Помоги проекту - поделись книгой:
С этим боролись посредством «глушилок» — передатчиков, забивающих «недружественные» радиостанции. К «недружественным» прежде всего относились «Свобода» и «Радио Албания». «Свобода» считалась резко антисоветской, а албанцы обвиняли СССР в предательстве идей коммунизма и обзывали ревизионистами-предателями, что, конечно, было нестерпимо. Северная Корея вещала о том, как хорошо жить людям при Ким Ир Сене, причем самая главная плюшка заключалась именно в том, что страной правит Ким Ир Сен — одно это составляло величайшее счастье. Какое небывалое везение выпало корейцам!
Би-Би-Си, «Голос Америки» и «Немецкую Волну» глушили по обстоятельствам. После Хельсинкской встречи и вплоть до СВО в Афганистане их, помнится, вообще не глушили. Ну, а Францию или Швецию с Канадой не глушили из-за малой аудитории. Дело в том, что глушение — дело крайне затратное, истощающее бюджет. Сотни передатчиков переводят электроэнергию, их нужно обслуживать, ремонтировать и т. п. И потому трансляции в дневных диапазонах тоже не глушили — зачем, если приёмников с такими диапазонами в стране не производят?
Умельцы перенастраивали тот же «ВЭФ» так, чтобы можно было принимать в дневных диапазонах, но дело это не такое и простое, да и КГБ не дремало. Нет, формально перестраивать было не запрещено, но тут вступало положение о нетрудовых доходах.
Правда, эффективность глушения тоже не была стопроцентной — опять же из-за особенностей прохождения радиоволн.
Это я к чему?
Это я к тому, что есть смысл обзавестись радиоприемником с диапазоном коротких волн, и обязательно работающим от батареек. Когда в нашем городе во время мятежа ввели режим КТО, то предупредили, что возможно отключение Интернета. Вчера до этого не дошло, но кто знает, что будет завтра?
Сейчас на русском языке вещание бедное, но в семь раз лучше, чем совсем ничего. Ну, и с языками у многих всё же стало получше, чем пятьдесят лет тому назад.
Глава 5
Порядок и класс
Мой «ЗИМ» — автомобиль почтенных лет. На будущий год стукнет двадцать, для машины это много. Но пробега всего шестьдесят тысяч, и выглядит молодцом. По полям и болотам я не езжу, всё больше по гладкому, как завещал великий Чехов. Из Сосновки в Чернозёмск и обратно. Иногда в Каборановск и другие районные городки, но очень иногда. Барон Шифферс, недавно проводивший профилактику «ЗИМу», считает, что ему ещё бегать да бегать, при надлежащем уходе да по хорошим дорогам он и двести тысяч проехать может. И больше.
Это, конечно, радует.
И вот я еду из Сосновки в Чернозёмск, наслаждаюсь плавностью хода, смотрю вперед, по сторонам, в зеркало заднего вида, в общем, контролирую ситуацию.
А ситуация непростая.
Девятого марта, аккурат после МЖД, в газете «Труд» опубликовали письмо портнихи Востярковой Анны Романовны, работающей в швейном ателье «Ромашка» города Воронежа. Она, Анна Романовна, обращает внимание общественности на низкую трудовую дисциплину. Работники ателье часто опаздывают на работу, нередко в середине рабочего дня отлучаются по собственным делам, уходят раньше положенного, а то и вовсе прогуливают. В результате затягиваются сроки пошива, ухудшается качество произведенной одежды, что приводит к жалобам со стороны обслуживаемого населения. И такое положение не только в «Ромашке», но и во многих других ателье! Этому пора положить конец! Нужно создать атмосферу нетерпимости к опозданиям и отлучкам, строго наказывать за прогулы, и вообще!
Десятого марта в «Известиях» Игнат Сергеевич Симонов из Иркутска, работник телеателье «Орбита», рассказал, что ремонт телевизоров, особенно цветных, неоправданно затягивается из-за низкой дисциплины мастеров. Опаздывают на работу, отлучаются во время рабочего дня, уходят раньше, а, главное, выполняют «левые», то есть неучтенные заказы. И такое положение во многих телеателье. Это нельзя терпеть, необходимо подтянуть работников!
Одиннадцатого марта «Сельская жизнь» опубликовала письмо доярки Валентины Ивановны Ивановой: на фермах низкая трудовая дисциплина, доярки опаздывают на дойку, у коров снижается жирность молока, пора прекратить и улучшить!
В воскресенье отметились и остальные газеты, а в «Труде» появились отзывы читателей, одобряющих почин Анны Востярковой: «Рабочее время — работе!»
В понедельник выходит одна газета, «Правда», и в ней редакционная статья: «За укрепление дисциплины!»
Во вторник отметились отраслевые газеты. «Медицинская газета» опубликовала письмо участкового врача Настаршина Андрона Петровича: «Не время для чая!», в которой говорилось, что медицинские работники чувствуют себя на рабочих местах слишком уж вольготно: то чай пьют, то по телефону болтают, то книжки читают, а это время можно и нужно посвятить больным. Сходить на активный вызов, или, если работаете в стационаре, измерить больному давление или температуру. И, конечно, нетерпимо, когда больные ждут доктора, а он опаздывает. Нетерпимо!
А «Учительская газета» написала о школьной дисциплине. Ученики прогуливают уроки, но вина в этом целиком на учителях, не умеющих увлечь ученика учёбой.
Вечером вторника позвонили девочки. В среду-де состоится общеинститутское комсомольские собрания, так решил горком комсомола. Мне — быть непременно. Вести себя соответственно высокому званию Героя Советского Союза.
Ну да. Положение обязывает. Чувствую. С Международным Женским Днем я поздравлял женский состав нашей чернозёмской милиции — от имени спортобщества «Динамо». А затем знатных женщин областного масштаба в Оперном Театре — от имени студенческой молодежи. У нас, конечно, есть куда более заслуженные люди и среди динамовских спортсменов, и в студенческой среде, но вот Героев среди них нет. Я теперь областная достопримечательность. Чувствую себя вроде цирковой обезьянки. Женщины при знакомстве со мной во время этих и других мероприятий, непременно смотрят и на руки — нет ли кольца. И когда видят, что нет, сразу интерес ко мне поднимается до градусов лихорадки. Тридцать восемь, тридцать девять, сорок… Я обыкновенно опускаю глаза и тихо, но заметно вздыхаю. «Робкий возлюбленный» из стандартного актерского репертуара. По счастью, всегда неподалеку Лиса и Пантера, выручают. Но тоже деликатно, стараясь не задеть чужих чувств.
Ехал я в город аккуратно, резина у меня летняя, барон поменял, и вообще шины новые, купленные через «Березку», — и доехал вовремя. Без опозданий. Остановился у входа в институт, вижу — «Ведьмочка» тоже стоит, значит, девочки уже здесь.
И смелым, но неторопливым шагом прошествовал внутрь. «Человек проходит, как хозяин», да.
Институтское руководство и прежде ко мне относилось заботливо, а теперь и вовсе как к блудному сыну — хотя я никуда не убегал, живу чинно и благородно. Предлагают очную аспирантуру. На любой кафедре. И, конечно, мне все будут помогать в научной работе. И учитывать занятость в шахматной области.
Оно, конечно, мои успехи институту в большой плюс. Вот-де какого человека воспитали! Он и в госпитале работал, благодарность от ливийского правительства получил, и Корчного победил, и подвиг совершил секретный. Но, подозреваю, есть и другой интерес. Меркантильный. За февраль одних комсомольских взносов я заплатил свыше четырех тысяч — чем не сумма? На эти деньги можно послать актив института на семинар комсомольских вожаков в Юрмалу, который состоится в июле. А то и на комсомольские курсы в Несебр, в августе.
А впереди матч с Карповым, там призовые будут куда больше. Деньжищи! И потому в институтском комитете комсомола мне сказали, что будут всячески поддерживать мою кандидатуру на аспирантуру, мол, ты только скажи.
И профсоюзы улещают, просят вступить, на что я отвечаю, что студенческих профсоюзов в стране нет. Вот нет, и всё тут. Но попытки они не прекращают. Это сейчас я студент, а если стану аспирантом — будет совсем другой коленкор. Аспиранту в профсоюзе самое место. И опять же для профсоюзного актива есть слёты, семинары, курсы. Они, конечно, и так туда ездят, но если я, к примеру, с будущего матча с Карповым уплачу профвзносы с миллиона — а миллион это минимум, миллион получит проигравший, — то десять тысяч рублей — это десять тысяч рублей. А ведь у меня есть и другие доходы. И тоже говорят — профсоюз тебя поддержит, ты только мигни!
Но я держу паузу.
В комитете комсомола к собранию готовились серьезно. Как к спектаклю: распределяли роли, повторяли реплики, гримировались. Да-да, комсомольский активист не должен выглядеть вызывающе хорошо, потому никаких джинсов, никаких нарядов, никаких ювелирных изделий, ну, кроме самых-самых крохотных. Во всяком случае, перед собранием. Чтобы не противопоставлять себя малообеспеченным слоям студенчества, которые должны видеть в комсомоле выразителей своих интересов.
Я тоже был одет просто: неброский тёмно-синий костюм классического кроя, куплен за пятьсот чеков в «Березке», светло-серая льняная рубаха, галстук-бабочка в горошек. Туфли, правда, итальянские, невесомые и практически нечувствительные, к хорошему ноги привыкают быстро.
— Что вы намерены сказать, Михаил Владленович? — спросил меня главный комсомолец института Вадим Яровой. Прежде он колебался, на «вы» со мной, или на «ты», но после последнего награждения сомнения отпали.
— Я буду слушать, — ответил я.
— Да, но… Вы человек известный, человек авторитетный, к вам прислушиваются, и то, что вы скажете, должно послужить…
— Я буду слушать, — ответил я. — И, в зависимости от того, что услышу, либо стану говорить, либо промолчу. Так меня научил… — и я посмотрел на стену.
На стене висел портрет Андропова. Портрет Брежнева после похорон сняли, а портрет Гришина пока не повесили.
— Конечно, конечно, Михаил Владленович, разумеется, вам виднее.
Мдя…
Емеле помогало «по щучьему велению», а мне достаточно многозначительно глянуть на портрет Андропова.
Магия!
Лиса и Пантера в гущу событий не лезли, предпочитая наблюдать, как наблюдают взрослые за детьми в песочнице.
Собрание, которое намечалось на пятнадцать ровно, начали в пятнадцать двадцать три: обещал быть инструктор из горкома партии, его ждали, но что-то не сложилось.
— Ладно, придется без инструктора, — взял на себя ответственность Яровой.
Конечно, весь вузовский комсомол в актовый зал не помещается: комсомольцев у нас три тысячи пятьсот сорок два человека, не только студенты, но и работники института. Поэтому присутствовал преимущественно актив. И он поместился.
Открыла собрание второкурсница. Сообщила, что следует обсудить вопросы дисциплины, поднятые портнихой Востярковой Анной Романовной, доктором Настаршиным Андроном Петровичем и многими другими советскими гражданами.
Потом по очереди слово брали представители разных факультетов и курсов, и говорили, что, мол, правильно, и давно пора. Государство тратит на обучение советских студентов огромные деньги, а пропуск лекций, опоздание на занятия равносильны хищению социалистической собственности, если не хуже. И нужно создать комсомольский патруль, который будет бороться с нарушителями дисциплины.
И всё шло гладко, разве только кто-то из зала вдруг спросил, а как же патруль, где он, собственно, собирается патрулировать?
— В общежитиях, — ответили ему. — И на прилегающих территориях. И в самом институте, разумеется. Вы готовы записаться?
В заключение постановили: признать необходимость крепить учебную дисциплину, бороться с опозданиями самым решительным образом.
И стали расходиться.
Мы вернулись в комнату комитета.
Яровой был явно доволен:
— Как по ниточке прошло! — сказал он, ища одобрения.
— Всё верно, — подтвердила Надежда. — Организованно, собранно, целеустремленно.
Надежда будет писать рапорт в горком комсомола, и её отзыв значил многое.
— А вы как думаете, Михаил Владленович? — спросил он меня.
— Думаю, что сформулировано правильно, но это только начало.
— Что, по-вашему, нужно делать дальше?
— Постараться, чтобы опозданий и прогулов и в самом деле стало меньше. Тут ведь, как все мы понимаем, одних призывов мало. Насколько мне известно, — я сделал паузу, потом продолжил, — насколько мне известно, за дело возьмутся всерьёз. Будут комсомольские патрули, будут милицейские патрули, будут задействованы и другие товарищи. И вот представьте, в кинотеатре задержат студентку-бурденковку. Или пять студенток. Или всю группу. И сделают выводы, что с дисциплиной у нас не очень. А если такие случаи будут повторяться?
— Будем лишать стипендии, — сказал Яровой. — А злостных нарушителей — отчислять из института.
— Аргументы внушительные, — согласился я.
И мы, я и девочки, поехали в редакцию «Поиска».
Штатных сотрудников журнала сейчас восемь человек, на полную ставку работают шестеро. Включая Лису и Пантеру. Многие на договорах, по необходимости. Но мы провели собрание, написали протокол, под которым все внешние работники тоже будут расписываться — по мере посещения редакции. Хорошо написанная бумага никогда не помешает.
— И вот ещё… — это уже мы обсуждали в тесном кругу. — Александр Петрович прислал нам роман. Вернее, первую часть романа, на шесть листов. Называется «Машина точного времени». Ты, Чижик, сражался с Корчным, мы тебя не тревожили, и поставили сами, в апрельский номер, — сказала Ольга.
— И? — спросил я.
— И очень удачно получилось. Роман как на заказ, о необходимости трудовой дисциплины в условиях освоения Антарктиды.
— Антарктиды?
— Город в толще льда, со страшной силой производит продовольствие. Нет, там много интересного, шпионы, древние селения под ледяным куполом, космический корабль инопланетян во льдах на километровой глубине, но главное — необходимость слаженной работы, борьба с разгильдяйством и коекакерством. Очень удачно получилось, — повторила Ольга.
— Александр Петрович вообще провидец, — подытожила Надежда.
— Человек из будущего, — согласился я.
Глава 6
Чижик в Ташкенте
«Чайка» подъехала прямо к самолёту, опередив перонный автобус. Автобус пропустил автомобиль, видно, знал процедуру.
— Кто тот счастливец, кого встречает «Чайка»? — спросила Лиса.
— Да, кто? — подхватила Пантера. — Не Чехов ли?
Я гадать не стал. Просто спустился с трапа на бетон.
Из «Чайки» выскочил Нодирбек:
— Добро пожаловать, Михаил-ака, добро пожаловать, сударыни!
Да, мы в Ташкенте. Завтра премьера «Пустыни», и нас позвали. Мой соавтор и позвал, автор либретто Шараф Рашидович Рашидов.
Аэропорт прямо в городе, что для пассажиров хорошо, а вот каково жителям — не знаю.
— Поехали, дорогие гости, поехали.
Я заикнулся о багаже, опыт есть.
— Михаил-ака, Ташкент не Москва. Ташкент, это Ташкент. Украсть у гостя — такого не бывает. А у таких гостей, как вы — и представить невозможно Вон, видите, серая «Волга»? На ней повезут ваш багаж.
Делать нечего, буду надеяться и верить.
Ехали неспешно, можно было посмотреть на город. Хороший город.
— А это дом называется «Чернозёмск», — сказал Нодирбек. — Ваши строители работали, из Чернозёмска.
Краснеть не пришлось, дом выглядел хорошо.
Еще немного, и мы выехали за город.
— Вы будете жить в гостевом доме, так распорядился Шараф-ака.
Гостевом, так гостевом.
Ехали недалеко, километров десять. Вокруг деревья, кусты, трава.
— Зелёная зона, лёгкие города.
Лёгкие — это хорошо. Геллер рассказывал, как однажды из экономии нашу шахматную команду поселили у города в таком месте, что и сказать стыдно. В кварталах нищеты. А город знаменитый, Рио-де-Жанейро. Вечером выходить из отеля не советовали, да и днём тоже. Только всей командой, восемь человек, шахматисты, тренеры и сопровождающие. Так и жили, почти на осадном положении. Дружным, спаянным коллективом.
Подъехали к шлагбауму, его подняли сразу.
— Охранная зона, — пояснил Нодирбек. Ну, ясно, у нас в Сосновке такая же. Только домики здесь побогаче. Восток, тысячелетние традиции.
К одному такому дому, стоящему наособицу, мы и подъехали. За нами пристроилась «Волга», с нашим багажом.
Дом как маленькая уютная крепость.
— Здесь вы можете отдохнуть, а потом… — начал Нодирбек.
Поделиться книгой: