В. Б. Вы встречались со Штраусом? Какое впечатление он на вас произвел?

А. З. Близких отношений у нас не было, но несколько встреч произошло. Он, на мой взгляд, был одним из самых выдающихся людей Германии, человек очень симпатичный лично, сильный, влиятельный. В Баварии очень высокий уровень жизни.

В. Б. Вы никогда не писали и не говорили о вашей летной судьбе.

А. З. Видите, какое дело. Ведь я сбежал с Лубянки в 1939 году, был объявлен во всесоюзный розыск и мне все время приходилось скрываться. В самом начале войны я стал сержантом. Сам я самолетов не сбивал, а меня сбивали. Закончил войну в Австрии. День Победы встретил в Чехословакии. Объявили, что война кончилась, мы все бросились на аэродром, и только приготовились пьянствовать, как нас по тревоге - на аэродром, и опять боевой вылет. Я демобилизовался через год. Тогда я как раз находился в Австрии.

Родился я в глухой деревне в Костромской области. Деревни уже нет, последний раз я ездил на родину в 1946 году, уже тогда деревни не было. В 1946 году остатки нашей семьи переехали из колхоза в Москву. В семье было 11 детей, я был шестой. Отец и дед уходили на заработки в Москву, и мы, дети, постепенно перебирались в Москву. Я окончил школу в 1939 году, поступил в институт истории, философии и литературы, в это время я уже был антисталинистом, членом террористической группы, которая собиралась убить Сталина. В 1939 году по доносу меня арестовали. Сидел на Лубянке. Случайно получилось, что я ушел. Меня переводили с Лубянки на частную квартиру. Следователь не поверил, что я сам выдумал те идеи, которые им излагал, и хотели выяснить, кто меня научил. Получилось так, что мои конвоиры в дороге замешкались, и я ушел. Потом скрывался. Во время скитаний я зарабатывал тем, что на железнодорожных станциях разгружал вагоны, милиция сделала облаву, и таких, как я, было несколько ребят - тоже без документов. В основном это были уголовники. Всех нас забрали, предложили: или в армию, или в тюрьму. Мы согласились в армию. Документов не было, все заполнялось с моих слов. Так оказался в армии. Служил в кавалерии, потом сбежал из кавалерии в танковый полк, из танкового полка попал в авиационную школу. Когда началась война, я был в Западной Украине. Оттуда попал под Оршу, немцы были уже под Оршей. Мой принцип: где бы я ни был, я всегда был лояльным гражданином, всегда добросовестно выполнял свой долг. Был образцовым солдатом, образцовым сержантом, образцовым офицером. Единственно, я считался неблагонадежным, потому что позволял себе всякие высказывания. Потом была необходимость скрываться.

Могу рассказать один эпизод из времени войны, который характеризует, кем я был и что такое война. Идеализировать войну не следует. В войне и в армии все качества советской системы сохранялись и даже обострялись. Я уже служил в штурмовом полку на Ил-2, дело было в Германии, и для того, чтобы разобраться, где наши и где немцы, чтобы могли работать бомбардировщики и артиллерия стрелять, нужны были точные данные, нужно было сфотографировать сверху. А я считался самым плавным летчиком, то есть не дергал. Решили сфотографировать этот город. Значит, самолет должен быть очень устойчивым, чтобы включить кинопулемет и не маневрировать. Это значит, что в тебя стреляют зенитки, тебя бьют "мессера", а ты абсолютно беззащитен и не имеешь права уходить. Я за этот полет получил 32 пробоины. Еле дотянул до одного аэродрома и плюхнулся там. Результаты съемки сохранились. Командующий воздушной армии представил меня к ордену Красного Знамени за один этот вылет. Потом произошло следующее. Из политотдела армии прислали одного майора, которому как раз нужно было дать высокий орден. Для этого он должен был поучаствовать в боях. А в это время на нашем участке было летать сравнительно безопасно, и его посадили ко мне, как к плавному летчику, воздушным стрелком. Я решил над ним подшутить и стал маневрировать, хотя надобности не было. Стал бросать самолет. Его вырвало - кстати, перед вылетом он нажрался в нашей столовой. Он облевал мне всю машину. Когда прилетели, я его, угрожая пистолетом, заставил чистить машину. Он пожаловался. За это я получил 10 суток ареста, и меня отставили от этой награды. А майор получил орден Боевого Красного Знамени. В 1945 году я написал тост, он вошел в мою книгу "Светлое будущее". Я написал его печатными буквами, он всполошил особый отдел самого высшего уровня. Подозрение было, что это я написал, но доказать было невозможно. Если бы доказали, я бы вряд ли вышел из заключения. Я выпускал боевые листки, а они были стихотворные, я делал карикатуры и стихотворные подписи. Подозрение оставалось, но сажать еще за это не могли, все-таки ветеран войны, и к тому времени у меня было больше 30 боевых вылетов, на штурмовике это очень много. Демобилизовался в 1946 году в чине лейтенанта, я летал и после демобилизации, я был не в запасе, а в резерве, и мне присвоили чин капитана. Я стал командиром эскадрильи в воздушно-десантных войсках. Потом учился в университете, одновременно работал в школе и другими путями зарабатывал, потом - аспирантура, работал в Академии наук.

В. Б. Александр Александрович, а вы считаете свою жизнь удавшейся?

А. З. Главным в моей жизни было следование той клятве, которую я дал себе, сидя на Лубянке. Я дал себе клятву делать свой жизненный эксперимент, и суть его заключалась в том, что я есть суверенное государство из одного человека. И я эту свою клятву сдержал. Что бы ни было со мной в жизни, где бы я ни был, я выработал для себя определенную линию поведения, определенные взгляды и не отступил ни на миллиметр в сторону, не делал уступок никаким соблазнам.

В. Б. Вы себя больше считаете ученым или писателем?

А. З. Ни то ни другое. Передо мной эта проблема не стоит. Я скорее считаю себя миссионером и проповедником. Основное мое призвание рассказывать людям то, что я надумал в тех сферах, в которых мне приходилось работать. Я и рисовал много, но никогда не коллекционировал свои работы. Я никогда не рассчитывал на то, что я долго проживу. Я был уверен в том, что меня в 1939 году расстреляют. Я был готов к этому. Я был уверен в том, что погибну во время войны. И после войны, когда я вел активную антисталинскую пропаганду, то был уверен, что меня арестуют. И вот теперь, когда я написал "Зияющие высоты", я тоже был уверен в том, что меня не выпустят, однако я пошел на этот шаг, поскольку для меня эта проблема стала принципиальной: печатать или не печатать. Решил: печатать. Так что я в любое время мог исчезнуть. Скоро 80 лет, и я еще работаю.

В. Б. А что вы упустили в жизни, что вам не удалось?

А. З. В главном мне все удалось. Задним числом можно рассуждать. И во время войны были моменты, когда мне казалось, что лучше бы я погиб с теми ребятами, которые погибли. И потом из чувства товарищества, каждый раз, когда мне приходилось выбирать: оставаться в опасности или избегать ее, - я все-таки предпочитал оставаться. Потом, после демобилизации, когда я оказался в гражданке, были такие периоды ужасающего состояния, когда я много пил, но алкоголиком никогда не был. Это был период, когда распалась моя семья, и я был очень одиноким. Первая женитьба была во время войны. Неоднократно приходила в голову мысль, что самоубийством надо жизнь кончать. Но когда я увидел, что рушится Советский Союз, советская система, у меня возникло такое настроение: надо было исчезать еще тогда, когда Советский Союз пребывал в силе. Ведь все свои критические работы я писал, когда был уверен, что коммунизм пришел навечно. Могу сказать: если бы я знал, что он рухнет, я бы строчки не написал. Все-таки это мое общество. Я осознал затем свое положение так: судьба избрала меня быть летописцем, исследователем этого феномена, и я должен довести свое дело до конца. Я должен описать условия его гибели и последствия его гибели. Вот это я сейчас и делаю в своих книгах.

Меня все время кто-то охранял. Вот 1939 год. И надо же было: когда мы вышли из Лубянки на улицу, моих конвоиров позвали. Они сказали: парень, подожди нас, им и в голову не пришло, что я могу уйти, и я не думал, что могу уйти. А почему-то ушел. Кто-то меня толкнул, и я ушел. Или вот такой случай. У меня была язва двенадцатиперстной кишки на грани прободения. Когда меня обследовали, врачи даже домой меня не хотели отпускать, а направляли в больницу. Но я отпросился. Я встретил одного приятеля, его теща в это время достала такое лекарство, эликсир Долохова, - его изобрел один ветеринарный фельдшер. Этот эликсир должны были использовать для лечения лучевых болезней. Он действовал так: помажешь им, и тотчас поверхность быстро затягивается. Почему-то теще этого моего приятеля пришла в голову мысль (она лечилась этим эликсиром от экземы): а почему бы его не пить? Там он будет сжигать поверхность язвы, и тут же будет затягиваться. Я выпил бутылочку. А в это время меня должны были отправить на сборы как летчика. Мне не хотелось, так как я в это время начал работать над диссертацией. Я говорю, что не могу ехать, так как у меня язва. Меня на комиссию: даже никаких следов язвы не было. Мне сказали, что я единственный, кто выжил. Эликсир, оказывается, использовали и другие, и все умерли.

В. Б. А вы верующий человек?

А. З. Я верующий безбожник. Я усвоил от матери один постулат. В школе я носил крестик, и в школе проверяли на вшивость. Мне было неудобно, что у меня крестик, и я снял его и выбросил. Пришел домой. Матери сказал, и мать сказала мне: ты можешь не верить в Бога вообще, вопрос о том, существует Бог или нет, - не проблема для верующего человека. Самое главное, ты должен жить так, как будто какое-то высшее существо видит каждый твой шаг, знает каждую твою мысль и оценивает. И я воспринял этот постулат как одно из правил моей жизни, и с тех пор я прожил свою жизнь, как на сцене. Более того, я научился внутренне в голове жить так, чтобы не грешить в голове.

После Ленина никакого перелома не было. Основы были заложены уже в ленинский период. Я могу сказать, что Сталин, конечно, много нового внес в идею построения социализма в одной стране, он построил мощный аппарат и т.д. Я думаю, что если бы не Сталин, нас бы разгромили уже в 20-е годы. И победа в Великой Отечественной войне была возможна только благодаря системе и сталинскому руководству. Советская система была закономерным продолжением того социального строя, который был в дореволюционной России. Советская система принадлежит к тому же социальному типу, к которому принадлежала и царская Россия.

В. Б. Почему народ, когда произошла трагедия, развал Советского Союза, не поднялся на гражданскую войну?

А. З. Это уже народ был не тот. Мое поколение было убито на фронтах. Наступил разрыв поколений. Инициативу в обществе захватило послевоенное поколение. Я называю его поколением предателей. Мы были дети рабочих и крестьян. А эти были дети профессоров, академиков и т. д. Приходило поколение циников, шкурников, которые делали стремительную карьеру в комсомоле, в партии. То были карьеристы. Я вспоминаю одну из сцен в начале войны. Я был в подразделении, где собрался всякий сброд. Я был еще в танковой форме, были из пехоты. Ну, знаете, паника, хаос были в начале войны, нужно было выполнять одну задачу: лететь уничтожать десант. Я был раньше исключен из комсомола, ни одного члена партии не было, как потом выяснилось. Политрук нас построил и скомандовал: коммунисты - два шага вперед. Все как один сделали два шага. Кто бы мы ни были: были и антисоветчики, я был член террористической группы, собирались убить Сталина, тем не менее, мы все равно несли в себе дух того времени. А вы думаете, потом, когда пришли эти люди, горбачевы и ельцины, родившиеся в 1929, 1930 году, вы думаете, это поколение поступило бы так? Эти люди делали карьеру, как Горбачев делал карьеру, чтобы как можно больше вреда причинить партии. Яковлев был коммунистом, и что он делает? Он становится лидером антикоммунистов. А Ельцин? Делает карьеру в партии, летит в Америку и перед Конгрессом в Соединенных Штатах клянется, что он не допустит возвращения коммунистической заразы. Вот как уже изменился народ.

В. Б. Поколение шестидесятников в массе своей оказалось самым предательским поколением. Вообще, какова роль русской интеллигенции в ХХ веке?

А. З. Понятие "интеллигенция" - неоднозначное. До революции, когда образованных людей было очень мало, образованные люди составляли классовый слой интеллигентов. Туда входили писатели, художники... Что произошло после революции? Произошло колоссальное общее образование. Наша страна стала самой образованной страной в мире. Значит, уже произошло разделение: "просто" образованные люди и люди, которые выполняли функции, аналогичные тем, какие выполняли образованные люди в дореволюционной России. Но это не одно и то же. Есть в технике люди образованные, учителя, врачи. То есть наша страна стала страной образованных людей. Массу образованных людей зачислять в интеллигенцию нельзя. Эта особая социальная структура советского общества осталась неизученной. Но вместе с тем сложился особый слой людей из писателей, художников, журналистов, из некоторых работников гуманитарных наук, который выполнял в обществе уже идеологические функции, участвовал в формировании сознания людей. К этой категории относились известные писатели, художники, люди, которые кинофильмы делали - такие фильмы, как "Чапаев", ленинский цикл и другие прекрасные фильмы делали, и книжки прекрасные писали, и картины прекрасные писали. Этот слой можно назвать интеллигенцией. Его роль противоречива. С одной стороны, он был, конечно, оплотом режима. И интеллигенция в этих слоях выдумывала, и ГУЛАГ выдумали не какие-то злодеи, а те, кто зани

мались как раз проблемами воспитания советского общества. С другой стороны, поскольку это были люди образованные и они занимали привилегированное положение, среди них вызревали антисоветские, антикоммунистические настроения. Они и создали критическую массу в нашем обществе, способствующую развалу государства.

Анатолий Иванов

Иванов Анатолий Степанович родился 5 мая 1928 года в селе Шемониха Восточно-Казахстанской области. Умер 31 мая 1999 года в Москве. Известный прозаик, публицист. Отец - заведующий райотделом "Союзпечати", мать служащая, в годы войны - уборщица в сельском клубе. Сам Иванов и учась в школе, и после окончания школы работал в колхозе. В 1946 году поступил на факультет журналистики Казахстанского университета. С 1948 года начал печататься в газетах. В 1950 году окончил университет и стал работать в газете "Прииртышская правда" в Семипалатинске. Армейскую службу проходил на Дальнем Востоке, работал в армейской газете. Там же вступил в партию. После армии стал работать в сибирских газетах. Первый рассказ "Дождь" опубликован в журнале "Крестьянка" в 1954 году. Далее - публикация рассказа "Алкины песни" в журнале "Сибирские огни". Так же назывался и первый сборник рассказов, вышедший в 1956 году. Свои рассказы Анатолий Иванов часто перерабатывал в сценарии, пьесы и либретто, и поэтому довольно рано, благодаря театру, телевидению и кино, приобрел популярность сначала у сибирских зрителей, а затем и у всесоюзных.

В 1958 году вступил в Союз писателей СССР. В том же году в журнале "Сибирские огни" вышел роман "Повитель", первый в серии его всенародно известных романов, далее увидевших свет на телевидении в знаменитых киносериалах. Второй роман, "Тени исчезают в полдень" вышел в 1963 году, третий, "Вечный зов", - спустя целых 13 лет. Уже как сценарист, вместе с режиссером и главными исполнителями ролей, стал лауреатом Государственной премии СССР. Кроме известных всем романов, написал ряд повестей и рассказов, книгу публицистики "Живая красота творчества". В конце шестидесятых годов переезжает из Сибири в Москву, где сразу занимает видное место в Союзе писателей СССР, с 1981 года - один из секретарей Союза. Избирался депутатом Верховного Совета СССР. С 1972 года стал главным редактором журнала "Молодая гвардия", после увольнения оттуда за славянофильскую линию прежнего редактора. Анатолий Иванов сумел сохранить консервативную линию в журнале и даже еще более ужесточил ее в годы перестройки, став одним из главных литературных оппонентов ельцинскому режиму. В 1984 году удостоен звания Героя Социалистического Труда. Орденоносец. Последовательный сторонник социалистической линии в обществе. Непримиримый враг либеральной литературы. Первым в 1988 году в журнале "Наш современник" назвал Иосифа Сталина личностью шекспировского масштаба.

"...Оно на самом деле всяко бывает. Воевал я в ту германскую, знаю. Бежит-бежит солдат, напорется на пулю, ткнется о землю - и все геройство. А Петруха мой - что в нем геройского было-то? Ничего. Тихо жил, смирно, стыдился будто сам себя. До работы, правда, жадный был да еще детишек ловко и аккуратно делал - в год по одному. Шестеро у него осталось...

- Правильно, отец, по-всякому на войне гибнут. У меня сын без вести пропал в первые дни войны. Как он погиб, где - я, вероятно, и не узнаю. И никто не узнает. А все равно - герой. И твой сын, как бы он ни погиб, герой. Ведь за свою страну, за свою землю жизнь ему пришлось отдать. После войны народ о них песни сложит. О твоем сыне, о моем, обо всех...

- Да, война, - вздохнул старик. - Я вот тоже по-своему об жизни вообще рассуждаю. Силен сейчас Гитлер-то ихний, мы это разумеем. Всякие разные там Европы под ним ходят сейчас. Ну, а что ж, вглубь если поглядеть? Смердин наш тоже зверскую силу имел, вся округа под ним была, стоял он на ей крепко, казалось - не столкнуть. Где сейчас Смердин? Нету Смердина... И гитлеров разных не будет. Это ты верно, мил человек, сказал, одолеем рано ли, поздно ли... Дорого только людям обойдется, много крови истратится..."

Из романа "Вечный зов"

Анатолия Иванова

СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

АНАТОЛИЯ ИВАНОВА

Когда Анатолию Степановичу Иванову исполнялось семьдесят лет, вот бы где показать нынешней власти свою объективность, отметить юбилей нашего эпического прозаика не хуже, чем юбилей, примеру, Юрия Любимова. Не тут-то было. Не заметили...

Но, как известно, у самых крутых поражений есть и свои победы. Нет счастья, так несчастье помогло. Когда на книжных прилавках восторжествовал рынок, то оказалось, что наш читатель мечтает не о стихах Иосифа Бродского и не о прозе Булата Окуджавы... Появился прежде всего, если не брать во внимание детективы и фантастику, спрос на советских лидеров литературы, на советских классиков словесности. На Анатолия Иванова, Петра Проскурина, Юрия Бондарева, Ивана Стаднюка, Ивана Шевцова, Станислава Куняева, Александра Проханова и других наших пламенных реакционеров... В каждом из них заложена капсула советского общества. Понадобится - и по прозе Анатолия Иванова мы можем восстановить все критерии советского строя, его жизнерадостность, высокую энергетику, пафосность великой мечты. При том, что в его прозе есть красочный, по-гоголевски щедрый в деталях мир быта, есть великолепные корневые характеры русских людей...

Читатели третьего тысячелетия будут изучать советскую жизнь не по учебникам Сороса и не по фальшивой прозе Анатолия Рыбакова, а по эпическим романам великолепного советского русского писателя Анатолия Иванова.

В одном году родились сразу нескольких выдающихся писателей современности: Владимир Чивилихин, Валентин Пикуль, Василий Федоров и Анатолий Иванов. Это признанные лидеры советской литературы, ее художественные летописцы.

Но и среди них Анатолий Степанович Иванов выделяется своим ярким самобытным даром. Он не боялся любых, самых трагических тем, которые были в жизни народа в ХХ веке, но он видел и в трагедии мощное героическое начало.

Впервые об Анатолии Иванове заговорили в конце пятидесятых годов, когда появились его рассказы, объединенные названием "Алкины песни". Но вскоре оказалось, что рассказы, как бы самобытны они ни были, - не главная стезя Анатолия Иванова. Читатель поразился откровенно русским характерам в романе "Повитель". Михаил Лобанов сразу же написал о "Повители" восторженную статью. Надо было поддержать сибиряка, пока его не съели опытные ремесленники из числа наших интернационалистов. Он еще и слова не сказал о своих политических и социальных взглядах, о своей судьбе, а наши плюралисты сразу обеспокоились: густым русским духом запахло, русский человек появился в современной литературе, и не плакальщик, не страдалец, не нытик, а - русский хозяин.

Не случайно и "Повитель", и следующий за ним роман "Тени исчезают в полдень" навсегда зачислены в списки русских народных бестселлеров, их читают и поныне. Иванов взял себе в учителя другого русского знатока жизни - Максима Горького. От него и оптимизм в характерах героев, от него и нелюбовь к буржуазности. Впрочем, в русской литературе никогда не было культа буржуазности. Кто бы ни описывал русскую действительность: Иван Бунин или Мережковский, Куприн или Ремизов, даже эстет Владимир Набоков, все отвергали буржуазность в качестве идеологии русского общества...

Но поразительна эта естественная стихийная антибуржуазность, борьба с собственничеством у советского сибирского писателя, родившегося уже в глубоко советском 1928 году, а осознавшего себя когда и коллективизация в Сибири была закончена, в самый разгар сталинских пятилеток... Анатолий Степанович как бы предвидел наше нынешнее будущее. Он понимал, что инстинкт собственника так же вечен, как инстинкт созидателя и творца. Он непреходящ, и поэтому бороться с ним надо даже в период, когда буржуазность, казалось бы, была выкорчевана с русской земли. За это стремление его и благодушные идеологи из ЦК КПСС постоянно поругивали: о какой борьбе талдычит Анатолий Иванов, когда вся страна готовится уже к коммунизму?

Нет, ничего нельзя остановить в своем развитии: ни добро, ни зло. Потому Анатолий Иванов всячески избегал социальных идиллий. Он воевал не с ветряными мельницами, как кричали марксисты-интернационалисты, кто осознанно, кто неосознанно готовившие почву для новой буржуазности в России, - он воевал с могущественнейшим врагом. Его романы достаточно кровавы и жестоки, потому что так и было, так и будет. Потому и будут читать новые борцы за народную Россию не плачи сострадальцев, не вопли разрушителей, не повествования сатанистов, а книги народного писателя Анатолия Иванова, герои которого, даже если гибнут, но собственничеству не покоряются. Он, по сути, и есть настоящий инакомыслящий, ибо он мыслил в своих книгах не так, как воспевали официальные певцы сладкие идиллии, казалось бы, нерушимой советской власти, но и не так, как нагнетали ужасы и недоверие наши официальные вольнодумцы. Даже в стане патриотов раздавались возгласы: да хватит уже воевать с буржуями, где Анатолий Иванов видит этих мироедов? Вглядитесь сегодня повнимательнее, друзья-патриоты, - даже не в молодых юнцов ельцинского призыва, а в "красных директоров" из когда-то могущественной оборонки, в генералов и маршалов, восторженно приветствующих Ельцина или Путина на наспех сколоченной трибунке под Мавзолеем в дни праздника Победы. Они же не день Победы пришли к Ельцину отметить, а свою буржуазность отметить в стане нынешних победителей.

Расцвет творчества Анатолия Иванова совпал с расцветом советского романа, который поистине стал заметным явлением во всей мировой литературе ХХ века. В годы, когда по Европе неслись вопли о смерти романа, в Советском Союзе, как бы наперекор мировому разложению, появлялись в семидесятые годы великолепные романы, эпические по судьбам, по характерам, по глобальности замыслов - Федора Абрамова, Петра Проскурина, Юрия Бондарева, Михаила Алексеева, тогдашнего Виктора Астафьева, Василия Белова, Георгия Маркова, Владимира Чивилихина... Но и в этой мощной плеяде Анатолий Иванов был среди первых. Не случайно на роман "Тени исчезают в полдень" обратили внимание телережиссеры, и, пожалуй, до "Семнадцати мгновений..." не было у миллионов советских зрителей более популярного сериала, нежели экранизация романа Анатолия Иванова. Тени жестоких собственников: дочери уральского золотопромышленника Серафимы Клычковой, мироедов Жукова и Кругляшкина - это не фантомные тени нынешнего американского ужастика из жизни вампиров, это реальные типы реального времени, это люди, опирающиеся на незабытое прошлое и надеющиеся на свое будущее. Но это и судьба народа, это волевые страстные характеры как врагов, так и друзей, это сложные трагические судьбы. Герои Анатолия Иванова и в лагерях оказываются понапрасну, и с властями не всегда в ладу, но они всегда знают, чего добиваются. Это люди большой судьбы. И врагами у них оказываются те творцы "пятой колонны", которые сегодня, подобно Ельцину и Путину, правят страной, а тогда, в послевоенные годы, сами часто были у власти, меняли личины и облики, сливаясь с ритмами страны и народа.

Вот это и был писательский "Вечный зов". Не случайно роман под таким значимым, знаковым названием стал вершинным в его литературном творчестве. Не случайно после "Вечного зова" уже навсегда Анатолий Иванов вошел в самый черный список, который составляли те, кто исподволь, планомерно готовил крушение нашей Родины, кто готовил развал советской Державы. Возглавляли эти силы, к сожалению, не диссиденты, и даже не заокеанские стратеги, традиционно ненавидящие Россию в любом ее состоянии. Возглавляли их люди с самого верха ЦК КПСС, люди со Старой площади. Где они - работники идеологического аппарата ЦК КПСС? Где Александр Яковлев, где Альберт Беляев, где верный ленинец Егор Яковлев, где работники "Правды" Егор Гайдар, Юрий Карякин и так далее, и тому подобное?.. Даже самые мелкие сотрудники ЦК КПСС уже давно на выгодных коммерческих должностях, в банках, владеют фирмами... Вот их всех и имел в виду в своем романе "Вечный зов" Анатолий Иванов. И они этого ему не простили ни тогда, ни теперь... Руководители советской власти всерьез боролись с искренними последовательными сторонниками этой власти. Анатолий Иванов, русский писатель-патриот, вместе со своими единомышленниками, с близкими ему мастерами словесности все эти десятилетия утверждал в литературе народность, патриотизм, героическое начало. А его блестяще выписанные образы злодеев, Валентика и Лахновского, можно спокойно проецировать на сегодняшнее время. Кто такой этот матерый троцкист Лахновский? Чубайс или Немцов? Березовский или Гусинский?

Он всегда был пророческим, этот бойцовский зов Анатолия Иванова. Его сильные характеры, его жесткие открытые конфликты как бы специально напрашиваются на экранизацию. Поэтому в сериалах Анатолия Иванова любили играть лучшие актеры советского кино. Вот что вспоминает кинорежиссер Валерий Усков: "Как кинорежиссер я, конечно, смотрю на творчество Иванова со своей узкоспециальной колокольни. И в данном контексте меня всегда поражали произведения Иванова в том смысле, что они сами напрашивались на экран. Мы с режиссером Владимиром Краснопольским создали целый цикл кинолент по произведениям Анатолия Степановича. Это любимые народом "Вечный зов", "Тени исчезают в полдень", это и вышедшая недавно на экраны историческая кинодрама "Ермак", сценарий к этой картине писал именно Иванов..."

Вот в самом деле - сибирская энергия. Не случайно уже в годы перестройки обратился Анатолий Иванов к образу Ермака, любимого народного героя, к ХVI веку, когда смело утверждалась русская государственность, когда русский народ становился основой, становым хребтом огромной Державы...

На Анатолия Иванова любят ворчать - мол, в его романах и фильмах много крови. Но так и было. Надо ли об этом забывать? Все-таки не одними молитвами строилось государство Российское, да и

молитвенников, монахов, церкви православные кто-то должен был и защищать. Кстати, и память о Ермаке защищать тоже необходимо. Случайно, что ли, сегодня его шельмует демократическая пресса? Случайно ли переименовали в Казахстане город Ермак, избавились от русского следа в своей истории? Этот фильм с удовольствием смотрела и смотрит молодежь. Он остросюжетен, он динамичен. Вместо американских вестернов пора создавать наши исторические фильмы.

Всем своим творчеством Анатолий Иванов служит России. Достаточно было романов и фильмов, чтобы отдать ему должное не просто как выдающемуся писателю земли Русской, но и как мужественному патриоту... Но ведь и журнал "Молодая гвардия" - это целая эпоха в жизни России. Это во все времена: и в советские, и ныне, в антисоветские, - крепость русского духа, бастион борьбы. С аэродрома "Молодой гвардии" взлетают истребители и бомбардировщики. Не случайно при этом словосочетании вздрагивают все сатанисты и русофобы. Это и стихи Феликса Чуева, Владимира Фирсова, Валерия Хатюшина, Владислава Артемова, Валентина Сорокина; это и проза Юрия Бондарева, Ивана Шевцова и Ивана Уханова; это яростная публицистика Михаила Лобанова, Владимира Бушина, Александра Байгушева, Эдуарда Володина... Всех их долгие десятилетия объединял в своем журнале кряжистый сибиряк Анатолий Степанович Иванов. Он давно, без всяких званий - народный писатель...

Михаил Алексеев

Алексеев Михаил Николаевич родился 22 апреля (4.05) 1918 года в селе Монастырское Баландинского уезда Саратовской губернии, в крестьянской семье. Родителей лишился рано. Мать умерла от голода, отец погиб в тюрьме. В 1936 году окончил школу-семилетку и поступил в Аткарское педагогическое училище. В 1938 году был призван в армию. Участвовал в советско-японском конфликте, был контужен, лежал в госпитале. Не успел вернуться домой, поучительствовать и жениться, как началась Великая Отечественная война. Михаил Алексеев был призван в Белоруссии и уже политруком минометной роты начал свой боевой путь по фронтам. Участник Сталинградской битвы. На Курской дуге был заместителем командира артиллерийской батареи. Уже в годы войны стал писать в армейской прессе и войну закончил сотрудником армейской газеты в Австрии. Там же написал свой первый роман "Солдаты". С 1951 года член Союза писателей СССР. С 1950 по 1955 годы работал в Воениздате. С 1965 года - секретарь правления Союза писателей России, с 1968 по 1990 год главный редактор журнала "Москва". Все его творчество посвящено или военной фронтовой тематике, или будням русской деревни. Наиболее известны романы и повести "Вишневый омут", "Карюха", "Ивушка неплакучая", где соединились и военная и деревенская темы. За "Ивушку неплакучую" получил Госпремию СССР. Большие споры вызвал роман "Драчуны" (1981), где впервые был изображен голод 1933 года. "Это была полностью запретная тема. Но она жила во мне, терзала... Я, выпустивший столько книг, не рассказал о самом главном для моих земляков, для всего народа! О самой большой беде... Мог ли я не рассказать об этом?" На книгу вышла замечательная статья Михаила Лобанова "Освобождение" в журнале "Волга". За эту статью главного редактора сняли с работы, Лобанова критиковали во всех газетах, а о самом романе как бы забыли. Зато в народе этот роман пользовался самой большой популярностью и принес его автору настоящую славу. Уже в годы перестройки Михаил Николаевич заканчивает свой художественно-документальный роман "Мой Сталинград" (1993).

Многие книги Алексеева экранизировались, фильмы до сих пор показываются по телевидению. В 1978 году Михаил Алексеев был удостоен звания Героя Социалистического Труда, имеет боевые награды. Живет в Москве. Женат.

Роман Михаила Алексеева "Мой Сталинград" не случайно назван - "мой". Произошло присвоение Алексеевым Сталинграда. Естественно, Сталинградская битва - эпоха в мировой истории и по праву принадлежит всему человечеству, всему ХХ веку, и, конечно же, Советскому Союзу, всей России, миллионам людей, сражавшимся в битве с фашистами. Она, конечно же, принадлежит тем сотням тысяч бойцов, которые там погибли. Писатель Михаил Алексеев взял на себя смелость и написал роман "Мой Сталинград". Он поставил себя в центр этой мировой битвы. И это придает особое ощущение всему тексту. Писатель сам является главным действующим лицом. Не Сталин, не Родимцев, не Лелюшенко, а он - Михаил Алексеев. Я бы даже не назвал эту книгу романом, в ней нет жанра. Так в старину и называли - книга. Самое главное - ее язык. Удивительный, русский, пластичный, поразительно емкий народный язык, которым Михаил Алексеев, уже пожилой человек, владеет виртуозно. Состарившийся во плоти своей, он остался по-прежнему молодым в языке, который в состоянии передать все: бой, слезы, страдание, пейзаж, красоту, величие, трагичность. Это тот русский язык, который во многом уже утрачен ныне, обеднен даже в среде значительных русских писателей более молодого поколения. Именно через этот язык с нами в книге говорит вся Россия. Эта Россия всегда добра, всегда светла, всегда свята, какие бы страшные, чудовищные дела в ней ни происходили. Сделав язык главным героем своего произведения, Михаил Алексеев вместе с языком возвеличивает и доброту говорящего этим языком народа. Он удержался от того, чтобы все подчинить вымыслу. Конечно же, он, маститый романист, мог бы все персонажи, которые попадались ему на фронте, додумать, создать эквилибристику судеб, закрутить интригу в придуманном сюжете. Однако он каждый раз, в самые, казалось бы, выигрышные моменты обрывал себя и придерживался чисто документального бытописания. У меня возникло ощущение, что эта книга является неким письмом фронтовика о том, что с ним происходило на фронте. Письмо это Михаил Алексеев писал 50 с лишним лет. Начинал писать еще тогда, в сталинградских степях, своим домашним в саратовскую глубинку, потом сам вернулся домой и сам же прочитал свое письмо. Он одновременно является и отправителем этих военных треугольничков зимы 1942-1943 годов, и получателем их, пришедших к нему почти через полвека.

Михаил Алексеев в своем тексте является воином, солдатом, который стреляет из минометов, закрывает глаза погибшим друзьям, укрывается в окопе от шквального огня немцев и одновременно присутствует как художник, озирающий события взором творца. И солдат, и Верещагин одновременно. Воюя, он ко всему странно пристально присматривается, словно уже тогда прозревает, что ему дано написать эту книгу. За счет того, что в книге есть и воин - стреляющий, страдающий и убивающий, и художник, наблюдающий за битвой, возникают удивительные сцены. Например, на фронт, в страшную мясорубку войны двигаются молодые свежие, прекрасно экипированные части, в новых мундирах и сапогах, с блестящими автоматами, с молодыми командирами, и они, приближаясь к линии фронта, встречают уцелевшие клочья, ошметки былых дивизий - все пораненные, в бинтах, с пустыми глазницами у лежащих мертвецов. Эта встреча живой материи с уже мертвой, пропущенной через мясорубку войны, удивительно передана писателем. Или рассказ о том, как он, Михаил Алексеев, присутствовал при расстреле дезертира, и он видит, как этот стоящий русский мужик на глазах у всех седеет.

Кто-то видел, как убивают кита в океане, кому-то удалось увидеть, как рожает африканская женщина в джунглях под звуки тамтамов. А ему довелось увидеть, как человек на глазах седеет, покрывается полярной предсмертной шапкой.

У Михаила Алексеева - прирожденное, абсолютно русское чувство пантеизма, единения с природой. Его пантеизм реализовался там, в Сталинграде, когда не спасет ни командир, ни броня танков, ни хорошо вырытый окоп, а спасает реликтовое русское ощущение яблоньки, которая росла у них над блиндажом и в которую он поместил свою жизнь. Яблонька уцелела под всеми артобстрелами и его спасла своей жизнью. Такова высокая мистика обыденной жизни.

У меня возникло ощущение, что этой книгой Михаил Алексеев дописал книгу Шолохова "Они сражались за Родину". То, что Шолохову не удалось докончить по разным причинам, сделал каким-то загадочным образом Алексеев. Он довел книгу о войне до конца. Впрочем, они близки по типу писательского дарования. Та же самая народность, та же самая война, те же самые герои, тот же самый язык, та же самая психология пехотинцев, артиллеристов. Один подход к человеку. Это не некрасовские "В окопах Сталинграда" и не роман Гроссмана "Жизнь и судьба"... Недаром Михаил Шолохов так любил Алексеева. Я помню, когда Шолохов нас с Михаилом Алексеевым пригласил к себе в Вешенскую, я видел, как дорог Алексеев Шолохову, как по-отечески он заботится об Алексееве. Михаил Алексеев тоже поклонялся и поклоняется Шолохову как верный и преданный сын. Может быть, это подспудно и двигало им, он как бы завершил работу своего отца.

Еще у меня было ощущение, что этой книгой Михаил Алексеев вольно или невольно ведет полемику с романом Виктора Астафьева "Прокляты и убиты". Вдруг Астафьев на закате своей жизни решил кинуть ком грязи в русскую советскую армию, в ее солдат, в ее Победу. Какой-то страшный и болезненный, чудовищный акт. Астафьев решил завершить жизнь отвратительной кляксой. А Михаил Алексеев, который тоже в своей саратовской глубинке хлебнул и раскулачивания, и комиссаров, и продразверстки, и голода - он мог бы нести этот камень за пазухой. А пишет эту войну как войну Великой России за Великую Победу. Нет никакого намека на реванш за личные обиды. И я уверен, что эту полемику с Астафьевым он выиграл в самом честном поединке, с помощью того же замечательного русского языка и того же фронтового боевого опыта русского солдата.

Когда я читал эту книгу, уже понимая, что это никакой не роман, не беллетристика, а почти документальный текст, я все время думал: а может быть, Михаил Алексеев среди тысяч увиденных им в Сталинграде людей встретил и моего отца? Может, где-нибудь на полустанке, на перекрестке фронтовых дорог, вдруг они на секунду встретились глазами? Может быть, события, описанные Алексеевым, теми же глазами видел и мой отец? Я читал "Мой Сталинград" глазами сына, потерявшего в Сталинграде отца, с надеждой, что на страницах книги я с ним хоть на миг, но столкнусь. Я не ведаю, где его могила. И поэтому, читая книгу, я каким-то образом отождествлял Михаила Алексеева со своим отцом и отношусь к нему самому и его книге как-то по-сыновьи. Как к литературному своему отцу, хотя мы и пишем по-разному.

Александр Проханов

СКВОЗЬ КРОВЬ И ГОЛОД

Владимир Бондаренко. Ваши книги, Михаил Николаевич, во многом автобиографичны. И "Мой Сталинград", и "Драчуны", и даже первый ваш роман "Солдаты". Как же должна быть наполнена событиями ваша жизнь, чтобы так живо передать и энергетику боя под Сталинградом, и ужас голода тридцать третьего года? Как вы сами пережили свой ХХ век? Как жили и как выжили?

Михаил Алексеев. У меня в прозе хватает и вымысла, и реальных событий. Все мои герои легко узнаваемы. Мне всегда по сердцу живые характеры. Я знаю хорошо людей с разнообразнейшими характерами. И мне их легко писать. И поэтому они легко уживаются с придуманными мной персонажами. Я сейчас перечитываю свой роман "Солдаты", который написан более чем 50 лет назад. И в "Солдатах" я оставил героем реального полковника Павлова, начальника артиллерии, которого знал со времени формирования дивизии и который меня перевел из минометчиков в артиллерийскую батарею на Курской дуге. А другого героя, полковника Демина, я придумал, но имел в виду полковника Денисова, которого очень хорошо знал. Который, собственно говоря, спас меня, наверное, когда уже перевел из артиллеристов в армейскую газету. Сколько еще боев было впереди. Одно тяжелейшее форсирование Днепра столько жизней унесло. Этот Денисов был храбрейший и умнейший офицер.

А вот, скажем, полковником Лосевым, которого так же хорошо знал, я напрямую не воспользовался, ибо получился бы самый отъявленный негодяй. Это был очень плохой командир дивизии. Когда позже Сталина обвиняли еще и в том, что он такого героя Сталинградской битвы, командира дивизии, а затем корпуса разжаловал в рядовые, снял генеральские погоны, я не соглашался с критиками. Много вреда наделал Лосев. У меня есть сцена, когда Лосев из ревности к командиру моего полка послал его на верную смерть. Командира полка очень любили в войсках. И Лосев боялся, что рано или поздно его заменят. Все к этому шло. На Южном Буге заставил среди дня нашего полковника Попова переправляться без прикрытия, в первых рядах на правый берег, где еще только сумели закрепиться первые разведчики. И его сразу же на берегу расстреляли. Потом Лосев лил на похоронах крокодиловы слезы. Его я в романе переделал и заменил фамилию... Так у меня и чередуются реальные персонажи и выдуманные.

Я, Владимир Григорьевич, уже старый человек. Прошел и огонь, и воду, и с пяток юбилеев - от пятидесятилетия до восьмидесятилетия. Вот недавно у меня на родине, в Саратовской области, по инициативе Аяцкова взяли и, не спрашивая меня, учредили премию имени Алексеева. Я даже протестовал. Не послушались. Но раз уж Аяцков с Ганичевым договорились и хорошим писателям дают премию, я только рад. Хоть так, но поддерживаю русские таланты. Конечно, не как Александр Солженицын, не на свои деньги, все расходы на премию берет на себя область. Значит, там еще уважают литературу, ценят звание писателя. А губернатор пошел на это, потому что увидел, какое отношение ко мне у саратовцев, моих земляков. Видел, как они гордятся тем, что у них известный писатель вырос. Дело ведь все-таки не только во мне. Ценит еще русский народ литературу. Три месяца на мое восьмидесятилетие проходил алексеевский фестиваль на Саратовщине.

В. Б. Знаете, Михаил Николаевич, рачительный хозяин всегда должен умело пользоваться всем тем, что дает ему земля. И сырье, и хлеб, и заводы... Но не менее важна и культура народа. Таланты народа. От этого ведь тоже уважение и к краю вашему, и к губернатору растет. Увы, чаще всего, наоборот, принижают свои же таланты. Преступно забывают о них, особенно наши политики всех мастей. Наверное, самая некультурная политическая элита сегодня правит Россией. А, по-моему, так надо беречь и лелеять каждый талант...

М. А. Так-то оно так, Володя, но ведь столько завистников даже среди писателей. Столько ненависти вызывает каждый твой успех, каждая премия. Я помню это еще по тем временам, когда был председателем Комитета по российским премиям. Тридцать претендентов, а даешь от силы троим-четверым. Остальные негодуют. Вот и сейчас прижизненная премия уже столько пересудов вызвала. Получается, что лучше бы ее совсем не было. Лучше бы никому не давать? Я представил себе человека, у которого все мыслимые награды есть, а вот алексеевской премии нет, - как лютовать будет?

В. Б. Пусть лютуют. Я считаю, Михаил Николаевич, главное - делать дело: писать, учреждать премии, выпускать журналы и газеты и этим служить русской литературе в меру своих больших или малых сил. А то, что у нас есть много скандалистов и завистников, так их везде и всегда много было. Перемелется - мука будет.

М. А. Из этого своего юбилея и учрежденной премии я понял, что далеко не простой человек губернатор Аяцков, хоть я и воюю с ним непрерывно по всем политическим вопросам, включая, кстати, и вопрос о земле. Когда он премию учредил, я говорю: вы что, меня уже к краю подталкиваете, не терпится, что ли? Он говорит: нет, по-другому, Михаил Николаевич. Разве не приятно будет молодому вашему коллеге из ваших же рук получить первую премию? И потом, вы уже все свое главное написали, когда уйдете, там писать не будете. Мы уже сейчас знаем вам цену. Нам достаточно того, что вы уже сделали...

В. Б. Ну а вы сами довольны тем, что удалось сделать? Думаю, тот же "Мой Сталинград" зрел в вас давным-давно. Но что-то мешало, почему-то откладывали. В "Солдатах" - Курская битва, в "Драчунах" впервые в литературе показали голод 1933 года, и уже под конец жизни - "Мой Сталинград". Кто устанавливал этот перечень, эту очередность? Сама жизнь? Цензура? Наитие?

М. А. К Сталинграду я не случайно под конец обратился. Почему я начал с Курской дуги в "Солдатах"? Вроде бы нелогично. Скажу честно, вначале побоялся. Думал, с малым своим литературным опытом не вытяну такую махину. Лучших времен дождусь. Пока я размышлял, Сталинграда не стало. А о волгоградской битве писать не хотелось, фальшь бы одна пошла. Это было так позорно и так некрасиво. Забыть о народном подвиге из-за того, что город не тем именем якобы назван. Потом пришло время, когда оказалось, что главное сражение было на Малой земле, а Сталинград вообще где-то сбоку. Я этому подыгрывать не хотел. Началось вранье, вся история войны наперекосяк. Я начну-начну - и бросаю. Так добросался, что растянулось это на 30 лет. А потом жило во мне также огромное желание больно и жгуче сказать правду о голоде 1933 года. Собственно, это две мои главные темы в литературе, да и в судьбе. Коллективизация и голод 1933 года и Великая Отечественная война. Сквозь кровь войны и голод крестьянства вел я своих живых героев. Не для того я уцелел и во время голода, и во время войны, чтобы, будучи писателем, не рассказать об этом своему читателю. Я понял, что не смогу написать "Мой Сталинград", пока не написал роман о голоде в Поволжье. Написал. Сначала все было прекрасно, "Драчунов" выдвинули на Ленинскую премию. Более того, вам, наверное, первому рассказываю, уже было проведено голосование по "Драчунам", и меня уже тайком поздравляли с присуждением Ленинской премии. Единогласно, при тайном голосовании, присудили мне Ленинскую премию. Бывший первый секретарь комсомола Пастухов мне позвонил после голосования и торжественно поздравил. Уже появились статьи о романе и в "Правде", и в литературных газетах. Вышла знаменитая статья Михаила Лобанова. Лучшая статья обо мне. Признаюсь, я ведь ее сам же и отвез в журнал "Волга", передал главному редактору, хорошему русскому поэту Палькину.

В. Б. Так что вы читали эту прогремевшую на весь мир статью еще в рукописи и были согласны со всем, что там написано?

М. А. Конечно. Я и помог ее опубликовать в "Волге". Мне она ужасно понравилась... Так обидно, когда после шумного скандала кто-то сказал Михаилу Петровичу Лобанову, будто я во всем обвинил его и от статьи отказался. Чуть ли не заявив о ее вредности. Не было этого. А было другое. Конечно, досталось на орехи и Лобанову, пропесочили везде будь здоров, Николаев написал пасквиль в "Литературной газете", затем Оскоцкий в "Литературной России", приняли партийное постановление по статье, но и меня же за роман лишили Ленинской премии уже после голосования по присуждению. Заставили отменить решение. Роман "Драчуны" признали антисоветским, и премию Ленинскую решили передать другому. Вызвали в ЦК Георгия Мокеевича Маркова на ковер, дали ему там взбучку и приказали выходить из положения как угодно. Вы, мол, допустили ошибку, вы и должны ее исправить. Марков собрал всех членов Комитета по премиям и дал понять, что надо найти другого лауреата. Перечеркнули результат и дали Мустаю Кариму. Он, конечно, чувствовал себя неловко: хороший писатель, и премию заслужил не меньше моего. Но в тот раз занял мою полочку.

В. Б. У вас, Михаил Николаевич, очевидно, легкий характер. Не остается злобы и ненависти к своим невольным соперникам. Ведь вы, по-моему, единственный, кому дважды в жизни сначала присуждали премию, а потом отбирали. Всем же известна история, как вам, совсем еще молодому писателю, присудили Сталинскую премию, но в самый последний момент сам же Сталин вместе с Константином Симоновым премию и отобрали в пользу другого. Иного бы инфаркт хватил после такого, спился бы от обиды, а вы спокойно стали писать дальше и даже с соперником своим позже сдружились. Впрочем, так же вы выдержали и удар по "Драчунам", и с Мустаем Каримом не поссорились. Умеете держать удар.

М. А. Мустай Карим потом мне по "Драчунам" прислал такое потрясающее письмо. Даже хочу зачитать тебе кусочек: "У меня сейчас душа радуется и плачет от приобщения к большой благородной правде. Книга честная и совестливая, потому и отважная. Ты еще раз показал, что совесть и честь писателя не могут быть трусливыми или робкими. Рад безмерно за тебя и за нашу литературу. Мустай Карим. 9 сентября 1982 года". А вот что писал Василь Быков: "Вот только что дочитал ваших "Драчунов" и не могу не высказать вам моего восхищения. Восхищения правдой и мужеством. Нечто схожее пережили в те годы миллионы, но немногие оставили после себя свидетельства о пережитом, трагическом, страшном. Вы это сделали с блеском. Честь Вам и слава".

В. Б. Расскажите тогда уж еще раз и историю с отменой Сталинской премии...

М. А. Вдруг вечером врывается в маленькую мою квартирку на Октябрьском поле целая ватага фотокорреспондентов ТАСС. Начали меня и моих маленьких дочерей гонять по углам, ища нужный ракурс. Я их угостил водкой. Уже убегая, говорят мне: "Завтра с утра читайте "Правду". Вам присуждена Сталинская премия". Я, конечно, не спал, жена не спала. Утром ни свет ни заря - к почтовому ящику, Рано тогда газеты разносили. Выхватываю "Правду", читаю первую страницу сверху вниз, снизу вверх: список лауреатов есть, а меня там нет... Ночью, оказывается, не спал не только я, но и Сталин. Получает телеграмму от Сергеева-Ценского, кстати, очень хорошего и ныне подзабытого писателя: "Очень просим Вас, товарищ Сталин, присудить Сталинскую премию Евгению Поповкину. Он в Крыму собирает все литературные силы после войны. Хорошо бы, если Вы его поддержали бы за роман "Семья Рубанюк"..." Сталин вызывает Симонова: кого можно заменить? Говорит, конечно, все уже знают о решении, кого можно менее болезненно? Константин Симонов тогда вспомнил статью Гудзенко о моем романе в "Литературной газете", которой он и руководил, и там было написано, что опубликована только первая книга задуманного автором романа. Сталин ему и говорит: "Что же мы торопимся, пусть автор закончит роман полностью, мы ему и присудим премию". Вот так я не стал Сталинским лауреатом. А вскоре и Сталин умер, и Сталинские премии исчезли...

В. Б. Так получилось, что при вашем мягком лирическом характере все ваши главные книги полны трагизма и крови, голода и страданий. Значит, таким был весь ХХ век. Каким он был для России? Для каждого из наших соотечественников?

М. А. Попробуем разделить наш век одной линией на две половинки. Скажем, что дал ХХ век нашему советскому искусству и что дал ХХ век жизни русского народа. Жизнь была во многом трагическая почти весь век, но эти трагедии так много дали нашему искусству. А периоды затишья почти не давали шедевров. Такова реальная действительность.

В. Б. Конечно, не будь войны 1812 года, не будь Крымской войны и войны на Кавказе, не было бы ни "Войны и мира", ни "Хаджи-Мурата". Не будь гражданской войны, не было бы и "Тихого Дона". Но художников и писателей винить не в чем - не они создают трагедии, не они заказывают ради своих шедевров войны. Вот меня обвинили в "Новом мире", в статье Никиты Елисеева, что я, разбирая в книге "Дети 1937 года" удивительный феномен поколения 1937 года, этим как бы оправдываю все трагедии того времени. Полнейшая чушь. Да, естественно, одно связано с другим. И не будь трагедии 1937 года, очевидно, не было бы и такого яркого литературного явления. Только это совсем не означает, что я приветствую трагедийность времени. И вряд ли Михаил Шолохов или Андрей Платонов радовались трагедии гражданской войны. Но, несомненно, как писатели они рождены ею.

М. А. Вот так и все наше безусловно великое советское искусство ХХ века. Оно велико своей трагичностью. Творцы и в музыке, и в архитектуре, и в поэзии старались преодолеть трагедию, а тем и дать великую надежду народу своему. Мы не посрамили наших великих предшественников ХIХ столетия. Уверен, что русский, советский ХХ век останется в мировом искусстве навсегда. Безусловно, искусство ХХ века не менее значимо, чем искусство века предыдущего. Приведу один случай из жизни. Вскоре после войны, когда я уже работал в газете наших войск в Вене, когда уже стали печататься главы из "Солдат", меня пригласили на один конгресс писателей и критиков. Приехали писатели и литературоведы из Америки, из Англии, Франции и даже из стран побежденных. Тема конгресса: "Вторая мировая война в будущей литературе". Там рассуждали: может ли вторая мировая война дать толчок таким же шедеврам, как "Война и мир", и так далее? И в какой стране они могут появиться? Все сошлись на том, что подобный шедевр может появиться только в России. Именно потому, что столь велика была трагедия нашего народа, столь велика была жертва России. Вспомнили тогда и Михаила Шолохова. Ему тогда было слегка за сорок лет. По нашим временам - совсем юноша. А за ним уже был "Тихий Дон" и незавершенная "Поднятая целина". О нем и подумали все участники конгресса: может быть, его ждет еще и военная эпопея? Все дружно сравнили "Войну и мир" с "Тихим Доном". А мне кажется, отдельными главами "Тихий Дон" в художественном плане даже посильнее "Войны и мира" будет. Это даже нечто для человека непостижимое. Не может человек такого написать. Отсюда, я думаю, и все сомнения у скептиков по поводу авторства пошли. Только причем тут Крючков или Серафимович? Это уже дела небес. Так что зря Александр Солженицын с небесами, с Божественным началом спорить стал. Мелковато это. А вот года два назад в Латинской Америке был мировой писательский форум, где "Тихий Дон" был назван лучшим романом ХХ века. А ведь и Михаил Лермонтов первый вариант "Маскарада" в семнадцать лет написал. И там уже были гениальнейшие строчки. Строчки зрелого мужа, а никак не юноши. "Дай Бог, чтоб это был твой не последний смех" - какая трагичность совсем юного поэта. Дон - ведь это небольшая река по сравнению с Волгой, Амуром, Леной или Енисеем. А вот же прогремел на весь мир. Этот тихий Дон вышел из берегов и разлился по всему белу свету. Ни один писатель до Шолохова не обретал такой всемирной славы в таком возрасте. Так что не будем бояться сравнений ХХ века по силе своей с веком предыдущим. Я уверен, что и травят-то "Тихий Дон" именно за то, что написан русским писателем в советское время. Если такая глыба рождена во время сталинского кровавого правления, то что же получается? Получается, что мы с вами правы. Великое время рождает великие шедевры. А какая музыка была? Слышали, как наш гений Прокофьев умер? Он сидел за роялем, по радио объявили о смерти Сталина, тогда Прокофьев уронил голову на клавиши и умер.

В. Б. А вы, Михаил Николаевич, себя считаете советским писателем?

М.А. Конечно же, я - советский писатель. Ведь все было: и раскулачивание, и голод, и смерти близких, и арест отца. Это с одной стороны. А с другой: я не знаю, как бы я выжил, оставшись один после смерти матери. Ведь и помогали же всем. И спасали детей. Установка такая была во время голода: спасать детей. Знаете, как у меня мой любимый дед умер? Он последние годы у нас жил. Переехал от другого сына, чтобы не раскулачили. Во время голода мать его приглашает к столу, называли деда уважительно батюшкой: "Иди к нам, у нас еще немножко чего-то есть. И сын твой чего-то привез". А тот отвечает: "Корми детей, я уже пожил..." Ровно неделю пролежал и умер, не взяв у детей и внуков ни крошки. Такая мощная натура была. Вот крепкий русский характер. И сколько таких было. Советская власть должна была быть благодарна русскому народу, который такие беды ради нее вытерпел и перенес. И который не проклял ее. Не предал анафеме, а продолжал жить и побеждать. Творить историю. ХХ век - это непрерывный подвиг русского народа. Ведь голод и коллективизация унесли людей почти столько же, сколько война. И выстояли же. И такую державу отгрохали, что до сих пор нынешние кровопийцы за десять лет не могут до конца всю кровь нашу выпить. Парадоксально, но сегодня в нашей деревне все только на колхозах и совхозах и держится. Лопнут окончательно они - и деревни не будет как таковой. По этому вопросу я с нашим губернатором Аяцковым постоянно воюю. Не выживет сегодня деревня без колхозов. А он говорит: пусть будут собственники и кулаки. Но кулак сегодня не поднимет деревню, как бы ни пыжился. Ему надо крепкую большую ферму, тот же совхоз. Нигде в мире эти мелкие собственники не выдерживают конкуренции. Или ножки Буша, думаете, мелкий кулачок выращивает? Нет, корпорации сильнейшие. И нашего будущего кулачка, даже если такой появится, мировые сельскохозяйственные корпорации сожрут не задумываясь. У нас в деревне уже есть собственные землевладельцы. Один скупил земли у старух - такой кулачок, разбогатевший каким-то странным образом, скупил целую улицу и заливные луга, и огороды. Теперь у него и батраки появились, ну и что? Что, он выправит сельское хозяйство? Я был на совещании руководителей сельского хозяйства, спрашиваю: сейчас купили бы крестьяне землю? Все единодушно говорят: нет, даже если бы предложили бесплатно. Все равно бы не взял никто из тех, кто еще живет на земле. Спрашиваю, почему, взяли бы хотя по два-три гектара для себя? Мне отвечают крупные руководители хозяйств: пытались, все равно не берут землю. Люди боятся остаться один на один с землей. Крестьянский двор был так устроен, что в миниатюре это была сама Россия. Не было ненужных людей, все при деле: от хозяина до курицы все знали, что им надо делать. Был на самом деле некий крестьянский лад. И стране от этого лада перепадало немало. Сейчас у крестьянина даже сохи нет. И никакой малой техники нет. Что ему делать с землей-то? Чем он ее вспашет? На Западе-то для малых хозяйств есть и малая техника. Мы ее освоили? Мы ее производим? У этого землевладельца ни лошади, ни трактора не будет. А за крупным колхозом даже лентяй не пропадет. Да ему и не дадут быть лентяем. Вот что надо восстанавливать: полноту и самостоятельность колхозов. И поэтому я, переживший кошмар коллективизации и голода, я бы рад-радехонек искать хозяина на осиротевшей нашей земле. Ведь на самом деле в 30-е годы такие безобразия творились. Но нельзя вернуть былое. Я уже писал нашим руководителям: если вы одним взмахом руки ликвидируете колхозы и совхозы, вы получите голод еще более страшный, чем в 30-е годы. Вы добьете деревню навсегда. Похлеще 33-го года. И Аяцков ничего мне ответить не может. Ибо и у него в области дела идут хорошо там, где сохранились хорошие хозяйства.

В. Б. Вы, Михаил Николаевич, - человек земли. Были, есть и будете. С другой стороны, вы - писатель. Человек искусства. Вы думаете, как спасти сельское хозяйство. А как спасти русскую литературу? Каково сегодня место писателя в жизни общества? Нужен ли сегодня людям писатель? Весь ХХ век в России при всех царях и генсеках важнейшим было слово. "Словом останавливали солнце", как писал Николай Гумилев. Сегодня осознанно само государство задвигает писателя на окраину. На его делянку. На его хутор сиди, пиши и не возникай. Сможет ли Россия обойтись без писателя? Без его традиционного просветительства, пророчества, учительства?

М. А. Прошу заранее прощения. Если писатель задается вопросом: "Для чего я сейчас? Кому это нужно?" - значит, этот писатель литературе не нужен. Самое опасное для нас, писателей, если мы сами перепугаем себя. Соросов и Букеров у нас, русских писателей, нет. Спонсоры наши бедные. Правительство о нас не думает. Значит - все, кончено? Нет же, не кончено. Все-таки и мои три тома в эти же годы изданы. Находятся и люди, и издатели. И даже некоторые сукины сыны из сукиных сынов, не буду называть их имен, вдруг находят деньги на русскую литературу. Украдкой издают наши книги. Поддерживают традиции русской литературы. И фильмы по нашим книгам крутят и крутят по телевидению. Десятки раз. Все лучшее советское кино постоянно демонстрируют по самым разным каналам. Значит, людям это надо. Вот вчера "Журавушку" опять показывали по моей повести. Значит, и издатели, и телевизионщики не могут без нас обойтись. Им ладно, это выгоду дает, но если народу не нужно было - и выгоды бы не было. Вот что важно. Наши традиции живы в народе. Наши горе-реформаторы оказались в творческом плане полными импотентами. Ничегошеньки за десять лет путного не создали: ни в кино, ни в литературе. Им нечего показывать народу. На одном Жванецком-то не проживешь в искусстве. Поэтому и надо смелее быть, не пугать излишне самих себя. Выходит же все самое талантливое. И у Распутина, и у Личутина, и у Проханова. Выходят и ваши работы. Я же помню, как когда-то в 1987 году опубликовал в журнале "Москва", где был главным редактором, вашу нашумевшую статью "Очерки литературных нравов". С тех пор слежу по-отечески за вами, считаю себя вашим крестным отцом. Я вижу, как вы ведете свою линию, даже углубляете. Восхищаюсь вашими работами. Так нам ли бояться противника? Наше дело - это наши статьи и книги, надо не паниковать, а писать и печататься. Вышел же и "Мой Сталинград". Уже после публикации я был приглашен во Францию по случаю 50-летия победы под Сталинградом. Встречали, как героя.

В. Б. А сейчас что пишете?

М. А. Надеюсь закончить новый роман "Оккупанты". Важнейшая тема. Как нас встречали в 1944-1945 годах в освобождающейся от фашизма Европе. Дороги и в Чехословакии, и в других странах цветами были уложены. Мы были освободители. И вдруг как-то сами сейчас привыкли к слову оккупанты. Дикая ложь. Меня уговаривают, чтобы я слово оккупанты взял в кавычки. Я нарочно не буду закавычивать, только покажу, какие мы были оккупанты. А читатель сам поставит кавычки.

В. Б. Шестьдесят лет назад началась война. Где вы ее встретили? Как сложилась ваша военная судьба?

М. А. Призван я был в армию после окончания педагогического училища, попал в Сибирь и даже успел поучаствовать в операции на Халхин-Голе. Я был командиром отделения, пошли в атаку, бегу в сторону сопки, где засели японцы, и вижу вдруг, что моя левая нога отстает от правой, сделалась тяжелой. Кровь захлюпала. И я как бы умом только понял, что я ранен. Боль потом пришла. На грузовом автомобиле с другими ранеными от Халхин-Гола попал я прямо в Читу. К счастью, рана была нетяжелой, да и молодой был. На всех участников боев, оказавшихся в госпитале, вдруг обрушилась такая популярность. Девушки со всякими подарками выстраивались в очередь, чтобы нас навестить. Если бы вы знали, Владимир Григорьевич, как я любил тогда эту свою рану. Так девушки ухаживали - готов был лечиться без конца. Потом меня послали на курсы младших политруков двухмесячные. Вот политруком я и был отправлен в запас. Приехал к себе в село Монастырское, стал думать, что делать дальше. В это время началась война с Финляндией. Позорнейшая для нас война. Я только случайно на нее не попал. Был демобилизован немножко раньше, а в начале января 1941 года весь наш корпус направили с Сибири на финскую войну. Потом моя первая дивизия воевала на западном фронте, но я уже в нее не попал. Меня после армии сразу стали зазывать в сельскую школу учителем. Но в селе уже из близких никого не оставалось. Все разбежались во время голода и коллективизации, а кто и умер. А брат уговаривал поехать к нему в Сумы. Тем более он обещал меня хоть как-то приодеть. Тогда вышел чудовищный приказ Тимошенко, что после службы в армии все демобилизованные обязаны были сдать в военкомат абсолютно все обмундирование, а без него мне и ходить было не в чем. А брат работал на складе, обещал найти мне сукно диагоналевое. Он сделал мне и пальто и брюки. И я отвез свое военное обмундирование. Сразу и любовь молодая началась с учительницей молодой. Брат пишет: семья у него еще маленькая, приезжай вместе с учительницей, найдем, где жить. Тогда все-таки еще все друг другу помогали. Братья и сестры, и даже дальние родственники. Иначе и не выжили бы. Решил съездить к брату, вот там и застала война. Уже было не до учительницы. Помню, любовь моя 20 июня 1941 года пишет: вот приму у школьников последний экзамен и приеду к тебе. Значит, не судьба была. 22 июня слушал речь Молотова в Сумах, а 4 июля уже был младшим политруком в парковой батарее в отряде специального назначения. Командиром был генерал Честнов. Немцы прорвались к Пселу. Там я был контужен, пропал слух, полная тишина. Дальше харьковский госпиталь и еще дальше - в Чирчик под Ташкентом. Потом опять фронт. Там в артиллерийской батарее я начал писать стихи, придумал себе псевдоним. Взял инициалы своей любимой девушки: Зинаида Иосифовна Шевцова. Оставил только первые буквы ЗИШ. Подписал стихотворение свое Мих. Зиш. И послал в дивизионную газету. Напечатали. Ответственным секретарем был Андрей Дубицкий, он еще жив, ему 88 лет. Он сам был поэтом и быстро пронюхал про меня. Я ему посылал заметки об артиллеристах и уже после Сталинграда, после Курской дуги, перед форсированием Днепра был переведен из артиллерии в газету. Во время Сталинградской битвы большую часть я был политруком минометной роты, потом даже некоторое время командиром этой роты. С конца октября 1942 года меня начальник артиллерии из минометчиков забрал в артиллерийскую батарею заместителем командира по политчасти.

В. Б. А где вы закончили войну? Где встретили май 1945 года?

М.А. Мы дошли до Праги через Румынию, через Венгрию, через Австрию. Где-то километрах в шестидесяти от Праги в маленьком местечке я и встретил Победу. Я тогда уже работал в армейской газете "За Родину" 7-й гвардейской армии. И знаете, на какой должности: писателя. Так должность и называлась. Чего я там только не писал: и рассказы, и стихи, и зарисовки на все необходимые темы. Вот под Прагой, в местечке Косова гора, и располагалась наша газета. Там и встретил Победу. Я уже был капитаном. Вышел прогуляться и вдруг вздрогнул - так заорал петух, выгнул шею и несколько раз кряду стал кукарекать. И сразу началась пальба. Думаю: может, немцы откуда-нибудь? Нет, победа. И сообщил мне о ней петух. Уже после победы вызывает меня редактор Погарский. Такой прожженный журналист был. Нас уже перевели из Чехословакии в Венгрию. Редактор мне говорит: солдаты разлагаются, дебоширят, пить начинают. Надо их чем-нибудь завлечь. Срочно пиши приключенческую повесть. Беру под козырек. Пишу, машинистки хватают из-под рук и в набор. Немецкий знаменитый разведчик Гросс Швайн - большая свинья, и русский разведчик Аниканов - Аника-воин. И они друг с другом соревнуются. Мой Аниканов ищет немца в самых разных местах. Закончил сочинять, написал: продолжение следует, а сам думаю: редактор забракует, и ничего не надо сочинять. Уехал в войска, срочно вызывают: пиши продолжение. Я этого немца и в старика переодевал, и в лесника, так кусков шесть насочинял про поиски загадочного немца. Получаю от одного солдата письмо: "Дорогой товарищ капитан, не мучьтесь вы, я дам вам несколько автоматчиков. Окружите вы его да и арестуйте". Я так и сделал. Потом набрался наглости и сочинил вторую повесть, еще позаковыристей: "Привидения древнего замка" - о вервольфах, оборотнях немецких. Вылавливал их, как только мог. Мне все нравилось, и товарищам моим тоже. Я к тому времени был переведен в Вену, и уже работал не в армейской газете, а в газете Центральной группы войск. Там, кстати, служил и Семен Борзунов. Газета называлась "За честь Родины". Там я и печатал свои "Привидения древнего замка". И один только Виктор Стариков, уральский писатель, морщился, когда печатал, а все хвалили. Написал еще и третью повесть "Коричневые тени". К тому времени наш сотрудник Друзин уже уволился и переехал в Ленинград, работал в журнале "Звезда". Послал ему в "Звезду" эти свои "Тени". Вскоре рукопись вернулась с рецензией Бориса Лавренева. Мол, автор знает материал, но написано-то все с чужого голоса. Насквозь дилетантская. Я даже не знал слова этого - дилетант, залез в словарь. Тогда-то впервые задумался, что писать так, как пишу, - нельзя. А писать-то хочется, да и опыт такой фронтовой был огромнейший. Мне Стариков посоветовал: представь себе, что ты рассказываешь о войне своему близкому другу, как воевал, с кем воевал... Пьете с другом потихоньку шнапс трофейный или ром, и рассказываешь ему об увиденном.

Вот я и решился на такой опыт. Ночь была в моем распоряжении. Писал, наверное, по 20 страниц за ночь. А утром в газету на работу. Вынослив был тогда. Почти не спал месяцами. Когда набралось страничек достаточно, показал именно своему недругу Старикову, которому так не нравились мои приключенческие повестушки про вервольфов. Он прочитал и заорал на меня: какого же ты черта притворялся и сочинял подземельную галиматью? Это же настоящая проза у тебя. И помчался к главному редактору Жукову. Вот так и родились мои "Солдаты". А перед этим главный редактор спас меня от расстрела СМЕРШем.

В. Б. За что же вас, Михаил Николаевич, СМЕРШ готов был расстрелять?

М. А. Мне недавно прислал свои заметки на эту тему журналист Стародубцев. Он у нас в Вене был секретарем партийной организации газеты, а затем перешел работать в "Красную звезду". И вот мы с ним и проштрафились в глазах смершевцев. Семен Жуков еле отстоял меня от смершевцев, которые уже готовы были арестовать по расстрельной статье. У нашего газетного смершевца был свой кабинет. Он меня долго пытался завербовать, но не получилось. Я ему сказал, что, если узнаю что-нибудь о врагах - и сам сообщу без подсказки, а в помощники ему не гожусь. Вот тот на меня и разозлился. А тут еще и весь роман "Солдаты" кусками в газете был опубликован, завистники у меня появились среди журналистов, вот и донесли о моем приключении, когда мы с приятелем из "Красной звезды" Петром Стародубцевым ехали из Вены в поезде, выпили хорошенько и вели самые вольные разговоры и о войне, и о жизни послевоенной. Наговорили там всего недозволенного. Приятель-то в Москву перебирался, на работу в центральную газету. А я еще в Вене работал, но тоже подумывал о переезде в Москву и о литературной жизни. И тут вдруг вся жизнь могла пойти наперекосяк, а то и расстреляли бы за измену Родине. Такое случалось. Тем более завистники запустили еще сплетню, будто я с австрийкой живу, а в это время у меня жена рожает первую дочку. В общем, неприятностей был целый воз. Мы жили тогда во дворце австрийском и стали в шутку себя называть князьями и графьями. И вот ехали в купе из Вены в Москву майор Стародубцев и капитан Алексеев, на столик поставили хорошую бутылочку и дурачились. Как вы считаете, светлейший князь Петр, не пора ли пропустить по одной? Какие могут быть вопросы, князь Михаил? А смершевец сидит и записывает. Стародубцев - тот в Москве сразу к главному редактору бросился. Рассказал все, повинился. Редактор позвонил куда-то наверх, там хохотнули, подумали и сказали: ладно, не тронем твоих князей, но чтобы они больше не трепались. А в Вене-то меня уже местные смершевцы хотели раскрутить, и вот собралась тройка: главный редактор, парторг и смершевец, и тот заявил, что Алексеев заслуживает расстрела. К счастью, главный редактор Семен Жуков не дал в обиду. И постарался побыстрей перевести меня на работу в Москву. Тем более что у меня и роман "Солдаты" был уже закончен. Так я оказался в Москве вместо запланированного ареста. Отстояли меня в газете. Простили "княжеское вольнодумное бражничество". Ну а потом уже пошла моя литературная жизнь. Мы, писатели-фронтовики, старались держаться вместе: Стаднюк, Борзунов...

В. Б. Михаил Николаевич, подводя итоги, можно признать, что в вашей жизни было два переломных события: коллективизация и голод 1933 года, и война, вот и ваше творчество все - об этих двух событиях.

М. А. Вы правы, Владимир Григорьевич. Я родился 29 ноября 1918 года в селе Монастырское. А по паспорту - 6 мая. Кто знает, тот поздравляет осенью. А официально - в мае. Эта путаница возникла при поступлении в педагогическое училище. Метрики у меня не было. В сельсовете данных не было. А церковные книги уничтожили. Вот Владимир Бушин обрушился в газете "Патриот" на православие, а я с детства тяжело переживаю разрушение церквей. Считаю это величайшей ошибкой советской власти. Ненужной и вредной. Но вот и в жизни это разрушение привело к путанице в документах. Записали мое рождение на 6 мая, так и живу. Семья-то у меня непростая была. Мать не хотела выходить замуж за отца, даже пробовала наложить на себя руки, ее сняли с петли. А потом родила нас четверых, примирилась. Я младшим был. Отец-то еще с фронта не вернулся, с первой мировой, а она, когда узнала, что он в Челябинске, рванулась к нему. Вот потом я и появился. В деревне еще прозвали Мишка Челябинский, я не понимал, обижался. Под одной крышей нас жило 17 душ. Вот такие семьи тогда были. Свекровь еще не хотела пускать мать в Челябинск. Куда ты едешь, и так трое сыновей, привезешь четвертого, да еще две снохи с детьми, а деду одному всех тянуть... Все же братья на фронте тогда были. Дед один управлялся со всем семейством. А уж голод и коллективизация раскидали всех по стране. Брат мой уехал на механика учиться, а старший в армию пошел служить. Дед старших сыновей отселил от себя, а сам к нам в сад перебрался жить, чтобы кулаком не назвали, у него же отруба еще столыпинские были. А мы маломощные середняки были, вот и он с нами как бы маломощным стал. В саду я с ним и рос. Отсюда и "Вишневый омут", и любовь моя к земле и к природе. От деда и от нашего сада. Его так же, как и меня, звали Михаил Николаевич. Он с яблонями разговаривал, с растениями. Я в "Вишневом омуте" ему только отчество изменил, сделал Михаилом Аверьяновичем. Я тогда в "Огоньке" у Софронова работал, так, смотрю, и наш журналист Генрих Авиезерович Боровик тоже себя стал Генрихом Аверьяновичем называть. Может, и от моей книги. Мы же вместе работали, и я ему дарил "Вишневый омут". Я его спрашиваю: ты что, породниться со мной

решил? Когда дед умер, я очень переживал. Отец к тому времени уехал от нас, жил в другой деревне, с другой женщиной, хотел меня к себе забрать, спасти от голода, я отказался. Сбежал от него. Сутки только пробыл. Не захотел как бы с мачехой жить. А его вскоре и арестовали, там, в тюрьме саратовской, и умер в 1933 году. И мать тоже умерла. Но было указание: во что бы то ни стало спасти детей. Так мы и выжили. А потом и немцев расколошматили, до Берлина и Праги дошли. Богатая была у нас жизнь. Было о чем книги писать...

Виктор Розов

Розов Виктор Сергеевич родился 8 (21) августа 1913 года в Ярославле, в семье бухгалтера. В Костроме окончил школу. Увлечение театром привело его на сцену Костромского ТРАМа и ТЮЗа. В 1934 году поступил в училище при Московском Театре Революции, после окончания училища стал актером этого театра. В начале войны ушел добровольцем в народное ополчение Красной Пресни, был тяжело ранен и длительное время, целый год, лечился в тылу, в госпиталях Владимира и Казани. Там же созрело желание заняться литературой. После выздоровления поступил на заочное отделение Литературного института в Москве и в 1943 году написал первую пьесу. В начальном варианте театрам не подошла, но в переделанном виде, спустя 13 лет, в 1956 году уже под названием "Вечно живые" была опубликована и получила всемирную славу. Именно из "Вечно живых" возник позже сценарий фильма "Летят журавли", завоевавшего Золотую пальмовую ветвь на Каннском кинофестивале. "Вечно живые" стали творческим манифестом театра "Современник" с его стремлением к честному реализму.

В конце войны был приглашен Наталией Сац в качестве режиссера в Казахский театр для детей и юношества, на сцене которого поставил два спектакля, там же написал инсценировку "Обыкновенной истории" по И.А.Гончарову. Через несколько лет, в 1966 году, спектакль по этой инсценировке получил Государственную премию СССР.

В 1949 году написал пьесу "Ее друзья", которая вскоре была поставлена на сцене Центрального детского театра. Там же была поставлена и его пьеса "В добрый час", получившая широкую известность и принесшая ему первую всесоюзную славу. В этой пьесе была заявлена четкая нравственная программа самого драматурга. Другая его знаменитая пьеса, "В поисках радости", поставленная в 1956 году в том же ЦДТ, была направлена против омещанивания, нравственного опустошения человека. Именно там молодой Олег Табаков рубит громоздкую мебель, заслоняющую человеку выход в широкий мир. Виктор Розов принципиально антибуржуазный писатель, он одним из первых почувствовал нарастание буржуазности в нашем обществе. Свой бой за добро Виктор Розов продолжил и в пьесе "Гнездо глухаря" (1978), где более жестко и даже зло обличает неприемлемые для него капиталистические тенденции в обществе. Его пьесы идут в сотнях театров страны, часто натыкаются на цензурные рогатки, и здесь Виктор Сергеевич Розов тоже показывает себя принципиальным и мужественным человеком, никогда не уступающим и не отрекающимся от своих позиций. При всей своей мягкости и доброте он всегда непримирим к своим оппонентам. Розов не побоялся порвать со многими театральными друзьями после перестройки, когда увидел, что они занимают проельцинскую сторону, легко отказываются от всех своих былых коммунистических убеждений. Виктор Розов - сторонник честного социализма и уверен, что рано или поздно этот путь будет вновь избран Россией. Лауреат многих премий. Живет в Москве.

"Учились бесплатно, начиная с детского садика и до вуза. Выдвинуты на сцену, если о нашем театральном деле говорить... Стали знамениты на весь мир - и теперь плюют на свое прошлое...