Помоги проекту - поделись книгой:
– Мне нравится Казахстан… Когда-то мне пришлось побывать там в определенное время, – сказал он.
Воспользовавшись моментом, задал свой вопрос и я:
– Действительно ли в истории был народ под названием джунгары? Если был, то где он сейчас?
Ученый заулыбался и произнес:
– Вот эти вопросы мы будем обсуждать в следующий раз…
Гости уехали. Растерянный, я остался стоять на месте: «Откуда же взялся этот ученый? Если все эти люди были готовы стоя слушать его, значит, он человек далеко не простой. Лев Николаевич Гумилев…»
С нетерпением ждал вторую лекцию. Почтенный ученый приезжал к нам раз в 2–3 недели до начала декабря. Мы слушали его с беспредельным вниманием, узнавая тайны происхождения и судьбы этносов.
Я понял, что этнос есть феномен биосферы, что теория пассионарности отражает явления исторического процесса этногенеза. А также, что взгляды Гумилева на этногенез возвышались над сознанием общества и расходились с мнениями ведущих ученых страны. Его открытия, к которым он шел в течение 30 лет, подвергаясь репрессиям, до сих пор, как представляется, не получили должной оценки.
Тогда же я узнал, что мать Льва Гумилева – легендарная поэтесса Анна Ахматова, а отец – знаменитый поэт Николай Гумилев.
Сын поэтов:
Читая эти строки Николая Гумилева, вспоминаю слова Абыза (мудреца) из либретто великого Мухтара Ауэзова «Енлик – Кебек»: «Ну что делать, перезвон – всполохи, всполохи – перезвон… Мечты бедняжки-юнца. Чудесный облик весны… Светозарное дыхание мая. Хочу молодость видеть именно такой…» Кажется, Абыз говорил именно об этих строчках поэта. Бурлящая, взрывная, вольная сила, не вмещающаяся в грудь. Это молодость, это тайна чувства, величие любви…
Николай Гумилев родился в Кронштадте в семье корабельного врача. Выдающийся поэт Серебряного века, прозаик, переводчик, литературный критик, создатель школы акмеизма. Слушал лекции по французской литературе в Сорбонне, путешествовал по Франции и Италии, совершил несколько экспедиций по восточной и северо-восточной Африке.
После начала Первой мировой войны в 1914-м записался добровольцем в армию, награжден двумя Георгиевскими крестами. В 1921 году Николай Гумилев был арестован по подозрению в участии в контрреволюционном заговоре и расстрелян.
Анна Ахматова – одна из значительных фигур русской литературы XX века, поэтесса, переводчица и литературовед. Пережила блокаду, дважды была номинирована на Нобелевскую премию по литературе. Ахматова – фамилия бабушки с материнской стороны. По этой линии Анна Андреевна – потомок татарской ханши, берущей начало от Джучи-хана, сына Чингисхана.
В 1912 году в семье Ахматовой и Гумилева рождается сын Лев.
После революции репрессиям подверглись близкие Ахматовой люди: расстрелян первый муж Николай Гумилев, третий муж, Николай Пунин, трижды подвергался аресту и умер в лагере в 1953-м единственный сын Лев Гумилев, провел в заключении в 30–40-е годы более десяти лет… Как могла, Анна Ахматова боролась за сына, старалась помочь ему. Самым значительным ее произведением стала поэма «Реквием», посвященная жертвам репрессий, рассказывающая о горе жен и матерей «врагов народа».
Отношения матери и сына не были простыми. Анна Ахматова о перенесенных тяготах и невзгодах писала так: «Категория времени гораздо сложнее, чем категория пространства. Этот день для вас был ужасен, но он был днем вашей жизни. И вы хотите, чтоб не только люди, но и день вернулся. И чтобы жизнь началась с того самого места, где ее прервали. Склеилось там, где ее разрубили топором. Но так не бывает. Справедливость, которая торжествует через много лет, это уже не та справедливость, которую ваше сердце жаждало тогда. Да и сердце ваше не то…»
«Когда я начинал заниматься наукой, обратился к древним контактам народов, тюркам, монголам. Казалось, эта проблематика вдали от современных проблем. И вдруг национальные отношения, история межнациональных связей – вдруг – все это оказалось в центре всех интересов», – писал Лев Гумилев.
Мальчик с малых лет рос на руках бабушки. Только в 1929 году, после окончания школы, приехал к матери в Петроград. Анна Ахматова была замужем за Николаем Пуниным. Подростка тяготили отчужденность отчима, натянутые отношения в доме. Он сам вызвался поехать в экспедицию. И если его отец был влюблен в Африку, сын всей душой возлюбил Центральную Азию.
Об этом Лев Гумилев писал в своих дневниках: «Гунны – это моя радость, это мой витамин». «Смысл моей жизни был в том, чтобы восстановить и воздать дань кочевым народам Азии, которых я искренне полюбил».
Палящая жара Центральной Азии, солончаковая степь, белоснежные горы, голубое небо, зеленые сады произвели сильное впечатление на молодого человека. Находясь в экспедиции, он начинает изучать персидский, узбекский, казахский языки.
После возвращения в Петроград Лев Гумилев был арестован сотрудниками НКВД. И хотя не было никаких доказательств, год провел в тюрьме. Выйдя на свободу, поступил на исторический факультет Ленинградского университета. Это был самый чистый и романтический период жизни Льва Гумилева, когда он переживал пламенную страсть к учебе, поэзии, красоте, девушке.
Однажды по заведенной привычке пришел в библиотеку Востоковедческого института. Читая труд великого монгольского ученого Дорджи Банзарова «Черная вера, или Шаманство у монголов», он случайно познакомился с девушкой, тоже интересовавшейся этой книгой. Встреча стала судьбоносной.
Приехавшую из Монголии девушку звали Очирын Намсрайжав. Лев с первого взгляда влюбился в красавицу с Востока. Эту встречу можно уподобить встрече в Париже художника Модильяни и Ахматовой. Лев и Очирын, бродя по узким улицам города, полным истории, гуляя по набережной Невы, говорили о Пушкине, Достоевском, делились мыслями о будущем.
Прочитав стихотворение, Лев Николаевич сказал: «Я люблю Вас, Намсрайжав…»
Судьба не была к ним благосклонна. Лев Гумилев снова арестован, осужден. Интересно то, что в норильской тюрьме он сидел в одной камере с отцом талантливого казахского поэта Олжаса Сулейменова – Омаром Сулейменовым.
Отбыв срок заключения, Лев Гумилев просится на фронт. Доходит до Берлина. Однако в 1949-м он снова осужден. Год находился в Казахстане – в Карлаге. За семь лет тюремного заключения написал три тома исследований. Из них самое главное – монография «Древние тюрки», посвященная сравнительно малоизученному периоду мировой истории – VI–VIII векам, совпавшему с образованием и расцветом Великого тюркского каганата.
«Я бы мог гораздо больше сделать, если бы меня не держали 14 лет в лагерях и 14 лет под запретом в печати. То есть 28 лет у меня вылетели на ветер!» – это крик души Льва Гумилева.
Очирын Намсрайжав Лев Николаевич никогда не забывал. Эта история могла бы украсить сюжет любого художественного произведения. Через 30 лет произошла их встреча, и тот вечер стал прекрасным мгновением, оставшимся в памяти навечно. Когда Лев Николаевич вышел из комнаты, его жена, Наталья Николаевна, сказала гостившей Очирын Намсрайжав: «Вы знаете, он однолюб и всю жизнь он любил только вас…»
…Лекции выдающегося ученого я запомнил на всю жизнь. Льву Николаевичу Гумилеву принадлежит ряд ценных, содержательных трудов, среди них – «Происхождение казахского этноса».
«На основе сохранившихся кочевых семей, родов – как монголов, так и тюрок – стали образовываться племенные союзы – жузы. Алтай, Тарбагатай, Тянь-Шань в сочетании с прилегающими равнинами – этот разнообразный ландшафт был местом, где зародился казахский этнос и откуда потом распространился на широкие, бескрайние степи Евразии, вплоть до Волги. Казахи как этнос вышли из очень красивой, природно богатой и благоустроенной страны… Хотя казахи как народ существовали, естественно, и раньше. Все три казахских жуза были объединены между собой политическими и культурными связями, и это была наиболее удобная форма для мирного существования кочевников в Степи», – писал Лев Гумилев.
Ученый доказал, что кочевая цивилизация явила систему государственного управления на громадной территории Евразии, что огромен вклад кочевников в мировую культуру.
В одном из интервью он говорил: «Нашему обществу, как и человечеству вообще, вовсе не противопоказано многообразие. Эта непохожесть отражает глубокую связь человеческих популяций с окружающими их ландшафтами, которые составляют среду обитания, дают пищу и даже формируют эстетические и нравственные ценности. Так каждый народ, большой или малый, раскрывает свой талант, а человечество через это проявляет себя как единое целое. …Правильно сказано: истинная дружба народов возможна только при глубоком уважении к достоинству, чести, культуре, языку и истории каждого народа, широком общении между ними. Мы должны всячески способствовать дальнейшему расширению контактов национальных культур, их взаимному обогащению, их подъему и расцвету». Эти слова актуальны и сейчас.
Лев Гумилев – один из великих мыслителей человечества, основоположников концепции евразийства, уникальная личность, истинный пассионарий. Символично, что в столице Казахстана Евразийский национальный университет носит его имя.
Он был в постоянном поиске, как и сама Россия
О Льве Николаевиче Гумилеве я впервые услышал в студенческие годы, обучаясь на экономическом факультете Ленинградского (ныне Санкт-Петербургского) университета. Это было начало 60-х годов XX века, вошедшее в историю страны как годы известной “оттепели”, как годы так называемых “шестидесятников”. Тогдашнее студенчество размышляло, спорило, искало. Оно внимательно вслушивалось в наставления и высказывания своих учителей и старших товарищей. В те же годы по линии комсомола организовывались разного рода тематические циклы лекций, школы-семинары, дискуссионные клубы и др. Мы бегали на лекции и выступления таких университетских гигантов, какими были Б. Г. Ананьев, В. Т. Тугаринов, В. В. Мавродин, С. И. Тюльпанов, С. Б. Лавров. Кумиром и любимцем студенчества был ректор университета А. Д. Александров – человек великого ума, огромной энергии и исключительно организаторского таланта.
О Льве Николаевиче Гумилеве я впервые услышал в студенческие годы, обучаясь на экономическом факультете Ленинградского (ныне Санкт-Петербургского) университета. То ли потому, что учение Л. Н. Гумилева еще не было достаточно распространенным, то ли потому, что экономика была далека от этнических процессов, то ли потому что я сам был далек от них, но в те годы представления о Л. Н. Гумилеве были смутными. Если заходил разговор о нем, то часто в связи с его знаменитыми родителями – А. А. Ахматовой и Н. С. Гумилевым.
Однако по истечении какого-то времени о Л. Н. Гумилеве стали говорить больше, чаще, громче. Говорили об этносе, биосфере, пассионарности. Особенно много говорили о пассионарности.
Памятник Льву Гумилеву в Бежецке
Вместе с тем говорили и о том, что в своих размышлениях он не дотягивает до классового подхода, что его учение более биологично и географично, чем социально, что он больше антимарксист, чем марксист. Это нас (будущих обществоведов) настораживало, но одновременно вызывало любопытство («запретный плод сладок»). Мы начали разыскивать публикации Л. Н. Гумилева и почитывать их, осваивая всю глубину, неординарность и полет его мыслей.
Сегодня книги Л. Н. Гумилева можно найти на полках любой библиотеки, во многих домашних библиотеках. Творческое научное наследие Л. Н. Гумилева (во многом, как мне известно, благодаря усилиям профессоров С. Б. Лаврова, В. Н. Красильникова, А. И. Чистобаева, П. П. Арапова, академика А. М. Панченко и др.) получило новое дыхание и приобрело невиданный размах. Это сегодня. А тогда, чтобы почитать Л. Н. Гумилева, надо было его найти. И находили.
Познакомился я с Л. Н. Гумилевым в другое время, будучи проректором университета. В 1986 году Министерством высшего и среднего специального образования РСФСР была утверждена программа научных исследований “Социально-экономические проблемы ускорения научно-технического прогресса и пути их решения”. В те годы все говорили об ускорении, о перестройке, об НТП, о социализме с “человеческим лицом”.
Руководителям и организаторам программы хотелось привлечь к ее реализации побольше знаменитостей. К коим уже относился и Л. Н. Гумилев. В этой связи и состоялась моя первая встреча с ним. Впечатление от этой встречи было огромное. Умный, простой, душевный в общении, с огромным кругозором и интеллектом, с некоторым “гумилевским” юмором – таким мне представился Лев Николаевич. Точно не припомню причину отказа от участия в программе, но он тогда отказался.
В 1991 году разрабатывается и утверждается теперь уже крупная государственная междисциплинарная научная программа «Народы России: возрождение и развитие». Данная программа соответствовала научным интересам Л. Н. Гумилева. Теперь вопроса участвовать или не участвовать в реализации программы просто не возникало. Лев Николаевич Гумилев вместе со своим учеником и единомышленником Константином Павловичем Ивановым (погибшим вскоре после кончины Л. Н. Гумилева) возглавляет один из ответственейших разделов программы «Малочисленные народы и субэтносы России: история, этнодемография и современные этнические процессы» и принимает активное участие в ее осуществлении. Вместе с группой ученых, занимающейся данными проблемами, Л. Н. Гумилев пишет книги, статьи, аналитические записки, оценочные прогнозы.
Для меня (да и для многих участников) особенно памятным осталось выступление Льва Николаевича на Всероссийской научно-практической конференции «Возрождение и развитие России: пути выхода из кризиса», которая проходила 19–21 декабря 1991 года в Таврическом дворце Санкт-Петербурга. В работе конференции участвовали Р. Г. Абдулатипов – председатель Совета Национальностей ВС РСФСР, В. Г. Степанков – генеральный прокурор России, А. Н. Тихонов – заместитель министра Минобразования РФ, А. П. Деревянко – академик РАН (Новосибирск), Ю. Н. Афанасьев – ректор РГГУ и др. Всего в работе конференции участвовало около тысячи ученых практически со всех регионов России.
Время было сложное, тревожное, я бы сказал, предгрозовое. Все говорили много, но мало кто кого слушал. Все находились в поиске дальнейших синтезирующих построений, осмыслений, подходов к будущему устройству новой России. Тема выступления Л. Н. Гумилева, заявленная в программе, звучала так: “Этногенез русских”. Он должен был выступать на пленарных заседаниях пятым, сразу после первого перерыва. В то время Лев Николаевич чувствовал себя плохо и мог не прийти. Все его ждали и волновались. И какая была радость на лицах людей, когда Л. Н. Гумилев в сопровождении своих близких и учеников появился в Таврическом.
Говорил он много, долго, интересно. Приводил множество фактов, примеров. Казалось, что он сам творит историю, что сама этническая история России пришла в Таврический. В зале стояла абсолютная тишина. Всех охватило какое-то приятное чувство с желанием, чтобы не было конца этому удивительному, умному, спокойному рассказу. О России, об истории, о русских, об этногенезе. Впечатление от выступления было незабываемо. Зал стоял, громко аплодируя. Стоял и Лев Николаевич Гумилев – умный, красивый и благодарный. Это было его последнее выступление на столь представительном, крупном научном собрании.
Были и последние проводы Л. Н. Гумилева. И ныне уже нет в живых его друзей, единомышленников С. Б. Лаврова, В. Н. Красильникова, А. М. Панченко, Д. М. Балашова. Сейчас вспомнились почему-то (и вдруг) слова А. М. Панченко, сказанные им во вступительной статье к книге Л. Н. Гумилева «От Руси до России». «Если этносы, подобно людям, рождаются и умирают, если так было и так будет, то нечего бояться, ибо есть вещи похуже смерти» (Л. Н. Гумилев. От Руси до России. Очерки этнической истории. СПб. ЮНА, 1992. С.12).
Но Лев Николаевич жив, он среди нас. Он остался с нами в своем великом творческом наследии, в своих учениках, в памяти современников. Вышла великолепная книга о Л. Н. Гумилеве его друга, столь же замечательного, незабвенного, умнейшего человека и ученого, Сергея Борисовича Лаврова. О Л. Н. Гумилеве написано много. Конечно, как нередко бывает, к его памяти уже немало «понанесли посвящений и воспоминаний дрянь» (В. В. Маяковский). В России любят ушедших из жизни, особенно если они после смерти становятся признанными и знаменитыми.
Лев Николаевич Гумилев всегда находился в поиске, как и сама Россия. Россию нередко воспринимают как «деспотическую», «кровью омытую», «мятущуюся и неизвестно куда несущуюся», «отстающую от всех стран и народов Запада». Но Россия всегда оставалась историческим новатором в прокладывании путей в будущее. Она во многом была первооткрывателем, Колумбом исторических поисков человечества, чего на Западе часто не замечают, занижают, искажают.
Л. Н. Гумилев был русским человеком. Он чувствовал ответственность перед Россией, радовался и гордился успехами своих товарищей, уважал Человека. Непосредственность, доброта, открытость, искренность, эмоциональность, способность к состраданию и любви – таким запомнился мне Лев Николаевич.
Больше всего на свете (несмотря на аресты и тюрьмы, неприятие, замалчивание, издательские препоны) он любил Россию со всеми ее многочисленными взлетами, трагедиями, надеждами, мифами и заблуждениями. В жизни Л. Н. Гумилева, как он сам говорил, были два великих дня – День Победы 9 мая 1945 года и День полета Ю. А. Гагарина в космос 12 апреля 1961 года. Это были дни всеобщего, всенародного, всечеловеческого ликования. «Будут ли такие дни у нынешних и будущих поколений», – спрашивал он, глубоко задумавшись. Затем долго молчал, и не отвечая на заданный самому себе вопрос, быстро и неожиданно переходил на другую тему.
Таким он был и останется в памяти – наш Лев Николаевич Гумилев.
Когда я задумал написать статью об этносах и национальных интересах народов России, мне очень хотелось посвятить ее памяти Л. Н. Гумилева. Статья была написана и опубликована в журнале «Социально-гуманитарные знания» за 2002 год, № 1. В качестве посвящения были написаны такие слова: «Памяти Льва Николаевича Гумилева – блистательного, незабвенного, благородного Человека.
Лев Николаевич в жизни много страдал и много творил. Он творил человеческую пассионарию, оставаясь сам исключительно пассионарной личностью, ученым, мыслителем, замечательным человеком-гуманистом».
Кто-то (сейчас не помню) сказал: «Прекрасно слово, ибо в слове остается память человека. Уходим мы с Земли, а слово от нас останется вовек». Слово Льва Николаевича Гумилева было великим и оно будет жить вечно.
Парадоксы Льва Гумилева
«А все-таки я счастливый человек, ведь всю жизнь писал то, что хотел, то, что думал, а они (многие коллеги его. – прим. С. Л.) – то, что им велели». Это была одна из последних фраз Л. Н. Гумилева. Он произнес ее, когда я навещал его в больнице 9 мая 1992 года, в святой для него День Победы. Счастливым человеком называл себя он, отсидевший в лагерях и тюрьмах четырнадцать лет, отсидевший за великих поэтов России – своих родителей – Анну Ахматову и Николая Гумилева. Он так и говорил: «Первый раз за папу, второй – за маму». А в «промежутке» между двумя лагерными сроками была война, был фронт, в «промежутке» он дошел до Берлина. Он не любил рассказывать о лагерных годах, а если и рассказывал, то только о людях, с которыми там пришлось встречаться. И преимущественно о хороших людях. Говорят, даже уголовники его уважали. Там, в лагерях, рождались его идеи. Даже докторская – на непотребной оберточной бумаге, а больше – в голове. При этом никогда не проклинал и не чернил ту сложную эпоху, как делают это те, кто не перенес и сотой доли его унижений. В личном листке по учету кадров ЛГУ про период 1949–1956 годов он написал: «Караганда, Междуреченск, Омск. Ждал реабилитации и дождался!»
У него не было и нормального детства. В автобиографии 1960 года он напишет: «Детство я провел на попечении бабушки в г. Бежецке».
Он боготворил отца и пытался во многом подражать ему, отсюда и миф о «дворянстве», в который сам ученый, похоже, искренне верил. В «расстрельном деле» Николая Гумилева с его слов записано «дворянин». Это было бравадой, а не реальностью. Но Лев Николаевич, заполняя в 1960 году личный листок по учету кадров в ЛГУ, в графе «социальное происхождение» повторит: «дворянин». Но и это бравада – причем небезопасная в то время, ведь подобное могли «не так понять». Говоря о своем участии в Великой Отечественной войне, не забывал помянуть: «Отец имел два Георгия, да и деды, и прадеды были военными… Я скорее всего не из семьи интеллигентов, а из семьи военных, чем весьма горжусь».
Отношения его с матерью складывались, осторожно выражаясь, сложно. В трагичные и голодные 20-е годы она не баловала своими посещениями провинциальный Бежецк. Когда Анна Андреевна умерла, он говорил, что потерял мать в четвертый раз: первый – после отчуждения в 1949 году (ему казалось, что она малоактивна в хлопотах по его освобождению и письма ему пишет в телеграфном стиле), второй раз – в 1956 году, сразу после освобождения, и третий – последняя ссора, после которой они перестали встречаться. Даже в дни рождения сына Ахматова поздравляла его лишь телеграммой, хотя жили они в одном городе.
Не нам разбираться, кто прав, кто виноват. Следствием же этой размолвки для нас всех стало «раздробление» и, видимо, потеря части творческого наследия Ахматовой. Ведь записные книжки ее (1958–1966), как выяснилось только в этом году, оказались в Турине.
Он не был отмечен званиями. Первую докторскую (по истории) защитил без проблем, со второй (по географии) было сложнее. У нас на Совете она прошла легко, а вот в ВАКе начались трудности. Оттуда пришел отзыв «черного» оппонента, отзыв отрицательный. Замечания были мелкие, пустые. Лев Николаевич злился, хотел дать бой. Мы умоляли его быть сдержанным, более того – по-дружески «проверили» и «утвердили» текст ответа. Но когда на экспертном совете в Москве был задан нелепый вопрос: «Вы кто – историк или географ?», наш «подопечный» взорвался и наговорил много злых слов. В Ленинград приехал немного сконфуженный – отнюдь не из-за отрицательного итога, а из-за того, что нарушил нашу договоренность.
Люди в ВАКе тогда не смогли понять, что живем мы уже в эпоху интеграции наук, может быть, не знали и знаменитой фразы В. И. Вернадского: «Мы все более специализируемся не по наукам, а по проблемам». А Лев Николаевич уважал Вернадского, да и сам был интегратором. Вся суть его концепции была построена на интеграции наук – истории, географии, этнографии. Никак не укладывалась она в рамки «ваковских» параграфов и номеров.
Статьи его – первые кирпичики будущего здания теории этногенеза – шли туго. Псевдонаучный официоз в этнографии, так и не создавший концепции национальной политики в СССР, естественно, отторгал труды Гумилева. И «протолкнуть» их было сложно. Печатали мы отдельные статьи в «малом академическом» журнале «Известия Всесоюзного Географического Общества», печатали вопреки запретам, потому что шефом был замечательный советский полярник, академик А. Ф. Трешников, человек не из пугливых.
А сам Гумилев не был ни академиком, ни даже профессором. В далеком 1962 году ректор университета (позже – академик) А. Д. Александров взял опального, вышедшего из лагеря ученого на работу, но устроили его тогда в Институт географии при геофаке ЛГУ, а там высшим титулом было «с. н. с.» (старший научный сотрудник). Не был он отмечен даже в начале 90-х годов. И это уже парадокс не «застоя», а «постперестройки».
Зато везло ему – и не раз – с университетскими ректорами. В 1934 году М. С. Лазуркин взял его студентом на истфак. А в 1948 году Лев Николаевич, работавший библиотекарем Психиатрической больницы им. Балинского, обратился к тогдашнему ректору – всесильному и несколько барственному А. А. Вознесенскому (брату «политбюрошного» Вознесенского). И тот все понял (и положение сына двух поэтов, и ситуацию после ждановского доклада), понял и дал разрешение защищать кандидатскую на истфаке ЛГУ. (В 1949 году по «ленинградскому делу» А. А. Вознесенского арестуют и вскоре расстреляют, но в карагандинском лагере Гумилев встретит его сына – Льва – и подружится с ним. Лев позже станет политическим комментатором Центрального телевидения и сохранит дружбу с Гумилевым до его смерти).
Повезло ему и с университетом в целом. Недаром он называл его своей «экологической нишей». И мы, сотрудники географического факультета, можем гордиться: все тридцать лет (1962–1992) мы работали в тесном контакте. Это и позволяет мне говорить о Льве Николаевиче как о коллеге и старшем друге.
В 1960 году – а он начал тогда читать лекции на истфаке ЛГУ как внештатный преподаватель – список его научных трудов был просто нищенским – шесть небольших статей «на частные темы». Так самокритично писал сам Л. Н. Гумилев. И позже он работал во многом для ящика письменного стола. А параллельно читал лекции студентам, выступал с открытыми лекциями в Географическом обществе СССР. Собирали они всегда такую аудиторию, что у нас были заботы с помещением (зал вмещал всего 200 человек). Вокруг Гумилева сформировалась целая команда молодых ученых. Помню, какую радость доставили ему их первые кандидатские защиты. Это скрашивало табу на его собственные книги.
Смешно (а скорее горько!) сказать, что первый тираж первой его книги «Хунну» в 1960 году был… 1 тысяча экземпляров! А позже, уже в начале 90-х годов, – тиражи его трудов «светло-серой серии» (как мы их называли) московского издательства «Экопрос» достигали 50 тысяч.
Мы гордимся, что все книги и этой серии, и «Степной трилогии», а также «Ритмы Евразии» сделаны ленинградцами – его близкими и учениками. Идет сейчас и новая, сугубо московская серия книг – «Лев Гумилев» (тиражи – 7 тысяч). Появляются бесчисленные «дикие издания», выходящие гигантскими тиражами – до 200 тысяч. А в этом году ученый даже «шагнул в школу»: вышла его работа «От Руси к России», переделанная в учебник по истории для 8–11-х классов. Наконец-то вместо сомнительных опусов расплодившихся «историков» (благо рынок работает, мода на историю не иссякла!) в школу пошла и наука.
Итак, триумф после смерти? Да, потому что теперь слова «пассионарность», «этногенез», «евразийство» стали «ходовыми», их не нужно уже объяснять. Теория этногенеза остается спорной, как и сверхкатегоричное утверждение Льва Николаевича о том, что татарского ига не было (мне этот спор кажется вообще бессмысленным, пока не определено точно, что такое «иго»). Но бесспорным и гигантским шагом вперед является возрождение евразийства.
Одно из последних интервью Гумилева называлось «Заметки последнего евразийца» (Наше наследие. 1991. № 3). Он явно недооценил взрывной силы концепции, вброшенной в интеллектуальную и политическую жизнь страны. Парадокс в том, что сам ученый всегда уверял: политикой он не занимается и вообще не интересуется всем, что «ближе» XVIII века.
Концепция евразийства (а по сути – и движение) рождалась в русской эмиграции – в Праге, Софии – в 20-х годах. Она освещала «третий путь» – не монархистский, не либеральный, а особый евразийский путь России, ее сильную государственность. У истоков концепции стояли выдающиеся мыслители: князь и профессор Николай Трубецкой – филолог и этнолог мирового класса, Георгий Вернадский – сын академика В. И. Вернадского, с 1927 года профессор Йельского университета в США, автор пятитомной «Истории России» и многих других трудов.
А основоположником русской геополитики считается Петр Савицкий – эмигрант, живший в Праге. В 50-е годы Лев Николаевич через общего знакомого (тоже евразийца по своим взглядам) вышел на Савицкого. Завязывается переписка двух ученых – переписка удивительная по интенсивности, какой-то потрясающей открытости, щедрому обмену самыми сокровенными идеями двух кочевниковедов, как оба они называли свое увлечение, свою профессию. А встретились они только через 10 лет в Праге.
И вся «Степная трилогия» Гумилева (хунны, древние тюрки, монголы), вся эпопея исторического единства Евразии, формирование мощнейших и удивительных государственных образований прошлого ложатся новой основой старой и вроде бы забытой концепции евразийства.
Любопытна была и «технология» этого обмена идеями. Из Ленинграда, из коммуналки на Московском, 195, письма и бандероли шли Савицкому. Посылались обычно два экземпляра текстов, один из них уходил потом из Праги в Нью-Хейвен (США) к Г. Вернадскому. (Напрямую в Америку Лев Николаевич писать еще не решался.) А оттуда возвращались в Прагу рецензии и вместе с советами и замечаниями Савицкого достигали коммуналки на Московском.
Гумилеву отчаянно нужны были отзывы авторитетных коллег. И его евразийские корреспонденты как могли помогали. Их реакция на выход редких в ту пору трудов ученого была молниеносной. Книга «Хунну» (та самая, с нищенским тиражом) появилась в 1960 году, а через пару месяцев в США печатается блестящая рецензия мэтра – Вернадского. Но, к сожалению, это могло лишь польстить самолюбию автора, а практической пользы принести не могло – ведь Георгий Вернадский в 1933 году в Лондоне издал книгу «Ленин – красный диктатор», чего в СССР, естественно, не забыли.
Неоценимая заслуга Льва Николаевича в том, что благодаря ему в научный оборот в России было введено богатое идеями (особенно для периода катастроф) наследие евразийцев. Пошел огромный поток изданий в конце 80–90-х годов – пятитомник русской истории Г. Вернадского, избранные труды П. Савицкого («Континент Евразия», 1997), князя Н. Трубецкого («История, культура, язык», 1995), сборники трудов других евразийцев.
Но (и это еще один парадокс Гумилева) с евразийством он вступил на минное поле геополитики. Неоевразийство 90-х годов – геополитическая концепция о возможных путях развития России. Она нестандартна, выступает против некоей «общечеловеческой цивилизации». Она – за «большое пространство» России, за «евразийский национализм» (формула Н. Трубецкого; заметим, ярого антикоммуниста).
Прежде ему попадало от официальной власти (Ю. Афанасьев – ныне «образцовый демократ» – еще в 1985 году громил Гумилева в «Коммунисте» за «антиисторический, биолого-энергетический подход к прошлому»). Затем пошли обвинения в… русофобии в журнале «Молодая гвардия» (там штатным хулителем был Аполлон Кузьмин). Но вот злобные нападки на ученого из-за кордона – это уже веяние последнего времени.
Еще не завяли цветы, положенные на его могилу в Александро-Невской лавре, как в «Свободной мысли» (кажется, преемнице «Коммуниста», но уже с другим креном) появилась погромная статья эмигранта Александра Янова. Друзья Льва Николаевича радовались, что она уже «не застала» его, так как очень походила на донос (а Гумилев говорил в свое время, что «ученые сажали ученых»). Евразийство называлось там «имперско-изоляционистской установкой», которая «должна была вести и привела к фашизму». В этом его еще никто не обвинял, ведь он гордился медалью «За взятие Берлина».
Поделиться книгой: