец 1840 года. Применение унитарного бумажного патрона и скользящего затвора увеличило скорость стрельбы в четыре-пять раз, но подражания в других армиях долго не вызывало. Так как многие военные авторитеты скорострельность ружья признавали даже вредной и опасной. С точки зрения напрасной траты патронов и трудности в бою удерживать управление огнём в руках командира; заряжание с казны и унитарный патрон признавались полезными только в виду удобства заряжания, при стрельбе лежа, с коня, через бойницы, когда употребление шомпола было неудобно; все же внимание было обращено на вполне удовлетворительную обтюрацию. Поэтому во Франции, где Дрейзе начал свои работы прежде, чем обратиться к Пруссии, его ружье не было принято. В России, после испытания в 1850-х годах, ружья Дрейзе тоже были признаны неудобными.
То есть, наши вояки, его как-то добыли, помучились, а потом спихнули мне. За сколько мне их благодарность обошлась. Всего-то «несчастные» полторы тысячи рублей ассигнациями! Ой-ой-ой. Хотя опережающее явно своё время. Ничего, кое-что мы отсюда и позаимствуем.
Дальше две немецкие даги, одна с защитой кисти, вторая как кинжал. Надо обязательно научиться с ними и против них действовать. Великолепная вещь, жалко, что только такая дорогая. И железо на дагах очень хорошее.
Потом пошли валлонская шпага-меч, венгерско-польская гусарская сабля, сабля Баторовка и польская корабела.
Качество, всего оружия было очень хорошее, а цена еще лучше. Это меня очень расстроило, но деваться некуда, сам заказывал, пришлось платить.
В расстройстве от таких больших финансовых трат, долго не мог заснуть.
А на утро нас…вернее меня… обворовали. Гады. Поймаю, убью.
— Что Кеша, осиротели мы с тобой — соболь уже спокойно сидит на своём бревне и лакомится рябиной, которую я принёс. Смотрю на соболя и разбираю утреннее происшествие…
Я тут из себя «крутого строю», а какие-то наглые воришки на моём подворье ведут себя, как у себя дома. С…. Что, довыделывался? Думал, что тебе тут на руках носить будут? Счас.
Почему не забрали и соболя, для меня осталась загадка? Может рабочих рук не хватило? Кеша к себе и не сильно-то и подпускает. А зубки у него очень даже острые. Более или менее он ладит только со мной и Ванюшей. Вот и не захотели или скорее побоялись устроить шум? С другой стороны соболя у нас не водятся, а продать одну шкурку не так и просто. Тем более со следами ошейника, сразу привлечёшь внимание. Мех соболя поступает в основном с Сибири — раз. Нефрит, скорее тоже оттуда же — два. Серебро, в поясе у Кологривова, тоже похоже ворованное с сибирского рудника или с нелегального — четыре. На уральских рудниках сейчас за ним очень строго смотрят. Мужика, у которого я нашёл камешек, так и не опознали — пять.
Воры были очень осторожные и очень хорошо технически «подкованы», что говорит об их профессионализме. Явно проделывали такие штуки, и не один раз — шесть.
Как же всё запуталось. Вздыхаю. Или это звенья одной цепи? Всё может быть. Если поймаем, спросим…обязательно и не раз.
Воры увели три лошади, три коровы и телёнка. Больше всего мне было жалко Звёздочку. Привык я к ней, а она ко мне. Мои успехи езды на лошади оставляли пока ещё желать лучшего. Да, чему-то я научился, но вот очень сомневаюсь в своих возможностях на длительный переход. Значит надо делать…тачанку, типа ландо, которые поставляют в Россию от немцев. Но немного другую, небольшую на двух человек и немного груза. Она должна пройти по узким дорогам, а в случае чего мы смогли бы перенести её на руках. Коляску должна резво тащить одна лошадь. Эх, сколько сразу всего навалилось с этим б…ограблением…
А началось всё утром. Прибежал в дом сосед Трофим с круглыми глазами и всколоченными волосами.
— Там, там…коров нет, лошадей нет — только и смог вымолвить он.
Пошли смотреть. Дверь в сруб, который был рядом с конюшней, и в котором жили Семён с Фатеем, была подпёрта бревном. Отпёрли. Внутри сруба какой-то сладковатый запах. Вот не пойму, что он мне напоминает? Фатей с Семёном, похоже, спят, но как-то неестественно.
— Быстро их на улицу. Ту всё проветрить — командую Степану с Леонидом. Выносим спящих на морозный воздух. Чёрт. Как же так?
— Кто был сторожем? — злым взглядом обозреваю домочадцев.
— Сын — обречённо Ремез.
— Гриша как же так? А Рем, что делал? — ругать сильно молодого в сущности ещё «зелёного» пацана тоже бесполезно. Он только-только начал постигать воинскую премудрость.
— Со мной был — опустил голову парень.
В результате моего расследования выясняется, что парень пожалел собаку и запустил в дом. А потом, два сторожа сладко и уснули, прижавшись друг к другу.
Нашли тропку в снегу, по которой увели скотину. Нет, не зря я так переживал за «огороды» своего дома, оттуда воры ко мне и пришли. Мало того, они ещё и подпилили тайно забор, причём делали это давно и не торопясь. Я обратил внимание на срез, который был разной свежести. Та-ак, значит за мной ещё и интенсивно наблюдают? Интересно откуда? Надо срочно принимать меры к обороне.
Следы вывели на дорогу, где и терялись. Да незадача. Возможно, Фатей что-нибудь и смог бы найти, а мы точно нет. Опять пожалел об отсутствии овчарки. Так смотришь, может и нашли бы. Далеко их вряд ли увели.
— Так Гриша, Ванюша быстро пробежались по местным пацанам. Объявите, если кто что найдёт, премия пятерка рублей ассигнациями. А так же, за любое подозрительное действие вокруг нашего дома. О пришедших или приезжающих чужих людях, расспросах о нас, рассказ нам. Награда, полтинник копеек. Побежали.
— Он ещё молодой, с… — начал тут же заступаться за сына Леонид, когда мы возвращались домой.
— Леонид, он был на посту — перебиваю его — а главное, что нарушил правило и запустил собаку, с которой и так… сторож х…
— Мы отслужим — обречённо старший Ремез.
— На приезд своей женщины сюда можешь и не рассчитывать — выношу наказание, ну хоть какое… А то ещё с их бабами тут разбирайся. И опять возникнет извечный вопрос: а где они будут жить? Теперь надо хоть немного успокоиться…
Поэтому захожу домой, беру веточку рябины и иду в опустевшую конюшню. Ухожу специально, пока не сорвался на своих людях и не наделал бед.
Смотрю как Кеша с удовольствием, уплетает рябину и урчит почти как кошка. Это приносит облегчение на душе.
— Ну что, брат мой меньший, придётся и тебе переселяться в дом — разговариваю с соболем. — Но только, чур, не грызть мебель. Вот же Мальцев удружил, с красного дерева мебель мне подогнал. Хотя нет, лучше на веранду, а там посмотрим.
Это насколько же мы «проспали»? За Звёздочку и Рыжего, рублей по сто пятьдесят дадут. За трофей, который так и не откликнулся ни на какую кличку, рублей двести. А может и больше. Буквально, какие-то тридцать лет назад, лошади стоили в два раза дешевле. Да и остальное тоже. Инфляция, блин, как у нас в девяностые, мысленно выругался я.
— Иди сюда — взмахом руки подзываю Кулика, который заглянул в конюшню — будем ценного пассажира перемещать. Вместе с ним, несём и палено в галерею.
— Дмитрий Иванович, но, а как же с коровкой? А с тёлкой? — заныл Трофим, только увидев меня в дверях. Я даже не успел ещё и в дом зайти.
— Как-как? Какам сверху — передразнил я. Мог бы и подождать, видит же что у людей такое несчастье. — Дам семьдесят пять рублей, новых купишь.
— Так мало семьдесят пять — опять жалобно заныл сосед, как будто у него стадо увели, дом сожгли и одного в исподнем оставили.
— Пошёл ты знаешь куда… — обозлился я на слишком жадного соседа. Только о себе и думает, а то на сколько я «попал», он не думает. — Поедешь в Венёва или Серпухов или ещё куда, там намного дешевле и купишь.
Сейчас ещё два таких же припрутся и тоже канючить начнут. Я им что, сберегательный банк России?
Как думал, так и получилось. Отдал мужикам по пятьдесят рублей, и сказал, чтобы больше ко мне не подходили со своей ерундой. В Туле хорошая корова рублей шестьдесят-шестьдесят пять стоить будет, но не их. А в области и за тридцать пять — сорок пять купить можно.
Надо срочно ломовую лошадь купить, а то Ванюши, не на чём будет воду возить. Да и на сам рынок иногда ездить тоже надо. Куда же мне обратиться? Генерал-лейтенанту Николаю Ивановичу Гартунгу в Федяшево в тридцати верстах от Тулы, где он разводит коней? Ещё он управлял и Имперскими конными заводами в Москве. Его в шестьдесят пятилетнем возрасте с 1847 г. Н. И. Гартунга назначили начальником Отдельного корпуса внутренней стражи (ОКВС), и как командир Корпуса и Инспекцию резервной пехоты Российского государства. Ну не знаю, не люблю я сегодняшних генералов. Да и его сын Леонид мне совсем не нравиться. Его поведение слишком напоминает, поведение нашей «золотой» молодежи. То есть, без тормозов. Пятнадцатилетний пацан умудрился в городе нахамить уже многим. Только вот не думает, что через шесть лет его могут на дуэль потащить. Нет уж, лучше я на рынке, с Куликом и Семёном, когда он уже окончательно придёт в себя, лошадь куплю.
Вернулись Гриша с Ванюшей, с задания к местной шпане. И как, я только раньше об этом не подумал? Дальше выстроил всех во дворе, без каких либо скидок, даже девчонок. Прочёл лекцию, что враг совершенно не дремлет… в отличие от нас. Теперь службу будут нести по двое, и не дай бог кто-нибудь ещё хоть раз…что-то в ней нарушит. Это моя последняя поблажка. А Ремезам придётся отработать…
— Начали — я пытаюсь деревянной саблей достать Гришу под щитом. Они с отцом на пару обороняться, а мы с Куликом нападаем. Тренировку, отменять я не стал. Заодно и злость сгоню. Кулик, не привык действовать со мной в паре, поэтому мы не проигрываем, но и выиграть не получается. Гриша отбивает мою палку щитом, а Леонид в это время нанёс боковой удар. Я не сумел его отразить. Вот тут и сказалось превосходство кривой сабли, позволявшей достать меня за моим же щитом. Сам же Гриша блокирует удар Кулика. По нашим правилам я выбываю и наблюдаю, как они «гоняют» Кулика. Причём явно не спешат. Молодцы.
А вот я нет. Какого х…мне раньше это в голову не пришло? Это же просто, распределится на устойчивые пары. Я же читал или видел в кино, что спаянная пара действует лучше. Пара Кулика и Семёна сложилась случайно и вынужденно, но вполне успешно. Поэтому на неё внимание, никто и не обратил. Так что я ещё помню. Штурм зданий? Это мне чувствую скоро пригодиться. Змейку. Как первый несёт большой щит. Фонарь в глаза. Это сразу можно отложить. Что? Тяжёлую экипировку первого. Сделать магниевую вспышку? Зачем. Лучше не мудрить. Поставить первого в броне со щитом и саблей. Потом второго в броне с револьвером и саблей. За ним, следующего с двумя револьверами и саблей за спиной.
Попробовал «на руку» всё имеющееся холодное оружие. Меч, кстати, оказался русским сапёрным тесаком 1827 года выпуска. Оставим для хозяйских нужд. Тут он вполне удобен, в отличие от войны. Понравилась венгерско-польская сабля. А так же «трофейная» сабля, типа шамшир. Мне они почему-то больше нравиться. Попытался отработать «хитрый» режущий удар, обратной стороной елмани. Приём, когда вроде бы проваливаешься в ударе, а на отходе обратной стороной сабли, елманью, режешь противника. Может и получиться. Понял, что мне нравятся работать и удобней именно с таким видом кривой сабли. Осознал, что надо делать нормально защищённый эфес с пальцевой дужкой. А то можно и без пальцев остаться, как было не раз в реальной истории. Тогда получится нечто среднее, между тальваром, шамширом и венгерско-польской гусарской саблей. Теперь как бы это всё сделать и с весом не переборщить? Больше килограмма не желательно. И надо найти настоящего мастера по крестовому бою. Также сделать налокотники, для ударов в свалке. В общем, много чего надо, а тут… незапланированные траты.
Так, а теперь постреляем. Испытаем привезённые образцы, а заодно и пластины с брони, что дал мне Гольтяков.
Вот тут у меня дела лучше, чем у других. Наверно сказывается сознание человека двадцать первого века. Тут ещё не осознали в полной мере силу огнестрельного оружия, а особенно скоростного и многозарядного. Пластины, ничего так. Держат мягкую пулю со старых длинноствольных «трофейных» пистолетов, далеко не рядового оружия, с семи-восьми метров. Синяк, а возможно и перелом, конечно, обеспечен с такого расстояния. Но опять же подкладка и куда попадет пуля. А если в на хлёст у дегеля?
С нарезным оружием результат будет несколько хуже. Всё же эти кирасы не для современного боя с нарезным оружием, а в остальном ничего, подойдут. Если бы тогда на Семёне была, то он бы уже давно на лошади скакал. А так пока только ходит осторожно.
Винтовка Дрейзе, это конечно нечто, по этим временам. Будем делать, почти такую. Но только для себя. В моём времени, Крымская война шла три года, и не факт, что винтовка не окажется чьим-то трофеем. Вот тогда нашим солдатам, с нашей-то промышленностью, совсем кисло придётся. А не дай бог, ещё и украдут, как коней. Нет, нет, лучше уж так.
— Чего Лука мнёшься, говори как есть — спрашиваю появившегося мастера, который в стороне дождался окончания тренировки.
— Дмитрий Иванович, не получается с фанерой. Никто не знает, как её делать. И как такой станок, тоже — печально докладывает мне бригадир.
— Да… — вот же день не задался…с утра. Может заранее спать сегодня лечь, а то ещё что «выплывет»? Что я помню. Помню, что березовые чурбачки в горячую воду опускали или паром обрабатывали? Там ещё как-то дёготь получали. Потом на токарный станок и снимали тонкий слой. Потом это всё укладывали под пресс. Всё. Больше ничего не помню.
— Подожди — командую ему строгим голосом, а то ещё сбежит увидев наши печальные лица и сославшись на свои дела.
Сам иду за чертежами станков Нартова, вот уж кому памятник поставить нужно. Надо, кстати, «напрячь» Добрынина и купцов, а не только одни церкви строить. Ценить русские таланты надо. Потом, сидим в трёх и разбираемся.
— Давай делай совсем маленький станок, модель. Помнишь, как мы мельницу строили. Вот так и здесь. Пока всё не получится, делать ничего не будем. Одну хорошую берёзу только сюда доставить чего стоит. Приучайся, чтобы никаких отходов не было. Всё должно идти в дело. А не так как на казённом заводе, кучи шлака навы… — стоять с этим. Всё. Подвожу итог спору. — Теперь, сделай мне две рамки к зеркалам.
Обсуждаем и остальные другие дела. Лука передаёт, что меня хочет видеть Стефан.
— Заеду — машу рукой, отпуская бригадира плотников.
Глава 8
Сейчас же мне надо ехать к Титову, Шварцу и Молчанову, от него посыльный прибегал с приглашением. Ещё надо к Добрынину, Обновену и Гольтякову. Вечером придёт Гаврилов Сергей Иванович, обучать меня французскому языку. Я договорился с одним из преподавателей, бывшего военного училища, за пятнадцать рублей в месяц.
Поделиться книгой: