Когда падают шишки

Дверь директорского кабинета он открыл без стука, войдя, небрежно кивнул директору и с улыбкой обратился к корреспонденту:

— Здравствуйте… Напрасно вы это, знаете… На моем месте, ей-богу, любой… — Затем сел перед ним на стул и приготовился отвечать на вопросы, но директор вмешался, бестактно заорав:

— Что это значит — напрасно? Как это вы так рассуждаете? Товарищу корреспонденту нужны анализы, выборка, — цифры, одним словом!.. А вас приходится искать по всему учреждению… Будьте любезны сейчас же представить!..

Гриша опять улыбнулся корреспонденту, показывая, что не стоит обращать внимания на невоспитанность некоторых людей, и, кашлянув, произнес:

— Я, товарищ корреспондент, человек скромный… Маленький винтик в системе нашего управления… Выборку я сейчас представлю, если она вам что-то прояснит… Но сначала, если позволите, несколько слов о себе… Моя биография совсем обычная…

— Биографию вы жене своей рассказывайте! — вскипел директор. — Товарищу корреспонденту нужны цифры, расчеты для общей статьи о нашем учреждении, а не ваша биография! Если вам самому нечем заняться, не отнимайте, по крайней мере, времени у людей! Вот так!..

В скором времени Гриша Лисавенко написал письмо в обком профсоюза:

«Хочется обратить внимание вышестоящих инстанций на отрицательные явления беззакония и произвола, которые имеют место в нашей действительности.

Как известно, поощрение положительных проявлений является важным фактором, стимулирующим трудящихся на новые положительные проявления, о чем свидетельствует призыв «Не проходите мимо!»

У нас же группа окопавшихся бюрократов в лице директора, председателя месткома, редактора стенгазеты и многих других черствых и равнодушных людей (подхалимов!) не только проходят мимо, но и окружают заговором молчания, а некоторые вообще встречают насмешками бесспорный факт риска жизнью, который произошел в нашем пресловутом учреждении.

Опишу все подробно: семнадцатого мая во время массовки…»

ЖЕРТВА

Владимир Иванович Болотин не мечтал о лаврах журналиста. Он вполне довольствовался должностью прораба. Слава сама постучалась к нему в лице сотрудника городской газеты Саши Летуновского.

Саша разложил на столе Болотина папку, блокнот, авторучку и сказал, фамильярно улыбаясь:

— По вашу душу, Владимир Иванович!

Владимир Иванович уважал печать. Особенно его волновали статьи под заголовками «А воз и ныне там» или «Ценные материалы под снегом». Начинал он их читать с замиранием сердца, но, убедившись, что речь идет о другом строительном объекте, удовлетворенно говорил уборщице:

— Читала, тетя Клаша? Васильева из СМУ-2 продернули. Ну и дела!

Поэтому сейчас он понимающе закивал:

— Давайте, давайте! Вам что, смету, отчет, чертежи?

— Я, Владимир Иванович, по другому делу. Вы должны стать нашим сотрудником.

— Что-о-о?

— Не пугайтесь. В нашей редакции, понимаете, такое дело заварилось — прямо пожар! Старик наш — ну, главный, — буйствует. Оказывается, мало мы привлекаем актив. Старик сегодня прямо взбесился: вынь и положь ему рабкоров. Я подумал-подумал — да к вам!

— Как же… — замялся Владимир Иванович. — Образование у меня неоконченное… Да и слогом владею в недостаточном количестве…

Саша замахал руками:

— Так ничего и не нужно. Вы только подпишите: «Прораб В. Болотин». И все. А остальное я сам напишу. У меня есть тут один очерк, вообще-то он о студентах педучилища, ну да немного подправим — будет о строителях… Значит, так: кто у вас из молодежи?

На другой день прораб Владимир Иванович читал в газете свой очерк «Молодые строители»:

«По-утреннему светлое солнце озаряло своими какими-то золотистыми лучами улицы нашего города — дома, заборы, деревья, тротуары. В предутренней тишине как бы вырисовывались величественные силуэты стройобъекта. Бодро идущий по улице парень с простым рабочим лицом — Лепехин М. П., 1940 года рождения, комсомолец, бригадир монтажников, шутливо заметил своей напарнице, гибкой, как камышинка, девушке с открытым русским лицом и бегающими смешинками в глазах Ане Грищенко, каменщице из соседней бригады:

— Когда мы доведем нашу кладку до самого солнца, я сниму его и подарю тебе!..

— А я тебе подарю созвездие Персея, — лукаво ответила девушка, потупившись и зардевшись.

Они имели право так говорить, так как каждый из них выполнял квартальный план на 119 %».

Внизу стояла подпись: «В. Болотин, прораб».

Зазвонил телефон. Владимир Иванович услышал голос Саши:

— Ну, как? Прочитали? Понравилось?

— Ничего… — сказал Владимир Иванович. — Ловко закручено!.. Только вот неувязка насчет Грищенко. Девка она грубая, прямо-таки скандалистка, можно сказать. А тут — «потупясь, зардевшись…»

— Это ничего!.. Это для обрисовки внутреннего облика. Сойдет! — заверил Саша.

Прочитав очерк, жена Владимира Ивановича подозрительно на него посмотрела.

— «Гибкой, как камышинка»… А ты откуда знаешь, какая она: гибкая или не гибкая?

Владимир Иванович поперхнулся щами.

Довольно скоро Владимир Иванович привык к славе корреспондента и с удовольствием читал «свои» материалы о беспорядках в чайной, об автобусном движении и озеленении улиц.

Уходя из людной конторки, он теперь говорил уборщице:

— Тетя Клаша, из редакции позвонят, скажи, буду через час. Гранки задерживают, а у меня подвал идет…

Раз водопроводчик Коля Степанов, занимавшийся в свободное время живописью, показал Владимиру Ивановичу номер газеты с подборкой читательских писем о выставке молодых художников:

— Вы как-то странно тут написали: «В картине Н. Степанова перед нами предстают русские поля, озаренные по-утреннему светлыми лучами…» А у меня в картине и вовсе закат, а не утро.

Владимир Иванович подумал и наставительно сказал:

— Как тебе объяснить популярно?.. У нас в редакции специфика. А раз у тебя не разберешь, что нарисовано, — утро или вечер, значит художник ты от слова «худо». Так-то. А вообще, чего ты волнуешься? О тебе положительный материал дают? И будь доволен. Ну и нар-род!..

Однажды Владимир Иванович сидел в конторе и читал «свой» отклик на письмо Вали С. «Правильно ли я поступила, разойдясь с мужем?». Его смущало, как отнесется жена к его довольно смелым взглядам на семью и брак.

В это время в контору вошел незнакомый юноша.

— Здравствуйте! — сказал он. — Я из газеты.

— Что-то я вас не знаю… — прищурился Владимир Иванович. — Мы все с Летуновским сотрудничали… Он, что ж, заболел?

— Летуновского уволили, — сказал молодой человек. — За халтуру. А я к вам вот по какому вопросу. Не можете ли вы мне сообщить следующие цифры?..

На другой день, увидев заметку о своей стройке, под которой стояла совершенно незнакомая фамилия, Владимир Иванович возмутился, взял бумагу и написал заявление редактору:

«В Вашей газете прошел материал о нашей стройке. Так как данный материал является моим, то есть собран мною, а недобросовестный корреспондент проставил под ним свою фамилию, то я считаю этот вопиющий факт…»

Болотин поднял глаза к потолку и задумался. Это был первый материал в газету, который он писал сам. Автору было нелегко.

И. ЛЕМЕШЕК

АРНОЛЬДЫЧ

Вот он какой, Арнольд Арнольдыч. Глаза у него большие, карие, чистые. Светло смотрят на мир.

А руководитель учреждения Скороспелов, где служит Арнольдыч, как только заговорят о нем, кричит:

— Уволю!

Начальник отдела, в котором работает Арнольдыч, — Бабкин, — при этом только вздохнет. Председатель месткома Хомичев неуверенно почешет затылок.

Почему так кричит Скороспелов — непонятно.

Арнольдыч придет на работу в девять, сядет за стол, скажет:

— Да. Такие-то дела, граждане-братове.

И встанет. И пойдет гулять по отделам. Это называется у него «утреннюю гимнастику языка» сделать.

Бабкин, мужчина скромный, розовея от смущения, остановит его:

— Арнольд Арнольдыч, я вам на стол срочные бумаги положил.

— И очень хорошо, — скажет Арнольдыч. — Я двадцать лет, граждане-братове, по учреждениям мотаюсь. Несрочных бумаг за это время не видел.

И уйдет. Будет «утренней гимнастикой языка» заниматься до обеденного перерыва. А после обеда какая уж работа? Так, дремота одна…

— Ну, что ж вы? — возмутится Скороспелов, когда начальник отдела доложит ему про Арнольдыча. — За зебры взять его не можете?!

Зебрами Скороспелов называет жабры.

— Давайте его сюда, — предложит молодой начальник самонадеянно. — Я сам с ним побеседую. И Хомичев пусть поприсутствует при этом. Поучится, как с такими разговаривать надо.

По вызову Арнольдыч придет без задержки. Он такой — не из робкого десятка.

— Здоровеньки булы, — бодро скажет он, здороваясь со всеми за руку. В том числе и с пришедшим сюда по вызову начальства Хомичевым.

Никому подавать руку Арнольдычу не хочется, да неудобно как-то, когда он свою протягивает…

— Это что значит? — Скороспелов хочет смотреть грозно — так, как часто рисуют начальников в «Крокодиле», но… Встретив взгляд чистых глаз Арнольдыча, начальник спешно вдруг опустит глаза — якобы для рассмотрения бумаг, лежащих на столе. — Как же вы так, Арнольд Арнольдович? — упавшим голосом закончит Скороспелов.

— Что «как же?» — сядет Арнольдыч на предложенный стул и закинет ногу на ногу.

— Кхе… — начнет прочищать горло Хомичев и зачем-то будет тереть глаза. Знает он Арнольдыча: не раз с ним беседовал.

— По примете, плакать тебе сегодня, — покачивая ногой, скажет Арнольдыч. — Блудишь, душа моя. А жену твою знаю: не женщина — пантера.

— Кхе… кхе… — сконфуженно закашляет Хомичев, хотя все в учреждении знают, что к женщинам он равнодушен. Да не все знают жену Хомичева.

— Н-да. — Бабкин потрогает пальцами узелок галстука, будто забоится вдруг, что тот спрячется за рубашку. Узелок не спрятался, а хозяину узелка захочется куда-нибудь спрятаться. Так захочется, что заерзает он на сидении! Бабкин тоже знает, как беседовать с этим его подчиненным. Сейчас наступит его, Бабкина, черед. Что-нибудь Арнольдыч сказанет.

— Жалуются на меня? — обратился к Скороспелову Арнольдыч. — В шахматы мне проигрывает товарищ Бабкин, так здесь решил отыграться?

— Кхе… — будет прочищать горло Хомичев, не поднимая глаз от пола. Смотреть, как горят уши у Бабкина, ему не захочется. Тот действительно проигрывает в шахматы Арнольдычу.

— Вы насчет шахмат зря, Арнольд Арнольдыч, — разозлится Бабкин. — Мы о работе говорим. Вам задание даешь, — вы уходите. Мы за работоспособный коллектив боремся, обязательства берем…

— И что? — вскинет брови Арнольдыч. Он такой: вскинет брови — и все тут.

— У вас срочные бумаги по отгрузке оборудования ударным стройкам маринуются! — вспыхнет Скороспелов. — Мне сообщили.

— Донесли, хотите сказать? — не моргнет глазом Арнольдыч.

— Ну, в общем, — не выдержит Скороспелов и хлопнет ладонью по столу, — хватит! Предлагаю по собственному желанию!

— Да, — встрепенется Хомичев, — лучше — по собственному.

— Не угодил, значит? — без страха будет переводить взгляд Арнольдыч с одного на другого.

— Честью просим! — нажмет ладонью на стол Скороспелов.

— То есть с честью проводим, — разъяснит Хомичев. — Выходное пособие организуем, — а?

— Пособие? — помолчав скажет Арнольдыч. — Ладно тогда, — лениво согласится он. — Подумаю. Лето придет, буду работу подыскивать. А сейчас зима, — холодно. Все у вас, товарищи-братове? Допобаченья, если так.

И уйдет из кабинета ровным шагом.

— Шаромыжник! — побагровеет от возмущения Скороспелов.

— Хорошо, — начнет потирать ладони Хомичев. — Вы все слышали? Обещание к лету уйти он дал! Летом мы его и прижмем. А увольнять его так просто нельзя. Месячный испытательный срок он прошел? Прошел. Девять месяцев под ногами путается? Путается. А на собраниях критикует руководство — то есть нас… Теперь он поставит вопрос так, что его, мол, за критику хотят прогнать…

— Ага! — подхватил Бабкин. — Он же говорит: «А что я, КЗОТ нарушаю? Нет! Что я такого сделал?»

И действительно, что?..

ГОЛОВОЛОМКА

— Ждете? — громко и весело спросил Илья Ильич Гогуля, входя в свой кабинет и потирая ладони. — Тоскуете, бедненькие?

Так приподнято обратился Илья Ильич к деловым бумагам, лежащим на столе.

— Ничего, ничего. Бумага — она все должна терпеть. Так уж ей по пословице положено, — бодро продолжал он, подходя к столу. — Сейчас мы вам зададим работу. Одни из вас полетят на согласование, другие разбегутся с отказами…

Бумаги покорно выслушивали речь Гогули.

— Вот мы садимся, — сказал Илья Ильич, — садимся, берем авторучку…