Доброе дело [СИ]

— Ох, Алексей Филиппович, — многозначительно понизила она голосок, выслушав мой вопрос, — наверное, не надо мне этого говорить, но сдаётся мне, был у Николеньки в доме Гуровых известный интерес… Надеюсь, вы меня правильно понимаете…

Я сделал вид, будто не понимаю её вообще никак, и, похоже, сильно упал в глазах девицы как человек настолько невоспитанный, что довести до него свою мысль, удерживаясь в рамках приличий, ей оказалось невозможно.

— Я имею в виду определённое увлечение, свойственное молодому человеку… — опустив глазки, тихо произнесла младшая Погорелова.

— То есть, Елизавета Матвеевна, вы хотите сказать, что у вашего брата с кем-то в доме Гурова была любовная связь? — терять мне было нечего, и перспектива выглядеть испорченным сухарём, который во всём видит одни непристойности, меня уже не пугала.

— Ой, что вы! — девица всплеснула руками. — Я вовсе не хотела ничего такого сказать! Я даже и не знаю ничего! Но Николенька всегда так волновался и загадочно улыбался, когда мы собирались к Гуровым…

М-да, тяжёлый случай. Вот сиди теперь и гадай — то ли и правда Погорелов-младший закрутил интрижку в дядином доме, то ли девица начиталась любовных романов и воображает себе невесть что. Начни я сейчас её расспрашивать, она запросто уведёт меня в такие непроходимые дебри домыслов, намёков и фантазий, что я буду блуждать в них безо всякой надежды выбраться. Смотрелось такое будущее совершенно безрадостным, поэтому задавать Елизавете Матвеевне наводящие и уточняющие вопросы я не стал, а увиденный мною способ побудить госпожу Гурову-младшую более подробно и предметно изложить свои не то догадки, не то придумки отложил на потом, поскольку способ этот требовал некоторой предварительной подготовки.

— Алексей Филиппович, может, всё-таки по чарочке? — с надеждой спросил старший Погорелов, когда я зашёл попрощаться. Я согласился, оставались у меня ещё вопросы к нему, и в доверительной обстановке совместного распития горячительных напитков я рассчитывал получить наиболее близкие к правде ответы.

— Матвей Николаевич, а часто ли Анна Модестовна с Николаем Матвеевичем и Елизаветой Матвеевной гостили у Гуровых? — поинтересовался я, когда мы пропустили по чарке анисовой за наше приятное, пусть и произошедшее при столь печальных обстоятельствах, знакомство, и ещё по одной — за скорое благополучное разрешение объединившего нас дела.

— Раньше-то часто, каждую седмицу почти, да я и сам нередко заглядывал, — ответил Погорелов. — А как женился Захар Модестович на этой… — определение молодой жены Гурова Погорелов пропустил, но скривился настолько выразительно, что я его понял, — то я совсем перестал его навещать, да и Анна с детьми не чаще раза в месяц ездили.

— И давно Захар Модестович совершил сей опрометчивый поступок? — как-то раньше мне сведений о том не попадалось, вот и захотелось уточнить.

— Три года почитай как, — поморщился Матвей Николаевич. Что ж, больше мне у Погореловых делать было пока нечего, и уже вскоре я их покинул.

Дойдя до Елоховской губной управы, я обнаружил, что Шаболдин ещё не вернулся, и принялся его дожидаться, прохаживаясь взад-вперёд перед входом. Стоять на месте не хотелось, так ожидание казалось более скучным, да и ногу упражнять следовало, потому как трость с некоторых пор стала мне надоедать, и очень хотелось поскорее от этой подпорки избавиться. Дома я давно уже обходился без неё, а вот выходя на улицу, всё же брал с собой — мало ли, пригодится, ежели устану. Пригождалась мне трость, слава Богу, всё реже и реже, но совсем от неё отказаться пока не получалось.

Пристав появился через полчаса с небольшим, и за время ожидания я успел обдумать услышанное у Погореловых, а заодно у меня появились кое-какие вопросы и к самому Шаболдину. Я изложил приставу свои новости и от себя добавил, что требовать от Елизаветы Погореловой более точного указания на предмет любовного интереса её брата в доме Гурова, на мой взгляд, пока не следует.

— Почему? — спросил Шаболдин.

— Очень может оказаться, что она себе это напридумывала, — поделился я сомнениями. — Или неправильно, по житейской своей неопытности и неискушённости в любовных делах, оценила увиденное или услышанное. В любом случае есть у меня верный способ точно выяснить, что сама она о том думает, тогда и будет видно, допрашивать младшую Погорелову или нет.

— Что же, Алексей Филиппович, положусь тут на вас, — подробностей пристав от меня не потребовал, что я посчитал признаком доверия.

— У вас-то что нового, Борис Григорьевич? — поинтересовался я сегодняшними достижениями Шаболдина.

Ничего нового у него, увы, не оказалось. Пристав с неудовольствием поведал, что ни обыски с применением поисковых артефактов, ни опросы жителей дома так и не привели к находке завещания Гурова. Тут я пока ничего сказать не мог, поскольку к Гуровым собирался только завтра, чтобы составить себе личное о них впечатление, но вот по Погорелову у меня вопросы ещё имелись.

— Борис Григорьевич, а у вас не было желания устроить Погорелову допрос под заклятием или передать его монахам? — спросил я.

— Желание-то было, — с невесёлой усмешкой признал пристав, — но по здравом размышлении я от него отказался.

— Что ж так? — не понял я.

— Монахи за него после заключения доктора Штейнгафта об отсутствии следов наведения и не возьмутся, — пояснил пристав, — а что же касается допроса под заклятием… Я о том и так думал, и этак, и уже почти было решился, но тут пришли вы и в свете интереса его высочества мне такое решение не кажется разумным. Хотя, конечно, если никак иначе мы с вами ничего ту не проясним…

Ну да, понятно. Не хочет Шаболдин укладывать на больничную койку человека, в судьбе которого принял участие брат самого государя, остерегается. Что ж, будем, стало быть, разбираться с упорством младшего Погорелова своими средствами…

Глава 5. Гуровы

Фёдор Захарович Гуров, оставшийся теперь среди Гуровых старшим, принял меня с заметной настороженностью, и несмотря на мои заверения, что его высочество царевич Леонид Васильевич заинтересован в самом беспристрастном розыскании по делу, а вовсе не в чём-то ещё, продолжал держаться слегка отстранённо. Впрочем, от любезности ответить на несколько вопросов посланца царевича, понятно, не отказался и даже предложил выпить по бокалу токайского.

Заглянув перед походом к Гуровым в Бархатную книгу, я узнал, что у Фёдора Захаровича есть брат Василий двадцати семи лет и сестра Алевтина двадцати пяти лет, упоминаний о которых мне ни в розыскном деле, ни в рассказах Шаболдина не попадалось. Про сестру, правда, книга гласила, что та уже шесть лет не Гурова, а Ливонцева — вышла замуж и живёт теперь в Усть-Невском. Что служит Фёдор Гуров в Московской городской управе столоначальником в счётном отделе и имеет чин палатного надзирателя, я знал из розыскного дела.

— Василий в Киеве, поручиком в пехоте, — прояснил мой вопрос Гуров. — Здесь не появлялся, как отец второй раз женился, даже на похороны не приехал, сказался занятым по службе.

О таком поведении брата Гуров говорил с явным осуждением, его и без того грубоватое лицо смотрелось при этом несколько отталкивающе. Так, стало быть, младший из взрослых Гуровых новый отцовский брак не принял… Ладно, мне же проще. Раз он за всё это время и в отчем доме ни разу не побывал, то и к отравлению Захара Модестовича никакого отношения не имеет. Сестру Фёдора Захаровича тоже, пожалуй, можно исключить из розыска, тем более, и она, по словам нынешнего главы семейства, ответила на новую женитьбу отца прекращением отношений, старшая же сестра отравленного Захара Модестовича Ирина умерла ещё до повторной женитьбы брата. Интересно, а сам-то Фёдор Захарович действительно принял молодую мачеху или же в его представлении наследство имело большее значение, нежели сословные правила и обычаи? Прямо спрашивать Гурова о том я не стал, мне ещё его содействие понадобится, понадеялся прояснить вопрос позже и другими способами.

К тому, что я уже знал, Гуров ничего особо и не добавил. Спал он в ту ночь крепко, ничего не видел и не слышал, про то, что отец решил переписать завещание, только от пристава и узнал, никаких разговоров о новом завещании отец с ним не вёл. Лукавил Фёдор Захарович или нет, поди теперь разбери. А придётся ведь как-то разбираться, наверняка весь сыр-бор из-за замены завещания и случился. Хотя стоило признать, нынешний старший Гуров при наследовании по обычаю, похоже, проиграет — ему же с младшим братом делиться придётся, а отец вполне бы мог того обойти наследством в наказание за непочтительность к новой супруге.

Моему желанию поговорить с прочими домочадцами Фёдор Захарович, понятно, не обрадовался, но и никаких препятствий в том чинить мне не стал, и вскоре я беседовал с той самой Ангелиной Красавиной, то есть, конечно же, Гуровой.

…Да уж, актрисой госпожа Гурова была и правда великолепной — я чуть было не поверил в признательность, с которой она приняла мои соболезнования. Я уж не говорю, что подавала эта невероятно привлекательная, несмотря на траур, женщина свои чувства не только весьма убедительно, но и красиво. Поворот в мою сторону, сдержанный поклон с одновременным прикрытием век, слова благодарности, произнесённые слегка дрожащим голосом — всё это молодая вдова исполнила с этаким изяществом, смотревшимся скромно и в то же время величественно, даже понять не могу, как ей такое удалось. В общем, не знаю, чего и сколько нашёл в своём новом браке покойный Захар Модестович, но вот московская публика явно потеряла действительно великую актрису, поскольку театральную сцену после своего замужества Ангелина Павловна оставила.

Впрочем, уже очень скоро я понял, что можно, конечно, забрать актрису из театра — но театр из актрисы не заберёшь. Выслушав, в каком качестве я выступаю, госпожа Гурова разразилась кратеньким, минут на пять, монологом, в коем выразила своё искреннее восхищение добротой и справедливостью его высочества, а также горячую надежду на то, что я, как посланец самого царевича, сумею наставить безусловно честных, однако же самую малость туповатых сыщиков на пусть истинный в раскрытии столь ужасного преступления и поспособствую поимке и покаранию гнусного отравителя, забравшего у неё любимого супруга. Разумеется, буквально понимать мои слова об искренности и восхищении отнюдь не следует, я пользуюсь тут ими для того лишь, чтобы подчеркнуть мастерство, с коим Ангелина Павловна эти возвышенные чувства изображала.

То же самое происходило и с ответами вдовы Гуровой на мои вопросы.

— Знаете, Алексей Филиппович, это сейчас я почти всякую ночь мучаюсь бессонницей, а когда была счастлива состоять супругой Захара Модестовича, спала неизменно крепко и сладко. И в ту страшную ночь я не вставала, ничего не видела и не слышала, — сами посчитайте, как можно сократить эту тираду без ущерба для содержания.

— Нет, что вы, никаких ядов в нашем доме не держали, зачем? К чему яды там, где царит семейное счастье?! — тоже куча лишних слов и показных чувств.

— Увы, ничего не могу сказать, уж простите меня великодушно, Алексей Филиппович. Я даже не знаю, что было записано в старом завещании Захарушки, а уж о новом и представления ни малейшего не имею! — это я выслушал после вопроса о завещании.

Пытаясь не злиться на эту смесь многословия с пустословием, я мысленно раскладывал высказывания госпожи Гуровой на то, что представляло хоть какой-то интерес, и то, что смело можно выбросить за ненадобностью. Занятие оказалось полезным — оказывается, за всеми этими нагромождениями словес я успел пропустить нечто, заслуживающее внимания.

— Ангелина Павловна, — я немедленно принялся исправлять замеченное упущение, — вот вы выразили надежду на поимку отравителя. Но ведь Николай Погорелов уже сознался?

— Что? — Гурова уставилась на меня с непонимающим видом. — Николенька? Погорелов? Сознался?!

Тут уже впору было изумляться мне самому. Она что, так ничего и не знает?! Или это опять домашний театр?

— Да это же какой-то вздор! — возмутилась вдова. — Быть такого не может! Алексей Филиппович, я прошу, нет, я умоляю вас защитить доброе имя Николеньки! Это безмозглые губные заставили его оговорить себя!

— Никоим образом, — возразил я. — Я сам вчера говорил с Николаем Матвеевичем и со всею уверенностью убедился, что признался он исключительно по своей воле, безо всякого давления с чьей-либо стороны.

— Не понимаю, — только и смогла сказать Гурова. — Не-по-ни-ма-ю! — с нажимом повторила она и замкнулась, уйдя куда-то в себя.

Хм, и не особо ведь похоже, что играла. То есть оно, конечно, и так могло быть, но вот зачем остальным домочадцам скрывать от вдовы такие сведения, мне оставалось непонятным. И ещё более непонятным представлялось изображение ею своего неведения, если она на самом деле знала о признании Погорелова. Похоже, всё-таки не знала…

— Скажите, Ангелина Павловна, — я решил, что это её незнание сейчас даже к лучшему, потому как не мешало некой чистоте эксперимента при следующем моём вопросе. — А не могло ли так случиться, что Николай Матвеевич знал, кто отравил вашего супруга? Или ему показалось, что знал? И он взял на себя чужую вину, желая выгородить отравителя?

— А сам Николенька что о том говорит? — вышла из оцепенения Гурова. Кстати, почему она называет его так? Тоже надо бы разобраться…

— Ничего, — я подумал, что скрывать нынешнее положение младшего Погорелова нет смысла. — Он вообще отказывается говорить о причинах, побудивших его как к убийству, если, конечно, он в нём виновен, так и к самооговору, что мне представляется более похожим на правду.

— Полагаете, Николенька питает некую приязнь к тому, чью вину берёт на себя? — тут Ангелина Павловна позволила себе кокетливую улыбочку, но так, всего на мгновение. Я согласно наклонил голову.

— Знаете… — она изобразила задумчивость. Да, наверняка именно изобразила, пусть и не было у меня полной в том уверенности. — Мне кажется, я понимаю, о ком тут может идти речь, — Гурова снова улыбнулась, на этот раз уже по-доброму.

— И о ком же? — похоже, начинается самое интересное…

— Николенька проявлял известного рода интерес к Даше, мой служанке, — теперь её улыбка смотрелась хитренько, — ну, вы понимаете… — добавила Гурова, понизив голос. Я сделал вид, что не понимаю, и она продолжила: — Да мы с вами сей же час Дашу и спросим!

Честно говоря, я бы предпочёл побеседовать с этой самой Дашей без присутствия хозяйки, но вот сейчас выбора у меня не оставалось — Ангелина Павловна уже нажала кнопку вызова. Не прошло и полминуты, как в комнату вошла невысокая русоволосая девушка в простом тёмно-синем платье с белым передником.

— Госпожа, — поклонилась она.

— Даша, у боярина Левского к тебе вопросы, — повернулась к ней Гурова. — Отвечай боярину правдиво и без утайки.

— Ваше сиятельство, — на сей раз девушка поклонилась мне одному.

— Скажи, Даша, — я постарался, чтобы голос мой звучал спокойно, без осуждения или, упаси Боже, насмешки, — оказывал ли тебе внимание Николай Матвеевич Погорелов?

— Николай Матвеевич всегда был ко мне добр, — Даша потупила глазки, — слова мне говорил приятные, подарки делал…

— И только? — тут уже я позволил себе подпустить в голос недоверия.

— Ох, ваше сиятельство… — Даша чуть-чуть повернулась и стрельнула глазками в сторону хозяйки. Эх, до чего же неудачно вышло-то! Чтобы спрашивать Дашу, мне пришлось отвернуться от Ангелины Павловны, и я не смог заметить, чем она ответила на немой вопрос своей служанки.

— Что — ох? — теперь я придал голосу строгости.

— Не только… — тихонько ответила девушка, вцепившись пальцами в передник.

— И как часто случалось это «не только»? — я снова старался спрашивать бесстрастно.

— Да год уже всякий раз почти, когда Николай Матвеевич гостил… — произнесла она ещё тише, уже почти шёпотом.

Тут мне всё-таки удалось извернуться и бросить взгляд на Гурову. Не уверен, правда или нет, но мне показалось, что ответами Даши её хозяйка осталась довольна.

— Что же, Ангелина Павловна, — пора было с ними обеими заканчивать, — я услышал достаточно. Благодарю, что позволили мне поговорить с Дашей и прошу вас не наказывать девушку строго.

— Не смею вам отказать, Алексей Филиппович, — склонила голову Гурова. — Вы так добры…

— Но это же невозможно! — взвилась она, едва Даша нас оставила. — Даша не могла отравить Захарушку!

— В данном случае не так важно, могла или нет, как важно то, что об этом думал Погорелов, — ответил я. — А Даше придётся рассказать всё губным.

— Да-да, я понимаю, — согласилась вдова. — Но они же её посадят в холодную! Кто будет мне прислуживать? — заволновалась она.

— Это ненадолго, — заверил я её. — Да и не посадят, скорее всего, тем более, если не виновата. Допросят, в тот же день и отпустят с миром.

Кажется, помогло — Ангелина Павловна успокоилась. Прикинув так и этак, я решил, что больше узнавать у вдовы Гуровой пока что нечего, и попрощался. Следующим объектом моего внимания была ещё одна в этом доме женщина, носившая фамилию Гурова — Ольга Кирилловна, супруга Фёдора Захаровича, к ней я и направился. Шёл не торопясь, переваривая впечатления от беседы с вдовой и её служанкой. Собственно, впечатление пока что имелось всего одно — Ангелина Павловна оказалась не единственной в доме актрисой, и они с Дашей разыграли передо мной спектакль, смысла которого я совершенно не понимал. Что ж, об этом можно подумать и потом, пока же следовало набраться других впечатлений.

…Ольга Кирилловна Гурова выглядела старше Ангелины Павловны не на три года, как оно было записано в деле, а никак не меньше, чем лет на пять-семь. Да и вся её наружность прямо-таки напоказ противоречила облику вдовы — если у бывшей звезды сцены даже чёрное траурное платье смотрелось лёгким и воздушным, то Ольга Кирилловна носила траур, так уж траур, её платье казалось бы тяжёлым и мрачным, даже не будь оно чёрным. Вдобавок Ольга Кирилловна напустила на лицо выражение строгости и недовольства, явно наперекор живому и миловидному даже при маске грусти и печали лицу вдовы.

Сильно долгой беседа с Ольгой Кирилловной у меня не получилась. Супруга нынешнего главы Гуровых повторила то, что говорила губным — что в половине третьего пополуночи, страдая бессонницей и выйдя пройтись по коридору, видела, как младший Погорелов спускался по лестнице с третьего этажа, вошёл в коридор второго этажа и проследовал по оному коридору в отведённую ему комнату, причём не просто повторила, а вывела меня в тот самый коридор и показала, где именно она находилась, увидев Погорелова. Да, тут подкопаться было не к чему — если Ольга Кирилловна не лгала, то при имеющемся расположении светильников ошибиться и принять Погорелова за кого-то другого у неё никак бы не получилось. Знала она и о том, что Погорелов сознался в отравлении её свёкра, и так же, как и все прочие, понятия не имела, какую Николаша мог иметь выгоду от смерти Захара Модестовича. В общем-то, всё это я и ожидал от неё услышать. А вот чего никак не ожидал, так это реакции Ольги Кирилловны на вопрос, почему Ангелине Павловне не сказали о признании Погорелова.

— Да какое теперь значение имеет мнение этой актриски! — злобная гримаса появилась на лице жены теперешнего хозяина дома ещё пока я задавал вопрос. — Она в этом доме вообще до того лишь, когда будет оглашено завещание Захара Модестовича!

— А вам, Ольга Кирилловна, что-то известно относительно завещания? — спросил я.

— Нет-нет, — она испуганно мотнула головой, но тут же снова перешла на тон, не допускающий возражений: — Но я хорошо знала своего свёкра! Если ему захотелось свежатинки, это вовсе не означало, что он будет платить за молодое тело после своей смерти! Пока Захар Модестович был жив, он содержал эту… — бранное словцо, вот-вот готовое сорваться с языка, Ольга Кирилловна всё же придержала, — но чтобы он ей хоть что-то оставил после себя — даже не думайте!

Хм, интересно, очень и очень интересно… Вот у кого бы, спрашивается, это можно проверить? Заметку в памяти я себе сделал и сразу же задал новый вопрос, с темой завещания никак не связанный:

— Ольга Кирилловна, говорят, будто Николай Погорелов имел в этом доме любовную интрижку?

— Любовную? — она даже рассмеялась. — Простите, не удержалась. Назвать любовью забавы Николаши с сопливой вертихвосткой, что актриске прислуживает… Вы, Алексей Филиппович, уж слишком добры к ним обоим!

Ну да, я и сам считаю себя добрым, есть такое. И потому общение с этой злобной женщиной мне начинало надоедать. Впрочем, я посчитал, что больше от неё ничего пока что не узнаю, и в меру аккуратно и вежливо свернул нашу беседу.

Последней целью моего похода стал тот самый Юрий Смиглый, слуга покойного. Этот пожилой уже мужчина, худой как палка и как палка же прямой, пребывал в явной печали — то ли тоскуя по хозяину, то ли задаваясь вопросом, останется ли ему теперь место в доме. Печаль свою Смиглый, судя по отчётливому запаху, старательно заливал хмельным, однако же сильно пьяным не выглядел.

Как и супруга Фёдора Захаровича, Смиглый почти слово в слово повторил записанные в розыскном деле показания. Да, вышел ночью по малой нужде. Да, выходя из ватерклозета, увидел Николая Матвеевича, удалявшегося в сторону лестницы. Да, видел хозяйского племянника только со спины, но походку его узнал сразу. Да, сей же час покажу вашему сиятельству, извольте пройти.

М-да, судя по месту, на котором, по словам Смиглого, он увидел младшего Погорелова, выйти Николай Матвеевич мог вовсе не только из спальни Гурова — между ватерклозетом, расположенном как раз в конце коридора, и тем самым местом находились спальни Захара Модестовича и Ангелины Павловны, комната Даши и комната самого Смиглого. Ладно, у Смиглого Погорелову был делать вроде как нечего, но вот заглянуть в ночной тиши к Даше он вполне мог! А значит, мог выйти именно из её комнаты. Кстати, что у Погорелова-младшего был роман с Дашей, Смиглый мне тоже подтвердил.

Что ж, пищи для размышлений мне тут более чем хватило. Я зашёл к Фёдору Захаровичу попрощаться и отбыл домой. Уже по пути подумал: это ж какая нездоровая в доме Гуровых атмосфера, что мне даже в голову не пришло поинтересоваться, а как, собственно, жили Захар Модестович с Ангелиной Павловной?

Глава 6. И другие

— Друбич, говорите? — присяжный поверенный Веснянский поудобнее устроил в кресле грузное тело, поправил очки и внимательно уставился на меня. — Если вас, Алексей Филиппович, интересует его честность с доверителями, то она безупречна. Вот только стать его доверителем удаётся далеко не каждому…

— И почему же, Владислав Аристархович? — осведомился я.

— Лев Маркович уж очень осторожен, — как-то двусмысленно улыбнулся Веснянский. — Он никогда не возьмётся за дело, не будучи уверенным в успехе. Именно из-за такой осторожности он слывёт удачливым и отбоя от желающих доверить ему представлять свои интересы нет. Но за наше с вами, Алексей Филиппович, дело Друбич не взялся бы ни за что.

— Благодарю, Владислав Аристархович, — кивнул я. — Как поверенный, вы меня более чем устраиваете, и к Друбичу интерес у меня совсем иной.

Снова поправив очки, совершенно того не требовавшие, Веснянский показал, что самым внимательным образом меня слушает.

— По просьбе его высочества Леонида Васильевича я, вместе с губным сыском, разумеется, участвую в расследовании убийства отставного палатного советника Гурова, — медленным кивком Веснянский обозначил, что понимает, о чём речь. — В ходе розыска проявилась некоторая неясность относительно завещания покойного, поверенным которого является как раз Друбич. Нет-нет, по существу дела он дал губным исчерпывающий ответ, — упредил я возможные вопросы, — но мне хотелось бы, чтобы господин Друбич поделился со мной и своими, хм, впечатлениями и предположениями. Неофициально, — уточнил я.

— Хм-хм-хм… — Владислав Аристархович опять заворочался в кресле, на некоторое время задумался и, наконец, выдал: — Я бы вам, Алексей Филиппович, посоветовал начать разговор с Друбичем сразу с упоминания о просьбе его высочества. Уверен, отказать после такого Лев Маркович вам не решится.

Не скажу, что совет так уж прямо поразил меня глубиной и мудростью, именно таким образом сам я поступить и собирался. Но когда мнение сведущего и умного человека совпадает с твоим, это хороший признак. Оставалось только тепло поблагодарить Веснянского и попрощаться.

…Наружностью своею присяжный поверенный Лев Маркович Друбич, мягко говоря, не впечатлял. Невысокий и сухопарый, бледный и сутуловатый, разве что коротенькая седая бородка была пострижена и ухожена самым аккуратнейшим образом, да в одеянии не имелось ни малейшего изъяна. Выслушав изложенную мной цель посещения, Друбич в самых учтивых выражениях напомнил, что уже сообщил господину старшему губному приставу Шаболдину всё, что знал по поводу завещания Гурова.

— Да, Борис Григорьевич мне говорил, — я с ходу показал, что отсылка к авторитету пристава тут не сработает. — Но, Лев Маркович, вы же опытнейший в своём занятии человек. Неужели вы не можете добавить ничего такого, что, как говорится, к делу не пришьёшь, но вы-то своим внимательным взглядом заметили?

Грубой лестью мои слова, конечно, не являлись, однако и особо маскировать ту самую лесть я не пытался. Похоже, подход оказался правильным — то, как высоко оценивает его царевичев посланец, господина присяжного поверенного явно воодушевило.

— Могу, разумеется, ваше сиятельство, — признал он. — Но как вы сами совершенно справедливо изволили заметить, к делу это не пришьёшь, — Друбич адресовал мне добрую, никак не подходящую к его внешности, улыбку.

— Для вас с сего момента Алексей Филиппович, — я решил, что добавить в нашу беседу толику доверительности лишним не будет.

— Видите ли, Алексей Филиппович, — благодарно поклонившись, Друбич снова улыбнулся и снова улыбка его смотрелась доброй и приветливой, — опыт выступлений в судебных заседаниях приучил меня к известной велеречивости. Отнимать у вас время мне совестно, поэтому давайте вы будете спрашивать, а я отвечать.

— Хорошо, Лев Маркович, — против такого построения беседы у меня возражений не нашлось. — Скажите, вам известно содержание того завещания, что Гуров у вас забрал?