Невроз и личностный рост: борьба за самореализацию

В потребности сохранить внутреннюю цельность мы узнаем черты еще одной детерминанты основных характеристик типа. Сперва мы видели, что избегания и ограничения были поставлены на службу интеграции. Потом мы увидели, что и они определяются потребностью в свободе, но еще не знали ее смысла. Теперь мы понимаем, что это свобода от вовлеченности, влияния, давления, от пут честолюбия и гонки на выживание ради того, чтобы сохранить свою внутреннюю жизнь незапятнанной и непорочной.

Нас может озадачить, что пациент ни слова не сказал об этих самых важных вещах. На самом деле он много раз косвенно показывал, что хочет «остаться собой»; что он боится «утратить индивидуальность» в психоанализе; что психоанализ сделает его похожим на всех прочих; что психоаналитик неумышленно может превратить его в свое подобие и т. п. Но психоаналитик часто не видит полный подтекст таких высказываний. Их контекст приводит к мысли, что пациент или хочет остаться со своим наличным невротическим Я, или стать своим грандиозным идеальным Я. А на самом деле пациент защищает status quo. Но его настойчивые попытки остаться собой выражают и тревожную заботу о сохранении целостности его реального Я, хотя оно для него еще не очевидно. Только в процессе психоаналитической работы он познает старую мудрость, что он должен потерять себя (свое невротическое прославляемое Я), чтобы обрести себя (свое истинное Я).

Из этого основного процесса проистекают три различных образа жизни. Первую группу можно назвать «упорная отставка»: в ней «уход в отставку» и все, что он влечет за собой, внедряется в жизнь достаточно последовательно. Во второй группе зов свободы превращает пассивное сопротивление в более активное восстание; это «бунт». В третьей группе берут верх процессы упадка и ведут к «барахтанью в луже».

Индивидуальные различия в первой группе создаются за счет преобладания склонностей к захвату или, напротив, к смирению, а также определяются степенью ухода от активной деятельности. Несмотря на тщательное сохранение эмоциональной дистанции между собой и другими, некоторые лица этой группы все же способны что-то сделать для своей семьи, друзей или для тех, с кем сблизились по работе. У них скорее всего нет личной заинтересованности, и поэтому они часто оказывают очень эффективную помощь. Не в пример захватническому и смиренному типу, они не ждут многого в ответ. Их скорее раздражает, когда другие воспринимают их готовность помочь как личную симпатию и ожидают еще и дружбы вдобавок к оказанной помощи.

Несмотря на сужение поля деятельности, такие люди способны к ежедневной работе. Но для него она словно обуза, поскольку сила внутренней инерции препятствует ее выполнению. Инерция становится особенно заметной, как только наваливается много работы, требуется инициатива или надо включиться в борьбу за что-то или против чего-то. Мотивация к выполнению рутинной работы обычно противоречивая. Кроме финансовой необходимости и традиционных надо, особое место занимает и потребность быть нужным людям, самому оставаясь при этом замкнутым и отстраненным. Повседневная работа может быть средством избавиться от гнетущего чувства тщетности, возникающего, когда они остаются предоставленными сами себе. Но они часто не знают, чем заняться в свободное время. Натянутые отношения с людьми удовольствие не приносят. Им бы хотелось быть себе хозяином, но они непродуктивны. Что может быть безобиднее, чем чтение книг, но и оно может встречать внутреннее сопротивление. И они мечтают, думают, слушают музыку, любуются природой, только если это доступно без усилий. Как правило, они не знают о своем тайном страхе перед ощущением тщетности, но подсознательно организуют свою работу так, чтобы оставаться наедине с собой не получалось.

Инерция и идущее с ней рука об руку отвращение к регулярной работе могут превалировать. Если у них нет финансовых средств, они хватаются за случайные подработки или опускаются до паразитического существования. При наличии средств, пусть даже скромных, они лучше сведут свои потребности к минимуму, чтобы чувствовать себя свободными делать что хочется. Но то, что они делают, ближе скорее к хобби.

Или же они впадают в полную лень. Эта деградация представлена нам талантом Гончарова в его незабываемом Обломове, которому лень было даже обуть туфли. Его друг уговаривает его ехать за границу, занимается всеми приготовлениями, до последней мелочи. В воображении Обломов уже гуляет по Парижу, в горах Швейцарии, и мы с замиранием сердца ждем: поедет или не поедет? Конечно же, никуда он не едет. Каждый день новая дорога, новые впечатления – это для него слишком хлопотно, одно беспокойство.

Даже не доходя до таких крайностей, всепоглощающая инертность грозит опасностью опуститься, как это происходит с Обломовым и его слугой. (Здесь эта группа переходит к «барахтанью в луже» третьей группы.) Она таит в себе еще и опасность выйти за пределы сопротивления тому, чтобы что-то делать, и человеку становится лень даже думать и чувствовать. Мысли и чувства становятся чистыми ответными реакциями. Остатки мысли могут встрепенуться от разговора, от замечаний психоаналитика, но чтобы мысль ожила, не хватает энергии, ее росток чахнет. Остатки чувств, положительных или отрицательных, могут всколыхнуться от визита или письма, но замирают рано или поздно. Он может захотеть ответить на только что полученное письмо; но если это не делается сразу, то не делается никогда. Инерция мысли хорошо видна при психоанализе и очень мешает работе. Мыслительные операции совершаются с большим трудом. Что обсуждалось в прошлый раз – забывается, не потому, что пациент «сопротивляется», а скорее из-за того, что пациент нагромождает все содержание беседы у себя в голове, как будто чужое барахло. Иногда он чувствует себя беспомощным и запутавшимся при психоанализе, как при чтении или обсуждении каких-то трудных вещей, потому что напряжение, требующееся для сопоставления данных, слишком велико. Один пациент в своем сновидении наблюдал образ такого бесцельного блуждания: он оказывался то там, то здесь – в разных местах по всему свету. У него не было намерения отправиться в одно из этих мест; он не знал, ни как он туда попал, ни как ему выбраться оттуда.

Чем шире распространяется инертность, тем больше она накрывает собой чувства пациента. Ему уже требуются стимулы посильнее, чтобы вызвать ответные чувства вообще. Прекрасные деревья в парке сами по себе больше не возбуждают никаких чувств, возможно, роскошный закат исправил бы картину. В подобной лености чувств заключен и трагический элемент. Как мы видели, «ушедший в отставку» не жаждет открыться, чтобы сохранить нетронутой искренность своих чувств. Но если процесс доходит до крайности, то мертвеет именно та свежесть, которую ему хотелось сохранить. Следовательно, паралич его эмоциональной жизни заставляет его страдать от омертвения чувств больше других, и возможно, именно это ему действительно хотелось бы изменить. По мере продвижения анализа иногда у него возникает впечатление, что, когда он более активен, его чувства тоже будто оживают. Но и тут он оспаривает тот факт, что его эмоциональное омертвение – не что иное, как выражение всепоглощающей инертности и, следовательно, может измениться только вместе с ее уменьшением.

Если сохраняется какая-то активность и условия жизни приемлемые, картина «упорной отставки» может не меняться. В этом «невезении» виноваты многие качества этого типа личности, его запреты на стремления и ожидания, его нежелание перемен и внутренней борьбы, его способность мириться с положением вещей. Однако против них есть один воин в поле – зов свободы. На самом деле «отставка» – это подавленный бунт. Пока что в нашем исследовании мы наблюдали выражение этого бунта в пассивном сопротивлении внутреннему и внешнему давлению. Но оно в любой момент может стать открытым бунтом. Вероятность того, что это случится, зависит от соотношения сил склонности к захвату и к смирению и от того, в какой степени ему удалось спастись от омертвения. Чем сильнее в нем тенденция к захвату, чем больше он – живой человек, тем быстрее он почувствует недовольство ограниченностью своей жизни. Если преобладает недовольство внешней ситуацией, тогда вспыхивает «бунт против». Если преобладает недовольство собой, это «война за».

Окружающая обстановка (дом, работа) может стать настолько неудовлетворительной, что человек, наконец, решается больше с ней не мириться и в той или иной форме открыто восстает. Он может уйти из дому или с работы, открыто проявлять агрессию по отношению ко всем знакомым и незнакомым, ко всем соглашениям и общественным институтам. Его установка: «Наплевать мне, чего вы от меня ждете и что обо мне думаете». Это может выражаться теми или иными действиями, в более или менее оскорбительной форме. Это очень интересный ход развития с точки зрения интересов общества. Если такой бунт направлен в основном вовне, это – ошибочный шаг, который уводит его еще дальше от самого себя, хотя и высвобождает его энергию.

Однако бунт может развиваться внутри и быть направленным в основном на внутреннюю тиранию. Тогда, в определенных границах, он может послужить освобождению. В таких случаях чаще имеет место постепенное развитие, чем бурное восстание, происходит скорее эволюция, чем революция. Человек все невыносимее страдает от своих оков. Он понимает, в какую ловушку себя загнал, что его образ жизни совсем ему не нравится, что он вынужден принимать чужие правила, как мало на самом деле ему важны окружающие, их жизненные и нравственные стандарты. Он больше и больше склоняется к тому, чтобы стать «самим собой», то есть, как мы раньше говорили, причудливой смесью протеста, тщеславия и искренности. Освобождается энергия, и он может делать все, на что хватает его одаренности. В повести «Луна и грош» Сомерсет Моэм описал этот процесс в развитии характера художника Стрикленда. Полное впечатление, что и сам Гоген, который стал явным прототипом, и другие художники прошли эту эволюцию. Ее цена определяется искусством художника и его одаренностью. Излишне говорить, что это не единственный путь к созданию чего-то. Это один из путей, следуя которым творческие способности, ранее задавленные прежде, могут найти способы своего выражения.

И все же такое освобождение тем не менее ограниченное. Те, кто достиг его, по-прежнему несут на себе клеймо «отставки». Они по-прежнему старательно охраняют свою отчужденность. В целом, они так и занимают по отношению к миру оборонительную или воинствующую позицию. Они также не горят в личной жизни, за исключением вопросов, касающихся их работоспособности, которая поэтому может принять характер одержимости. Все это говорит о том, что они не разрешили свои конфликты, а только нашли эффективное компромиссное решение.

Этот процесс может произойти и во время психоанализа. А поскольку в итоге он приносит заметное освобождение, некоторые психоаналитики[71] считают его самым идеальным исходом. Однако не следует забывать, что это неполное решение. Проработав всю структуру «ухода в отставку», мы можем не только высвободить творческую энергию, но и сделать человека свободным для гармоничных отношений с самим собой и другими.

Теоретически исход активного бунта указывает на решающую роль, которую зов свободы имеет в структуре «ухода в отставку», и на его взаимодействие с охраной автономности внутренней жизни. И напротив, чем больше человек отчуждается от самого себя, тем меньше значит для него свобода, как мы сейчас увидим. Уходя от внутренних конфликтов, от активной жизни, от активной заинтересованности в своем развитии, человек рискует уйти и от глубоких чувств. Все чувства безнадежности и тщетности усилий, составляющие проблему уже при «упорной отставке», перерастают тогда в ужас пустоты, сводящий с ума. Он усмиряет свои стремления и конкретную деятельность, но тут же теряет направление в жизни, плывет по воле волн, куда понесет поток. Настаивая на том, чтобы жизнь была легкой, без боли и трений, можно развратиться, особенно если уступить искушению деньгами, успехом, престижем. «Упорная отставка» означает жизнь, полную ограничений, но не безнадежную; человеку все же остается, чем и для чего жить. Но когда теряются из поля зрения глубина и автономность своей собственной жизни, негативные стороны «ухода в отставку» действуют, тогда как позитивные теряют свою ценность. Только тогда «уход в отставку» становится окончательным и полным. Человек смещается на обочину жизни. Это характерно для тех, кто «барахтается в луже».

Человек, словно центробежной силой отрываемый от себя, теряет и глубину, и силу своих чувств. Он становится крайне неразборчив в людях. Кто угодно становится «очень хорошим другом», «таким славным парнем», или «отличной девчонкой». Но с глаз долой – из сердца вон. Малейшая провокация убивает в нем интерес, он даже не пытается разобраться, что же там случилось. Отчужденность превращается в безразличие.

И радости как-то мельчают. Сексуальные интрижки, еда, выпивка, сплетни, игра или политические махинации становятся основным содержанием его жизни. Он утрачивает чувство главного, настоящего. Интересы становятся поверхностными. У него больше нет своих суждений или убеждений; теперь он дорожит сиюминутным мнением. Он трепещет в благоговейном страхе перед тем, что «люди подумают». Вместе с тем он теряет веру в себя, в других, в любые ценности. Цинизм пропитывает все его существо.

Можно выделить три формы «жизни в луже», отличающиеся друг от друга некоторыми моментами. В первой значение придается «веселью», умению хорошо провести время. Со стороны это может выглядеть как вкус к жизни, противоречащий основной характеристике «ухода в отставку», не-хотению. Но движущий мотив здесь – не достижение удовольствия, а необходимость стряхнуть с себя давящее ощущение пустоты, забыться, рассеяться среди забав. В «Харперз Мэгэзин»[72] я нашла стихотворение под названием «Палм Спрингз», рисующее этот поиск развлечений у праздного класса.

Как хочу я туда,Где веселье всегда,Где девчонки одеты как надо.Где умишки молчат,А деньжонки шуршатНа полу, на столах и в карманах.

Конечно, это мечты богатых бездельников, но их лелеют и люди с доходом ниже среднего. В конце концов, это вопрос толщины кошелька, хотят ли они «оторваться» в дорогом ночном клубе, на коктейле, театральном вечере или собираются у кого-то дома, чтобы выпить, поиграть в карты, поболтать. Можно собирать марки, стать знатоком высокой кухни, ходить в кино, и все это прекрасно, если это не единственное реальное содержание жизни. Тут общество не требуется: можно читать фантастику, слушать радио, смотреть телевизор, мечтать. Если развлекается компания, то по негласному закону избегают двух вещей: нельзя ни на секунду оставаться одному и нельзя заводить серьезных разговоров. Последнее считается дурными манерами. Цинизм прячут под тонкой вуалью «терпимости» или «широты взглядов».

Во второй группе предпочтение отдается престижу или случайному успеху. Запрет на стремления и усилия, характеризующий «уход в отставку», здесь не отменяется. Мотивация смешанная. Отчасти это желание иметь много денег, которые облегчат жизнь. Отчасти это потребность искусственным путем поднять самооценку, которая у всех «барахтающихся в луже» стремится к нулю. Однако с утратой внутренней независимости этого можно достичь, только возвысив себя в глазах других. Кто-то пытается написать книгу: вдруг получится бестселлер; кто-то выгодно женится на деньгах; кто-то вступает в политическую партию, членство в которой дает какие-то преимущества. В общественной жизни погоня идет не за весельем, а за престижем: принадлежностью к избранному кругу, возможностью посещать определенные места. Единственная моральная заповедь – не быть простофилей; уметь изворачиваться, не попадаясь. Джордж Элиот в «Ромоле» использует персонаж Тито как блестящий портрет оппортуниста, человека случая. Мы видим, как ловко он уворачивается от конфликтов, ищет легкой жизни, отвергая обязательства и постепенно нравственно опускается. Последнее неизбежно, этого не может не произойти, если нравственное чутье все слабеет и слабеет.

Третья форма – это «хорошо смазанная машина». Здесь потеря подлинных мыслей и чувств приводит к размыванию личности, мастерски описанному Джоном Марканом у многих его персонажей. Такому человеку уже легко приспособиться к другим и принять их правила и условные соглашения. Он чувствует, думает, делает, верит в то, чего от него ждут или считают правильным окружающие. Степень эмоциональной омертвелости здесь не выше, она просто заметнее, чем в остальных двух группах.

Эрих Фромм хорошо описал эту сверхприспособленность[73] и вывел ее социальное значение. Если мы включим сюда остальные две формы «барахтанья в луже», то увидим, что это значение увеличивается с учащением такого образа жизни. Фромм правильно указал, что эта картина отличается от обычного течения неврозов. Невротика очевидным образом влекут по жизни и мучают его конфликты; а это – другие люди. Часто у них нет и особых «симптомов» вроде тревоги и депрессии. Первое впечатление вкратце таково, что они не страдают от нарушений, а им словно чего-то не хватает. Фромм заключает, что это скорее дефектное состояние, чем невротическое. Он рассматривает этот дефект не как врожденный, а как результат того, что точность была сломлена с детства силой. «Дефектность» Фромма и мое «барахтанье в луже» могут показаться лишь разными названиями, но, как это часто бывает, разница в терминологии – это всего лишь разница в осмыслении явления. Если подумать, то трактовка Фромма вызывает два интересных вопроса: правда ли, что «барахтанье в луже» – состояние, не имеющее ничего общего с неврозом, или же это исход описанного мной процесса? И второй: на самом ли деле люди, «барахтающиеся в луже», лишены глубокого нравственного чувства, независимости?

Эти вопросы взаимосвязаны. Об этом нам говорит и психоаналитическое наблюдение. Оно возможно, поскольку люди третьей группы иногда приходят к психоаналитику. Конечно, если процесс дошел уже до «барахтанья в луже», у них уже нет стимулов для терапии. Но когда все еще не так плохо, они могут обратиться с жалобами на психосоматические расстройства либо череду неудач, их могут беспокоить затруднения в работе и усиливающееся чувство безнадежности. Они, возможно, чувствуют, что катятся по наклонной, и это нарушает их покой. При психоанализе они создают впечатление, что это просто праздный интерес. Они скользят по поверхности, им не хватает психологического любопытства, у них на все готово простое объяснение, а волнуют их внешние ценности, связанные с деньгами или престижем. Все это наводит на мысль, что в их истории есть что-то большее, чем-то, на что наталкивается взгляд. Как описывалось выше, история их общего движения к «отставке» знает период в подростковом возрасте или в юности, когда у них были активные стремления, а потом они пережили эмоциональный дистресс. Это не только заложило основы их состояния гораздо позже, чем предполагает Фромм, но и указывает на то, что оно – исход невроза, проявившегося в то время.

По мере продвижения психоанализа становится заметно, насколько сны не соответствуют действительности. Сны беспощадно обнажают эмоциональную глубину и потрясение. Эти сновидения, и часто только они, поднимают на поверхность глубоко похороненную печаль, ненависть к себе и другим, жалость к себе, отчаяние, тревогу. Другими словами, под гладью безмятежного штиля бушует мир конфликтов и страстей. Мы пытаемся привлечь их интерес к своим сновидениям, но они умудряются не обращать на них внимания. Они живут в двух мирах, почти не сообщающихся. Мы все отчетливее понимаем, что ими руководит не желание удержаться на поверхности, а желание держаться подальше от собственной глубины. Они бросают туда беглый взгляд и плотно захлопывают дверь, как ни в чем не бывало. Немного позже в действительной жизни чувства могут неожиданно всплыть из заброшенных глубин души; под воздействием каких-то воспоминаний наворачиваются слезы, вдруг появляются ностальгия или религиозные чувства – и опять исчезают. Эти наблюдения получают подтверждение дальнейшей психоаналитической работой, противоречат концепции «дефектности» и указывают на целенаправленное бегство от внутренней жизни.

Рассматривая «барахтанье в луже» как неудачный исход невротического процесса, мы получаем менее пессимистический настрой как в смысле профилактики, так и терапии. «Жизнь в луже» сейчас так распространена, что весьма желательно было бы распознавать и предотвратить это нарушение вовремя. Его профилактика совпадает с превентивными мерами по отношению к неврозу вообще. Была проделана уже большая работа, но еще больше нужно и, видимо, можно сделать, особенно в школах.

Для любой терапевтической работы с «ушедшими в отставку» пациентами первое требование – признать их состояние невротическим нарушением, а не считать его особенностью конституции или культуры. Последняя концепция подразумевает, что изменить его нельзя или же что это вне зоны деятельности психиатров. До сих пор она изучена менее, чем другие невротические проблемы. Невысокий к ней интерес можно объяснить двумя причинами. Многие нарушения, присущие этому процессу, хотя и могут сузить жизнь человека, наступают довольно незаметно и потому не так уж настоятельно требуют лечения. С другой стороны, грубые нарушения, которые могут возникнуть на этом фоне, не связаны с основным процессом. Единственный фактор процесса, хорошо изученный психиатрами, это отстраненность (отрешенность). Но процесс «ухода в отставку» заключает в себе гораздо больше проблем и создает гораздо больше трудностей при лечении. И успешно с ними бороться можно, только полностью понимая их динамику и значение.

Глава 12

Невротические нарушения в отношениях

Хотя в этой книге акцент делается на внутрипсихических процессах, мы не можем описывать их отдельно от межличностных. На самом деле между теми и другими идет постоянное взаимодействие. Даже вначале, говоря о погоне за славой, мы видели, что такие ее элементы, как потребность быть выше других или торжествовать над ними, напрямую связаны с межличностными отношениями. Вырастая из внутренних потребностей, невротические требования в основном направлены на других. Говоря о невротической гордости, нельзя замалчивать те последствия, которые имеет для отношений с людьми ее уязвимость. Мы видели, что каждый отдельный внутрипсихический фактор может быть экстернализован и насколько радикально этот процесс изменяет нашу установку по отношению к другим. Наконец, мы обсуждали более конкретные формы отношения к людям, которые появляются в результате главных решений внутренних конфликтов. В этой главе я хочу вернуться от частного к общему и сделать краткий обзор того, как наша гордыня влияет на наше отношение к другим.

Начать с того, что гордыня отдаляет невротика и других, делая его эгоцентричным. Хотела бы уточнить: под эгоцентричностью я понимаю не эгоизм или себялюбие в смысле интереса лишь к собственной выгоде. Невротик может быть невероятно себялюбивым или начисто лишенным себялюбия – в себялюбии нет ничего характерного для невроза вообще. Но он замкнут на самом себе, а значит, эгоцентричен. Его эгоцентризм не всегда очевиден: он может быть «одиноким волком» или жить интересами других и ради других. Тем не менее в любом случае он исповедует свою личную религию (веру в свой идеальный образ), живет по своим собственным законам (своим надо) за колючей проволокой своей гордыни и сам себя стережет от опасностей, грозящих снаружи и изнутри. В результате он не только самоизолируется эмоционально, ему становится все труднее увидеть в другом человеке личность со своими правами, отличную от него самого. Все его внимание уходит на главную его заботу – на него самого.

Поэтому образы других словно подернуты дымкой, хотя еще не искажаются. Но и другие грани его гордыни еще более резко препятствуют в том, чтобы увидеть других людей такими, как они есть, и отвечают за несомненное искажение его представлений о них. Глупо надеяться, что получится уклониться от этой проблемы, сказав, что, конечно же, наша концепция другого туманна в той же степени, что и наша концепция Я. Это, при первом рассмотрении, правильное предположение, но только при первом, поскольку здесь проводится прямая параллель между искаженным видением себя и искаженным видением других. Мы будем иметь более точную и полную картину искажений образов других, если исследуем, какие грани гордыни порождают эти искажения.

Искажения действительности появляются отчасти потому, что невротик видит других в свете потребностей, порожденных гордыней. Эти потребности могут быть направлены на других людей или способны повлиять на отношение к ним. Его потребность в восхищении превращает их в восхищенную публику. Его потребность в помощи волшебника наделяет их загадочными магическими способностями. Его потребность оказаться правым делает их неправыми и грешными. Его потребность в торжестве делит их на последователей и соперников-интриганов. Его потребность безнаказанно обижать других делает их «невротиками». Его потребность в самоуничижении превращает их в гигантов.

И наконец, он видит других в свете своей экстернализации (проекций). Он не воспринимает своей собственной самоидеализации; зато он идеализирует других. Он не воспринимает своей собственной тирании – это другие его тиранят. Самую большую роль в отношении к другим играет экстернализация ненависти к себе. Если эта тенденция активно развивается, в его глазах другие предстают как жалкие и ничтожные людишки. Если что-то идет не так, это они виноваты. Они должны быть совершенными. Они не достойны его доверия. Верить им нельзя. Их нужно изменить и переделать. Поскольку это бедные, заблуждающиеся смертные, он, как Бог, в ответе за них. В случае преобладания пассивной тенденции, другие – это судьи, готовые обвинить его и вынести приговор. Они держат его в рабстве, издеваются над ним, принуждают и запугивают его. Они его не любят и не ценят его, он им не нужен. Он должен их ублажать и соответствовать их ожиданиям.

Возможно, экстернализация – самый влиятельный фактор, искажающий взгляд невротика на других. И распознать его у себя ему труднее всего. Ибо, по его же собственному опыту, другие и есть такие, какими он видит их в свете своей экстернализации, а он просто отвечает им в соответствии с тем, что это за люди. Он не понимает, что в этом диалоге он сам подает реплики и сам отвечает на них.

Экстернализацию трудно увидеть, так как она часто прячется за реакциями на других на почве его потребностей или фрустрации этих потребностей. Было бы неоправданным обобщением заявить, например, что все раздражение на других, по сути, – экстернализация нашей злости на себя. Только тщательный анализ конкретной ситуации позволит нам выявить, на самом ли деле человек разъярен на себя и в какой степени или же он действительно сердится на других, скажем, за фрустрацию своих требований. И наконец, его раздражение может проистекать из обоих источников. Когда мы анализируем себя или других, мы всегда обязаны беспристрастно рассматривать обе возможности, то есть не должны склоняться исключительно к одному или другому объяснению. Только тогда мы постепенно увидим, как и до какой степени оба источника влияют на наше отношение к другим.

Но даже если мы понимаем, что привносим нечто в наше отношение к другим, нечто, к ним не относящееся, – это не поможет прекратить экстернализацию. Мы можем ослабить ее только в той степени, в какой «возьмем ее обратно» и сможем воспринять происходящий в данном случае свой внутренний процесс.

Условно говоря, у нас есть три способа, которыми представление о других может быть искажено экстернализацией. Искажения могут появляться в результате того, что другие наделяются свойствами, которыми обладают в ничтожно малой степени или не обладают вовсе. Невротик может видеть других абсолютно идеальными, наделять их богоподобным совершенством и властью. Он может видеть их жалкими и виноватыми. Он может превращать их в гигантов или в карликов.

Экстернализация заставляет его закрывать глаза на реальные достоинства или слабости других. Он может переносить на них свои собственные (неосознанные) запреты на эксплуатацию или ложь и, следовательно, может не распознать в них даже кричащих намерений эксплуатировать его или обмануть. Или же, задушив свои собственные позитивные чувства, он может оказаться неспособным к восприятию дружеского расположения других или преданности. Он не поверит в искренность чувств и будет зорко следить, чтобы «не попасться на удочку» этих притворщиков.

Наконец, его экстернализация может обострить все его чувства по отношению к определенным тенденциям других людей. Так, один пациент, который считал, что он один обладает всеми христианскими добродетелями, и был слеп к своим выраженным хищническим склонностям, моментально замечал в других притворные претензии, особенно претензии на доброту и любовь. Другой пациент, со значительной неосознанной предрасположенностью к неверности и вероломству, активно реагировал на эти тенденции у других. Может показаться, что такие случаи противоречат моему утверждению об искажающей силе экстернализации. Не будет ли более корректным сказать, что при экстернализации может быть и так: человек или совершенно слеп к определенным вещам, или удивительно зоркий? Вряд ли. Его острый глаз на некоторые качества других пристрастно косит, поскольку эти качества имеют огромное значение для него самого. Поэтому они так разрастаются, что человек, ими обладающий, уже для него не личность, а символ этих особых, экстернализованных, собственных склонностей или тенденций. Следовательно, рисунок всей личности другого получается таким искаженным, что в нем нет ничего верного. Естественно, такую экстернализацию осознать труднее всего, поскольку сам пациент всегда готов сослаться на тот «факт», что его наблюдения за другим точны.

Все упомянутые факторы (требования невротика, его реакции на других, его экстернализация) затрудняют другим общение с ним, по крайней мере в любых близких отношениях. Но сам невротик видит это по-другому. Поскольку в его глазах его потребности или требования, вытекающие из них, – совершенно законные, хорошо, если они вообще осознаются; поскольку его реакции на других, по той же причине, – оправданные; поскольку его экстернализация – только ответ на имеющиеся у других установки, то он обычно и не предполагает, как им с ним непросто, считая, что с ним действительно легко жить. Типичная иллюзия, хотя и понятная.

Другие, насколько позволяют их собственные трудности, стараются мирно ужиться с явно невротичным членом семьи. И здесь его экстернализация снова воздвигает полосу препятствий их стараниям. Поскольку по самой своей природе экстернализация имеет мало общего, а может и вовсе не имеет, с реальным поведением других, то другие беспомощны против нее. Например, они стараются примириться с воинственной правотой невротика, не позволяя себе возражать и критиковать, заботятся о его одежде и еде в точности так, как он того желает, и т. п. Но сама их старательность возбуждает в нем самообвинения, и он начинает ненавидеть других, чтобы не дать развиться собственному чувству вины (например, как мистер Хикс в триллере «Мороженщик»).

Все эти искажения только усиливают чувство небезопасности, которое невротик испытывает в связи с другими людьми. Хотя он может считать себя проницательным знатоком людей и всегда уверен, что правильно оценивает других, все это в лучшем случае верно только отчасти. Наблюдательность и рассудочная критичность не заменят внутренней уверенности в других, которая характерна для человека, реалистично относящегося к себе, как к себе, а к другим, как к другим, и не колеблющегося в своей оценке под действием всевозможных компульсивных потребностей. Несмотря на глубокую неуверенность в других, невротик может давать достаточно точное описание их поведения и даже некоторых невротических механизмов, если он обучен, включая рассудок, наблюдать за другими людьми. Но отсутствие чувства безопасности неизбежно отразится на его взаимодействии с ними. Тогда оказывается, что картина, которая сложилась у него путем наблюдений и умозаключений, и основанные на ней оценки не являются постоянными. Слишком много субъективных факторов участвует в формировании его установок, поэтому они так быстро меняются. Он может легко настроиться против человека, которого раньше глубоко уважал, или потерять к нему интерес, и так же легко кто-то новый вдруг получает в его глазах самые высокие оценки.

Эта внутренняя неуверенность дает о себе знать разными путями; два из них кажутся нам достаточно постоянными и независимыми от особенностей невротической структуры. Во-первых, невротик не знает, как он относится к другому человеку и как тот относится к нему. Он может называть его другом, но при этом слово уже не имеет того глубокого смысла. Любое разногласие, любой намек, любое недопонимание того, что друг говорит, делает или не делает, могут не только вызвать временные сомнения, но и расшатать отношения до основы.

Во-вторых, это неопределенность, нерешительность невротика в вопросах доверительности или доверия. Дело не столько в том, что он дает другому слишком много или слишком мало веры, сколько в том, что в глубине души ему самому непонятно, в чем другому можно верить, а в чем уже нет. Если чувство неопределенности усиливается, становится непонятно, на что вообще способен и неспособен другой – на какое благородство, на какую низость; пусть даже он был тесно связан с ним много лет.

В своей фундаментальной неуверенности в других он, как правило, склонен ожидать худшего – сознательно или бессознательно, – поскольку его гордыня также усиливает его страх перед людьми. Неуверенность и страх сплелись в тесный клубок, поскольку, если даже другие на самом деле серьезно угрожают ему, его страх не разрастался бы так легко до небес, не имей он искаженное представление о других. Наш страх перед другими, вообще говоря, возникает как от их власти причинить нам боль, так и от нашей беспомощности. И оба эти фактора крепко подпитывает гордыня. Неважно, насколько задиристую самоуверенность придает она внешне; изнутри она ослабляет личность. Происходит это, в первую очередь, из-за самоотчуждения, но свою долю вносят и презрение к себе, и создаваемые гордыней внутренние конфликты, разрывающие личность на части. Причина лежит в расширении зоны уязвимости личности невротика. Он становится уязвим с разных сторон. Теперь так легко задеть его гордыню или вызвать у него чувство вины или презрения к себе. Его требования такой природы, что обречены на фрустрацию. Его равновесие такое хрупкое, что нарушить его можно малейшим усилием. Наконец, его экстернализация и враждебность к другим, вызванные этим и многими другими факторами, делают других куда более грозными, чем они есть на самом деле. Все эти страхи переводят его основную позицию по отношению к другим в оборону, неважно, принимает она форму заискивания или более агрессивную форму.

Оценивая эти факторы, мы поражаемся их сходством с компонентами базальной тревоги, которая, повторим, представляет собой чувство одиночества и беспомощности в потенциально враждебном мире. И принципиальное влияние гордыни на человеческие взаимоотношения на самом деле таково: она усиливает базальную тревогу. То, что во взрослом невротике мы идентифицируем как базальную тревогу, – не базальная тревога по определению, а скорее тревога «с процентами», набежавшими за годы протекания внутрипсихических процессов. Она стала более сложной установкой по отношению к другим, и состав этой установки определяют более сложные факторы, чем те, которые влияли изначально. Точно так же, как ребенок, подгоняемый своей базальной тревогой, вынужден искать особые пути взаимодействия с другими людьми, так и взрослый невротик должен найти такие пути. И он их находит – в главных решениях, которые мы уже описывали. Хотя в этих решениях мы увидим сходные черты с ранними решениями (сделать шаг к людям, против них или прочь от них), на самом деле новые решения (смириться, захватить все вокруг или уйти в отставку) отличаются по своей структуре от старых. Определяя формы отношения к людям, они становятся принципиальными решениями внутрипсихических конфликтов.

Для полноты картины замечу: гордыня усиливает базальную тревогу, но в то же время, создавая потребности, наделяет других сверхважным значением. Другие становятся сверхважны, просто незаменимы для невротика, потому что на них возложена миссия подтвердить ложные ценности, на которые он претендует, своим восхищением, одобрением, любовью. Его невротическое чувство вины и презрение к себе настойчиво требуют оправданий. Но сама ненависть к себе, породившая эту потребность, делает почти невозможным найти эти оправдания своими глазами. Он может найти их только глазами других. Они должны доказать ему, что он обладает теми важными для него ценностями. Он должен показать им, какой он хороший, удачливый, успешный, способный, интеллигентный, могущественный и что он может с ними или для них сделать.

Более того, в погоне хоть за славой, хоть за оправданиями он нуждается в побуждениях со стороны, и действительно, большую долю побуждений он получает снаружи. Это яснее всего мы видим у смиренного типа, который едва ли что-то может сделать сам и для себя. Но разве таким активным и энергичным был бы более агрессивный тип, если бы не побуждение поразить, покорить или унизить других? Даже «бунтовщик» обязательно нуждается в других, чтобы против них же и взбунтоваться ради высвобождения своей энергии.

Невротик часто испытывает потребность в других, чтобы защититься от ненависти к себе. Получая от других подтверждение своего идеального образа, как и возможность самооправдания, он получает оружие против ненависти к себе. Кроме того, прямо и косвенно он нуждается в других, чтобы уменьшить тревогу, порожденную приступами ненависти и презрения к себе. И главное, если бы не другие, он бы не мог обеспечить себя самым могучим средством защиты: экстернализацией.

В результате гордыня создает принципиальную несовместимость его с другими: он чувствует себя далеким от людей, неуверен в них, боится их, враждебно относится к ним, и все-таки они ему жизненно необходимы.

Все эти факторы, нарушающие отношения с людьми вообще, неизбежно срабатывают и в любовных отношениях, как только они становятся сколько-нибудь продолжительными. Для нас это самоочевидно, но все же нужно об этом сказать, поскольку у многих есть ложное убеждение, что залог хороших любовных отношений – сексуальное удовлетворение. Действительно, сексуальные отношения могут временно ослабить напряжение или даже закрепить отношения людей, если они основаны на невротическом фундаменте, но они не могут оздоровить их. Поэтому обсуждение невротических проблем в браке или в равноценных отношениях не прибавит ничего существенного к тому, что уже было изложено. Но внутрипсихические процессы имеют особое влияние на значение и функции, которые любовь и секс приобретают для невротика. И я хочу в конце этой главы поместить некую общую точку зрения на природу этого влияния.

Смысл и значимость, которые любовь имеет для невротической личности, так разнятся в зависимости от типа принятого им решения, что мы не можем их обобщить. Но во все отношения невротика всегда вмешивается одно нарушение: глубоко укоренившееся чувство, что полюбить его невозможно. Я говорю здесь не о нелюбви того или иного человека, а о его убеждении, которое может дойти до бессознательной веры, что его не любит и не может полюбить никто и никогда. Разумеется, он может ожидать любви: за свою внешность, голос, помощь или за сексуальное удовлетворение, даваемое им. Но они не любят его самого, потому что это просто невозможно. Если действительность противоречит этому убеждению, он склонен отбрасывать все доказательства на разном основании. Возможно, этот человек одинок, ищет, к кому бы прислониться, или склонен к благотворительности и т. п.

Но вместо того чтобы решить эту проблему (если он ее осознает) прямо, он подходит к ней то с одного бока, то с другого, не замечая в таком кружении противоречия. С одной стороны, даже если забота о любви и не входит в его приоритеты, он склонен придерживаться иллюзии, что когда-нибудь, где-нибудь встретит «того» человека, который его полюбит. С другой стороны, он приобретает ту же установку, что и по отношению к уверенности в себе: он считает, что есть такое отдельное свойство – «способность вызывать любовь» – и оно не зависит от качеств человека. А поэтому не видит, как приобретение им таких качеств способно повлиять на расположение других людей к нему. Он тяготеет к фатализму и считает то, что его не любят, загадочным, но непоколебимым фактом.

Смиренный тип легче всего осознает свое неверное убеждение в том, что его невозможно любить, и, как мы видели, больше всех старается приобрести приятные качества или, по крайней мере, создать их видимость. Но даже будучи всецело заинтересованным в любви, он не задается вопросом: а почему, собственно, он так уж убежден в том, что его невозможно полюбить?

У этого убеждения есть три основных источника. Первый из них – уменьшение способности невротика любить самому. Этой способности неизбежно становится все меньше в силу всех тех факторов, которые мы обсуждали в этой главе: он слишком погружен в себя, слишком уязвим, слишком боится людей и т. д. Хотя связь между чувством, что ты достоин любви, и способностью любить самому достаточно часто признается интеллектуально, она наполнена глубоким жизненным смыслом для очень немногих из нас. Однако если способность к любви хорошо развита, мы не терзаемся сомнениями, а достойны ли мы любви. Не становится тогда и жизненно важным вопрос, на самом ли деле нас любят другие.

Второй источник убеждения невротика в том, что его невозможно любить, – его ненависть к себе и ее экстернализация. Пока он не любит себя (считает себя на самом деле достойным ненависти или презрения), как он может поверить, что кто-то другой может его полюбить?

Эти два источника убеждения, мощных и всегда действующих при неврозе, отвечают за то, что невротик почти неизлечим от чувства, что его невозможно любить. Последствия этого для любовной жизни тоже можно подвергнуть изучению, но это чувство может ослабеть только в той степени, в какой иссякает его источник.

Третий источник действует не так прямо, но его важно упомянуть по другой причине. Невротик ждет от любви большего, чем она, в наилучшем случае, может дать (ждет «совершенной любви»), или ждет чего-то другого, что она не может дать (например, любовь не освободит его от ненависти к себе). А потому, как бы его на самом деле ни любили, никакая любовь не оправдает его ожиданий, и потому он всегда будет чувствовать, что его не любят «по-настоящему».

Эти ожидания от любви могут быть самими различными. Вообще говоря, она призвана удовлетворить многие невротические потребности, уже сами по себе противоречивые, или, в случае смиренного типа, – все потребности. И тот факт, что любовь ставится на службу невротическим потребностям, делает ее не только желанной, но жизненно необходимой. Таким образом, мы наблюдаем в любовной жизни ту же несовместимость, которая существует по отношению к людям вообще: преувеличенная потребность в ней и сниженная способность к ней.

Возможно, было бы столь же ошибочно проводить четкое различие между любовью и сексом, как и слишком тесно связывать их (Фрейд). Однако поскольку при неврозе сексуальное возбуждение или желание чаще отделено от чувства любви, чем связано с ним, я хочу сделать несколько важных замечаний по поводу роли сексуальности при неврозе. Естественные функции сексуальности – физическое удовлетворение и удовлетворение потребности в близости с другим человеком. Кроме того, сексуальное функционирование человека повышает его уверенность в разных областях. Но при неврозе все эти функции расширяют свои границы и приобретают иную окраску. Сексуальная активность при этом начинает снимать не только половое напряжение, но и многочисленные неполовые виды психических напряжений. Она служит проводником презрения к себе (при мазохизме) или средством вознаградить себя за самомучительство в случае сексуальных унижений партнера (садистическая практика). Это самый частый путь смягчения тревоги. Сам человек не осознает таких связей. Он может даже не осознавать, что испытывает особое напряжение или тревогу, а чувствовать только сексуальное возбуждение или желание. Но психоанализ позволит точно проследить эти связи. Например, пациент подходит вплотную к восприятию ненависти к себе, и вдруг его обуревают планы или фантазии переспать с какой-то девушкой. Или же он говорит о какой-то своей слабости, которую глубоко презирает, и появляются садистические фантазии о том, как пытают кого-то более слабого, чем он.

Естественная функция сексуальности – установление близкого контакта с другим человеком, также часто приобретает преувеличенные пропорции. Мы знаем, что замкнувшиеся в себе люди видят сексуальность чуть ли не единственным мостиком к другому человеку, но ее роль не ограничивается очевидной заменой человеческому общению. Это доказывает поспешность, с которой люди могут кидаться в сексуальные отношения, не давая себе времени подумать, есть ли у них хоть что-нибудь общее, хоть какой-то шанс понравиться друг другу, понять друг друга. Возможно, эмоциональная близость сложится у них позже. Но чаще этого не происходит, потому что обычно первоначальный порыв сам по себе уже знак того, что у них слишком большие трудности в установлении хороших человеческих отношений.

Наконец, связь между сексуальностью и уверенностью в себе – это нормально, а здесь возникает связь между сексуальностью и гордыней. Половое функционирование, привлекательность, желанность, выбор партнера, качество и разнообразие сексуального опыта – все это становится не предметом желаний или удовольствия, а предметом гордости. Чем больше в любви слабеет личный фактор, а сексуальный усиливается, тем больше бессознательная озабоченность по поводу возможности любви к себе замещается озабоченностью своей привлекательностью[74].

Эти расширенные функции, которые приобретает сексуальность при неврозе, не обязательно ведут к возрастающей, по сравнению с относительно здоровым человеком, сексуальной активности. Может произойти и это, но они могут повлечь усиление запретов. Со здоровым человеком вообще сложно сравнивать, поскольку даже в «норме» существует масса различий: по половой возбудимости, по силе и частоте сексуальных желаний, по формам полового самовыражения. Но все же есть одно существенное различие. Мы говорили о нем в связи с воображением[75]: сексуальность ставится на службу невротическим потребностям. По этой причине она часто приобретает мнимую важность, в смысле заимствования значимости из несексуальных источников. И хуже того, по той же причине сексуальное функционирование легко нарушается. Тут и страхи, тут и ряд запретов, сюда же примешивается и проблема гомосексуальности, и перверсии. Наконец, поскольку половая активность (включая мастурбацию и фантазии) и особенности ее формы определяются (или, по крайней мере, отчасти определяются) невротическими потребностями или запретами, она часто становится компульсивной. Все эти факторы могут привести к тому, что невротический пациент начинает вступать в сексуальные отношения не потому, что он этого хочет, а потому, что надо угодить партнеру; потому что надо получить подтверждение, что его хотят или любят; потому что надо успокоить какую-то тревогу; потому что надо доказать свою власть или потенцию и т. п. Сексуальные отношения не столько определяются реальными желаниями и чувствами, сколько влечением к удовлетворению каких-то компульсивных потребностей. Даже без намерения унизить партнера, он перестает быть личностью и становится сексуальным «объектом» (Фрейд)[76].

Подходы невротика к этим проблемам так бесконечно разнообразны, что нет смысла даже пытаться здесь охватить все возможности. Особые затруднения в любви и сексе являются лишним доказательством общего невротического расстройства. Такое разнообразие появляется благодаря не только индивидуальной структуре характера невротика, но и особенностям его прошлых и нынешних партнеров.

Это разграничение может показаться искусственным, поскольку психоанализ показал, что чаще, чем это предполагалось ранее, выбор партнера делается бессознательно. И мы вновь и вновь находим подтверждение справедливости концепции. Справедливость этой концепции подтверждалась вновь и вновь. Но мы были так же готовы перейти к такой крайности, полагая, что каждый партнер – это индивидуальный выбор; а такое обобщение неверно. Следует выставить границы в двух направлениях. Сперва необходимо спросить: кто делает «выбор»? Само слово предполагает возможность выбирать и разбираться в выбранном партнере. Невротик ограничен и в том и в другом. Он способен выбирать только в той степени, в какой его представления о других не искажены всеми теми факторами, которые мы уже обсудили. И в этом строгом смысле то, что остается, вряд ли попадает под название «выбор». «Выбором партнера» в данном случае является чувство влечения к другому на почве неудовлетворенных требований невротика: его гордости, его потребности властвовать или эксплуатировать, его потребности капитулировать и т. п.

Но даже в этом ограниченном смысле у невротика немного шансов «выбрать» партнера. Он может вступить в брак, потому что так принято, и может быть так отчужден от самого себя и так далек от других, что вступит в брак с тем, кого ему выпало узнать чуть получше, или с тем, кто этого хочет. Презрение к себе может так занизить егоо самооценку, что он просто не осмелится подойти к тем лицам противоположного пола, которые привлекают его, пусть даже по невротическим причинам. Добавив к этим психологическим ограничениям фактическое – он часто знаком с небольшим кругом доступных ему партнеров, – мы поймем, как мало выпадает на долю случайности.

Вместо того чтобы оценить бесконечное разнообразие эротических и сексуальных переживаний, являющееся результатом многообразия вовлеченных факторов, я только лишь укажу на некоторые общие тенденции, действующие в невротической установке по отношению к любви и сексу. Он может быть склонен исключить любовь из своей жизни. Он может приуменьшать или отрицать ее значение и даже ее существование.

Любовь тогда кажется ему не предметом желаний, а скорее недостатком, которого следует избегать или презирать, как самообман для слабых.

Такая тенденция к исключению любви тихо, но верно действует у «ушедшего в отставку», отчужденного и замкнутого типа. Индивидуальные различия в этой группе в основном касаются установки по отношению к сексуальности. Он может исключить из своей жизни реальную возможность не только любви, но и секса, и жить так, словно их не существует или они лично для него не имеют значения. К сексуальному опыту других он соврешенно равнодушен, не чувствует ни зависти, ни неодобрения, но может даже проявлять понимание, если они попадают в трудное положение.

У других могло быть несколько связей в молодости. Но они не пробили броню их отчуждения, не имели большого значения и не оставили после себя желания продолжить этот опыт.

У третьих сексуальные переживания важны и приятны. Они могут испытывать их с множеством разных партнеров, но (сознательно или бессознательно) тщательно избегают любой привязанности к кому бы то ни было. На характер этих временных связей влияют многие факторы. Более всего сказывается здесь преобладание склонности к захвату или к смирению. Чем ниже самооценка, тем больше сексуальные контакты ограничиваются лицами, стоящими на более низком общественном или культурном уровне, например проститутками.

Четвертые вступают в брак по случаю и даже умудряются сохранять видимость отношений, если партнер того же типа. Если же такой мужчина женится на той, с кем у него мало общего, он может характерным образом смириться с ситуацией и пытаться выполнять обязанности мужа и отца. Но если партнер слишком агрессивен, непримирим или садистичен, чтобы позволить супругу укрыться в своей скорлупе, он может или попытаться разорвать отношения, или разрушит себя.

Агрессивно-мстительный тип исключает любовь самым воинственным и деструктивным путем. Он занимает пренебрежительную и уничижительную позицию по отношению к любви. Что касается его сексуальной жизни, то здесь, видимо, есть две принципиальные возможности. Его сексуальная жизнь может быть на удивление бедной – в лучшем случае, случайные связи, чтобы избавиться от физического или психического напряжения; или же сексуальные отношения могут быть очень важны для него, при условии, что его садистические побуждения не будут иметь преград. В этом случае он или занимается сексуальным садизмом (который может больше всего возбуждать его и приносить наибольшее удовлетворение), или неестествен и чрезвычайно сдержан в сексе, нередко угрожает партнеру по-садистски.

Другая общая тенденция по отношению к любви и сексу направлена на то, чтобы исключить любовь (а иногда также и секс) из реальной жизни, но отвести им выдающееся место в воображении. Тогда любовь оказывается настолько возвышенной и чистой, что любое ее реальное воплощение кажется порочным и недостойным. Э. Т. Гофман талантливо описал это в «Сказках», называя любовь «тем стремлением к бесконечному, которое венчает нас с небесами». Это заблуждение посеяно в нашей душе «коварством врага рода человеческого, что через радости плоти можно на земле достичь того, что существует в наших сердцах только как божественное обещание». Любовь, таким образом, может существовать только в фантазиях. Дон Жуан, в его интерпретации, разбивает жизнь женщин потому, что «каждое предательство любимой невесты, каждая радость, сокрушенная жестоким ударом по любящему, это высшее торжество над злобным чудовищем, и поэтому навсегда поднимает соблазнителя над нашей узкой жизнью, над природой и Создателем».

Третья и последняя возможность, которая будет здесь упомянута, это преувеличение роли любви и секса в реальной жизни. В этом случае любовь и секс становятся главной ценностью в жизни и на этом основании прославляются. Мы проведем здесь условную границу между любовью завоевывающей и любовью покоряющейся. Последняя логично вытекает из решения о смирении и была описана в этом контексте. Первая случается в жизни нарциссического типа, если по определенным причинам его влечение к власти сосредоточилось на любви. Тогда это предмет его гордости – быть идеальным любовником, перед которым никто не устоит. Женщины, которых легко добиться, его не привлекают. Он должен доказать свое могущество, завоевывая тех, которые по тем или иным причинам недоступны. Только половой акт может означать победу, но целью может быть и полное эмоциональное подчинение. Когда цель достигнута, интерес пропадает.

Я не уверена, что это краткое представление, всего несколько страниц, показывает степень и силу влияния внутрипсихических процессов на межличностные отношения. Когда мы понимаем, насколько мощное это воздействие, нам приходится расстаться с определенными, обычно скрытыми, ожиданиями, например, с тем, что хорошие человеческие отношения могли бы оказать благотворное влияние на невроз или, в более широком смысле, на развитие личности. Хочется надеяться, что смена окружения, брак, роман, участие в общественной деятельности (социальной, религиозной, профессиональной и т. п.) помогут человеку перерасти свои невротические проблемы. Психоналитическая терапия эти ожидания выражает в убеждении, что ключевой лечащий фактор – возможность пациента установить хорошие отношения с психоаналитиком, а именно такие, в которых отсутствуют травмирующие факторы детства[77]. Это убеждение вытекает из предпосылки, которой придерживаются определенные психоаналитики, что невроз в первую очередь был и остается нарушением отношений с людьми, и поэтому его можно вылечить, выстроив хорошие человеческие отношения. Другие упомянутые ожидания не основаны на именно этой предпосылке, а скорее на том, что мы понимаем, и, по сути, верно понимаем, что отношения с людьми – ключевой фактор в нашей жизни.

Все эти ожидания оправданны по отношению к ребенку и подростку. Даже если у него можно заметить признаки мании величия, или требования особых привилегий, или повышенную обидчивость и т. п., он может быть достаточно восприимчивым к благоприятному человеческому окружению. Оно может развить его тяжелые предчувствия, враждебность, может сделать его более доверчивым и все еще может порвать порочные круги, затягивающие его в невроз. Конечно, мы должны добавить нюанс «более-менее», – в зависимости от степени его личностных нарушений и их продолжительности, качества и интенсивности хорошего человеческого влияния на него.

Такое влияние на внутренний рост личности будет благотворно и в зрелом возрасте, при условии, что гордыня и ее последствия не слишком глубоко пустили свои корни, или (подойдя с позитивной стороны) при том, что идея самореализации (сам человек может называть это по-разному) все еще жива и осмысленна для него. Мы часто наблюдали, например, как один из супругов делает гигантские шаги в своем развитии, если другой проходит психоанализ и меняется к лучшему. В таких случаях действуют несколько факторов. Обычно проходящий психоанализ партнер рассказывает о своих открытиях относительно себя, о своих внутренних озарениях, и другой партнер может извлечь из этого ценную информацию. Увидев своими глазами, что изменение возможно, он получает толчок к тому, чтобы сделать что-нибудь и для себя. А перспектива лучших отношений стимулирует его перерасти свои собственные нарушения. Подобные изменения могут произойти и вне психоанализа, когда невротик вступает в близкие и продолжительные отношения с относительно здоровым человеком. И тогда многие факторы привлекают его к росту: изменение системы ценностей; чувство, что он принадлежит кому-то и его принимают; снижается возможность экстернализации, и он поворачивается лицом к своим собственным проблемам; появляется возможность услышать и получить пользу от серьезной и конструктивной критики и т. д.

Но эти возможности довольно ограниченные, вопреки ожиданиям. Принимая во внимание, что опыт психоаналитика ограничен тем, что он видит в основном случаи, когда такие надежды не воплощались в жизнь, я рискну предположить, что теоретически эти шансы ничтожно малы, чтобы как-то оправдывать слепую уверенность, возлагаемую на них. Мы снова и снова видим, как человек, раз и навсегда избравший способ решения внутренних конфликтов, вступает в новые отношения с жестким набором своих требований и своих надо, со своей правотой и уязвимостью, ненавистью к себе и экстернализацией, со стремлением к власти, капитуляции или свободе. Следовательно, отношения, вместо того чтобы стать радостью для двоих и благотворной почвой для совместного роста, становятся средством удовлетворения невротических потребностей. Такие отношения оказывают на невротика определенное влияние – это в основном уменьшение или снижение внутреннего напряжения, в соответствии с удовлетворением или фрустрацией его потребностей. Например, захватнический тип будет и чувствовать себя лучше, и функционировать лучше, если ситуация в его руках или окружающие полны уважения к нему и благодарности. Смиренный тип может расцвести, когда он в меньшей степени изолирован и чувствует себя нужным и желанным. Всякий, кому знакомо невротическое страдание, не будет оспаривать субъективную ценность таких улучшений. Но они не обязательно означают внутренний рост. Чаще они лишь означают, что подходящее окружение может позволить невротику почувствовать себя вполне сносно, хотя его невроз никоим образом не исчез.

Та же самая точка зрения относится и к ожиданиям (более безличного свойства), возлагаемым на смену общественных институтов, экономических условий, политических режимов. Конечно, тоталитарный режим успешно прерывает рост личности, что заложено в нем по определению. И в идеале стоит стремиться только к такому политическому режиму, который способствует самореализации как можно большего количества людей. Но даже самые благоприятные изменения внешней ситуации сами по себе не принесут личностного роста. Самое большое, что они могут сделать, это дать лучшую среду для роста.

Отрицательный момент таких ожиданий состоит не в переоценке межличностных отношений, а в недооценке внутрипсихических факторов. Хотя человеческие отношения крайне важны, не в их власти искоренить гордыню человека, который удерживает от общения свое реальное Я. В этом решающем вопросе нашего роста гордыня снова оказывается врагом.

Развитие наших задатков не является ни исключительной, ни даже главной целью самореализации. Ядро процесса – раскрытие наших человеческих возможностей; следовательно, в центре него находится развитие нашей способности к хорошим человеческим взаимоотношениям.

Глава 13

Невротические нарушения в работе

Нарушения в нашей трудовой жизни могут происходить из разных источников. Их могут вызвать внешние условия, такие как экономическое или политическое давление, суета и беспокойство, отсутствие времени, или (возьмем характерный и часто встречающийся современный пример) трудности, которые испытывает писатель, когда вынужден учиться выражать себя на новом языке. Трудности создают условия культуры, например такие, как давление общественного мнения, повинуясь которому человек стремится зарабатывать гораздо больше своих реальных потребностей, – как наш городской деловой человек, бизнесмен. Скажем, для мексиканского индейца такая установка не имеет смысла[78].

Однако в этой главе я буду обсуждать не внешние препятствия, а невротические затруднения, поскольку они имеют место и в работе. Сузим тему еще сильнее: многие невротические нарушения в работе связаны с отношением к другим людям: старшим, младшим и равным по положению. И хотя фактически сложно четко отделить их от трудностей, касающихся самой работы, мы оставим эти последние здесь, насколько это возможно, и основное внимание уделим влиянию внутрипсихических факторов на процесс труда и на отношение человека к труду. Наконец, невротические нарушения сравнительно не играют заметной роли в любой рутинной работе. Их влияние возрастает в той степени, в какой работа требует инициативы, предвидения, ответственности, уверенности в своих силах, изобретательности. Поэтому я ограничу свои заметки такой работой, где мы должны подключать наши личностные ресурсы, – не лишенной творчества в широком смысле этого слова. Примеры научной работы и художественного творчества я предлагаю в качестве иллюстраций, но сказанное относится и к труду матери и домохозяйки, и к работе учителя, бизнесмена, юриста, организатора.

Размах невротических нарушений в работе нешуточный. Как мы сейчас увидим, не все они осознаются; многие проявляются в плохом качестве проделанной работы или в низкой продуктивности. Другие выражаются в различных расстройствах, связанных с работой, таких как сильнейшее напряжение, усталость, истощение, страхи, паника, раздражительность или осознанные страдания из-за затруднений в работе. Очень мало общих и очевидных факторов, которые были бы присущи в этом плане всем неврозам. Но помимо трудностей, сопровождающих данную работу, невротик всегда испытывает дополнительные, хотя и не всегда явно выраженные.

Он легко теряет уверенность в себе, без которой немыслима всякая творческая работа, неважно, насколько его подход к работе кажется самоуверенным или реалистичным.

Он редко дает адекватную предварительную оценку того, во что выльется данная работа; ее трудности или недооцениваются, или переоцениваются. Нет, как правило, и адекватной оценки ценности проделанной работы.

Условия, при которых он может выполнить работу, в основе своей ригидные. Они и более необычные, и более неукоснительные, чем обыденные рабочие привычки здоровых людей.

Эгоцентричность невротика ослабляет его внутреннюю готовность к работе. Больше, чем сама работа, его беспокоит, как он с ней справится, какие действия должен предпринять.

Радость или удовлетворение, которые можно получать от подходящей работы, обычно отравлены для него, потому что работа идет слишком нервно, изобилует конфликтами и страхами или субъективно обесценивается.

Но достаточно отойти от этих обобщений и рассмотреть в деталях, как именно проявляются нарушения в работе, и нас больше удивят их различия при различных видах невроза, чем их сходство. Я уже упоминала различия по степени осознания существующих трудностей и по степени, до которой человек страдает от них. Но особые условия, при которых работа может или не может быть выполнена, тоже весьма разнообразны. Это справедливо и для способности прилагать постоянные усилия, рисковать, планировать, принимать помощь, поручать работу другим и т. п. В основном эти различия определены тем главным решением, которое нашел человек для своих внутрипсихических конфликтов. Каждую группу мы обсудим отдельно.

Захватнический тип, независимо от его конкретных характеристик, склонен переоценивать свои способности и таланты. Он склонен также считать свою работу сверхважной и переоценивать качество ее выполнения. Те, кто не склонен разделять такое его мнение, кажутся ему или просто неспособными его понять («и перед этими свиньями приходится метать бисер»), или завистниками, которым вообще нельзя верить. Любая критика, неважно, насколько она серьезная или добросовестная, ео ipso ощущается как враждебные нападки. Испытывая потребность отбросить любые сомнения в себе, он склонен задумываться не о справедливости критики, а о том, как оградить себя от нее так или иначе. Другая его потребность в признании его работы, в любой форме, по той же причине безгранична. Он жаждет воспользоваться своим правом получать такое признание и негодует, если его ожидания не оправдываются.

Сопутствует этому его почти полная неспособность доверять другим, по крайней мере коллегам и ровесникам. Он может искренно восхищаться Платоном или Бетховеном, но ему трудно оценить объективно любого современного философа или композитора, и тем труднее, чем более серьезную угрозу он представляет его собственному уникальному значению. Он крайне чувствителен к восхвалению чьих-то успехов в своем присутствии.

Наконец, зов власти, характерный для всей группы, подкреплен неявным убеждением, что просто не существует препятствий, непредолимых для его силы воли или его выдающихся способностей. Надо полагать, что тот, кто первым выдвинул лозунг, висящий в некоторых американских учреждениях: «Трудное мы сделаем сейчас, невозможное – чуть погодя», принадлежал к данному типу. В любом случае, человек захватнического типа понимает этот лозунг буквально. Потребность доказать свою власть часто делает его изобретательным и мотивирует взяться за такие задачи, за которые другие взяться не рискнули. Но она же таит опасность недооценить предстоящие трудности. Нет такого дела, которое он не провернул бы в два счета, нет болезни, которую он не диагностировал бы с первого взгляда, нет статьи или лекции, которую он не настрочил бы сию минуту, нет такой поломки, которую он не устранил бы лучше любого механика.

Сочетанное действие этих факторов (переоценка своих способностей и качества проделанной работы, недооценка других людей и возможных трудностей и относительная невосприимчивость к критике) отвечает за то, что он часто не видит существующих в его работе нарушений. Эти нарушения различаются в зависимости от степени преобладания нарциссических, перфекционистских или высокомерно-мстительных склонностей.

Нарциссический тип, которого воображение заносит дальше всех, демонстрирует их наиболее явно. Одаренный примерно в той же степени, он наиболее продуктивный среди личностей, чье главное решение – захватить все вокруг. Но и он сталкивается с различными трудностями. Например, он разбрасывается: его интересы слишком разнообразны, его силы уходят слишком во многих направлениях. Скажем, женщина считает, что должна быть совершенной хозяйкой, женой и матерью, еще она должна быть лучше всех одета, заседать во всех комитетах, участвовать в политике и стать великой писательницей. Деловой человек, помимо того, что стоит у руля слишком многих предприятий, ведет широкую политическую и общественную деятельность. Когда в конце концов такой человек сознает, что ему не сделать столько дел сразу, он утешает себя тем, что все дело в его разносторонней одаренности. С едва скрытым высокомерием он выражает зависть к тем счастливым беднягам, которым достался всего один дар. На самом деле разнообразие его способностей может быть вполне реальным, но не оно источник проблемы. Она возникает из настоятельного отказа от осознания, что его достижениям есть предел.

Следовательно, временное решение ограничить свою деятельность так временным и остается. Несмотря на очевидность противоположного, он быстро скатывается назад, к своему убеждению, что другие бы не могли делать столько дел сразу, а он может и справляется прекрасно. Ограничение собственной деятельности чревато для него поражением и слабостью, которую он презирает. Перспектива быть таким же, как другие люди, с таким же стандартным набором возможностей, унижает его, а потому – нестерпима.

Другие нарциссические личности растрачивают свои силы не на разные виды одновременной деятельности, а на то, чтобы успешно начинать и тут же бросать одно дело за другим. У одаренных молодых людей это выглядит так, словно им просто нужно время, чтобы перепробовать разные занятия и выяснить, что же их больше всего интересует. И только более внимательное исследование личности в целом может показать, насколько верно это простое объяснение. Например, у него вспыхивает страстный интерес к театру, и он пробует себя в качестве драматурга, первые попытки выглядят многообещающими – но вдруг он все бросает. Далее в этом же порыве он пробует писать стихи или заниматься сельским хозяйством. Воспитание детей или медицина – все идет с тем же энтузиазмом, сменяющимся потерей интереса.

Но и у взрослого человека может происходить такой же процесс. Он делает наброски к книге, создает какую-то организацию, у него широкие деловые проекты, он работает над изобретением – но снова и снова интерес испаряется, прежде чем достигнуты первые результаты. Воображение рисует ему величественную картину быстрых и блистательных достижений. Но интерес куда-то пропадает при первой же реальной трудности, с которой приходится столкнуться. Однако гордость не позволяет ему признать, что он бежит от трудностей. Утратив интерес, он, таким образом, сохраняет лицо.