Древний знак

На второй день своей жизни осиротевший олененок впервые по-настоящему разглядел солнце. Он долго смотрел на светило, вспоминая, где, когда уже видел его. Да, когда-то он видел его. И много раз. Он обратился мысленным взором в себя, в свою память и разглядел за солнцем другое солнце, а за этим еще одно и еще одно. Возможно, каждое из них освещало какую-то часть его жизни. Какой жизни? Ведь он живет в этом мире всего вторые сутки. Но откуда он знает, что такое сутки и сколько времени он живет? Кто эти существа, которые так участливо смотрят на него и говорят о нем? Кажется, это люди. Но откуда ему известно, что это люди? И если он понимает их речь, то не попытаться ли и ему самому заговорить с ними? Белый олененок хоркнул один раз, другой, и это было все, на что он оказался способным. Кто же он все-таки — олень или человек? Если он сможет подняться на дыбы и пройтись на двух ногах, то, пожалуй, ему следовало бы считать себя человеком. Белый олененок сделал попытку подняться, но только рассмешил людей. Смеялись все, кроме Брата оленя.

— Помните ли вы сказку о том, как луна хотела прикинуться солнцем? — с таинственным видом спросил он.

— Еще бы! — Брат медведя оглядел небо. — Вон солнце, а вон луна. Это же надо! Кажется, моя рожа в луне отразилась...

Схватив вывороченный оленями ком снега, Сестра куропатки швырнула его в мужа, наказывая за слишком рискованную шутку, в глазах ее светился суеверный страх.

Чуть приподняв руку, Брат оленя потребовал внимания с таким видом, словно он был свидетелем чуда:

— Я увидел его, увидел вон там. Это был сын Солнца и Земли, заклинатель стихий — сам Хранитель! Но поразительно другое! Я в том существе... на котором сидел верхом Хранитель... узнал вот его! — Брат оленя расширенными глазами показал на Белого олененка. — Да, да, я его увидел таким, каким он должен быть через три или четыре года...

И почувствовал Белый олененок, что он превращается в могучего оленя. Как странно все вокруг преобразилось! Исчезли чумы. Исчезли люди. Луна и солнце на небе будто на поединок вышли. Но вот солнце закрыло тучей. Или это вовсе не туча, а тень от чьей-то большой беды! И заболела голова у оленя. Помчался он наугад, обезумев от боли. С хрипом вырывалось его дыхание. Где же спасение? И стал доходить до слуха оленя чей-то ласковый, вкрадчивый голос: «Ты запалился от бега, тебе надо хотя бы глоток воды из чистого горного озера. Беги, беги сюда, олень!» И побежал олень на тот сладкозвучный голос. Вот уже совсем рядом гора. Не видел он, что в сумраке ущелья стоит с арканом сын злого духа и росомахи по имени Лицедей. Перебирал в руках Лицедей аркан. Рядом с Лицедеем матушка его притаилась — матерая росомаха, косматую башку на вытянутые лапы положила и облизывается: совсем недавно важенку задрала. За росомахой в глубине ущелья дочь ее сидит, рожи корчит — обворожительным улыбкам учится.

Почуяв недоброе, олень приостановился. И тогда Лицедей луну схватил и так повернул, что она вдруг словно бы в чистое горное озеро обратилась. Сияет голубым светом озеро, манит к себе. Как хочется пить! Помчался олень прямо к озеру. И вдруг метнул Лицедей аркан и захлестнул его на рогах оленя. Но кто-то взмахнул солнечным лучом, как мечом, и рассек тот аркан. Олень в обратную сторону повернул, не поверив, что перед ним озеро.

А Лицедей второй аркан схватил. «Беги, беги сюда, олень, я излечу тебя от головной боли. У меня есть волшебный бубен». И поднял над головой Лицедей луну и словно в бубен начал в нее колотить. Гремит бубен, серебряные колокольчики позванивают. Ох, как старается Лицедей, в шаманскую пляску ударился. Гремит бубен, колокольчики заливаются. И помчался олень на тот гром, на тот звон — только бы хоть немного боль в голове унять. Метнул второй аркан Лицедей. Но кто-то взмахнул солнечным лучом, как мечом, и этот аркан рассек...

Снова заметался олень по тундре. Ноги его подгибались. «О, ты устал, олень, очень устал. Беги сюда, беги, не бойся. Я вижу, ты совсем отощал. Видишь круглую поляну, усыпанную чистым ягелем? Не ягель, а волшебное серебро». И снова помчался олень на сладкозвучный голос, не зная, что луна-лицедейка круглой поляной прикинулась. О, какая удивительная поляна! Действительно, волшебным серебром переливается ягель. Но свистнул третий аркан и на рогах оленя захлестнулся. Однако и на сей раз солнечный луч в один миг рассек этот аркан.

И четвертым заходом помчался олень на обманчивый голос. «Беги, олень, беги в гору. Вон видишь, в небе лебедь летит? Беги сюда, он тебе великую тайну откроет». И прикинулась луна лебедем. Сквозь легкие облака летит и летит. Ну чем не лебедь? Вдруг опустился тот лебедь на гору и в белую олениху превратился. Зашлось у оленя сердце от радости. «Так это же моя родная матушка!» — подумал он и помчался на гору. Все круче и круче гора, а силы оленя уже покидают. Вдруг почувствовал он, что его словно кто-то поддерживает. Не понял олень, что это Лицедей тащит его на своем невидимом аркане. «Ну, ну, поторопись, олень, тебя ждет не дождется твоя родная матушка...» Но что это, где же белая олениха? Вместо нее прямо перед глазами оленя вдруг оказалась росомаха. И затрубил олень от горя и страха. Его обманули! И лебедь и олениха — это проделки луны-лицедейки и того, кто ей поклонялся. Нет теперь оленю спасения...

Но кто-то снова взмахнул солнечным лучом, как мечом, рассек и четвертый аркан. Кто же это? Где он, спаситель его? И почувствовал олень, как стало ему тепло и легко: на его спине всадник появился, заклинатель стихий по имени Хранитель со светлым ликом, как само солнце. И добежал олень до той черты, после которой опять превратился в Белого олененка...

Из диалога между Ялмаром Бергом и его другом, художником Оскаром Энгеном

Ялмар Берг и Оскар Энген жили в столице в соседних домах и были не только добрыми соседями, но и друзьями. Ялмар часто заходил к художнику, случалось, позировал ему. Они по-разному мыслили, часто спорили и даже ругались, но, как иногда бывает в подобных случаях, не могли жить друг без друга.

Однажды Ялмар зашел в мастерскую Оскара и сразу же устремился к его новой работе.

— Что происходит, мой дорогой Оскар, на твоем полотне? — спросил Ялмар.

— Часовой расстреливает из пистолета ядерную бомбу. Нечто подобное случилось на военном складе там, за океаном, у наших спасителей.

— Ты, кажется, с иронией говоришь о спасителях?

— Нам день и ночь внушают, что их бомбы — наше спасение. Многие спрашивают, где тут правда, а где ложь? Вот и я спрашиваю себя: казнит ли моя кисть часового или славит его? Скорей всего ни то и ни другое...

— А что же?

— Понимаешь, Ялмар, сержант мой, охраняющий бомбу, уже не может дальше томиться ожиданием, когда же она, сволочь такая, рванет! Он знает, что и сам погибнет и весь мир, но жить дальше рядом с чудовищем не в силах...

— Как ты объясняешь подобное чувство?

— Один русский драматург сказал... кажется, Чехов: если в первом акте драмы висит на стене ружье, то в последнем оно должно обязательно выстрелить. Часовому, видимо, показалось, что последний акт великой трагикомедии, каковой является жизнь человечества, уже наступил. Так что это, пожалуй, как любишь ты говорить, бесовство обреченности. И главное, Ялмар, в том, что я... я сам одержим этим бесовством. Хватит, черт побери, я не могу больше так жить! Я задыхаюсь...

— Видишь ли, Оскар, у тебя, как у того Волшебного оленя, заболела голова, — печально сказал Ялмар.

— Ты опять сел на своего конька?

— Я с него не слезаю... Поедем на остров, на котором, помнится, ты так восхищался оленями. И все рисовал, рисовал их. Поедем, Оскар.

— Зачем? Чтобы лишний раз пришло в голову, что вот, мол, и этому чуду скоро придет конец?

Перед Ялмаром стоял крепкоскулый мужчина сорока пяти лет, с белесыми бровями, с жестким ртом, словно судорогой сведенным, такой горькой и едкой была его усмешка. А в синих глазах не просто светилось, а как в море волна плескалось невыносимое страдание.

Солнце манило Белого олененка и словно вбирало его в себя. Значит, солнце — это добрая сила. От солнца идет тепло, и его чувствует тело. От солнца светло не только в лучистом снежном пространстве, но и в каждой капельке его оленьей красной крови. Почему, когда возникла мысль о крови, ему стало жутко? Что-то влекло Белого олененка посмотреть на самую вершину горы, где торчал столбом одинокий камень.

Дочь родника искоса поглядывала на приемыша, удивляясь тому, что он стоит на одном месте и смотрит на солнце, тогда как его сводная сестра то и дело тычет мордочкой в ее вымя, ловя соски. Наконец важенка подошла к Белому олененку, слегка толкнула его крутым, упругим боком и встала так, чтобы ему было легко прильнуть к вымени. Белый олененок сначала обиделся, но, почувствовав голод, прильнул к вымени. От молока, кроме насыщения, он испытывал, как от солнца, тепло и радость; но странно, вместе с радостью рядом стояла печаль, даже скорбь. Почему? О ком он тоскует? Кого ищет безотчетно взглядом и никак не может найти? И вдруг озарение! Где-то должна быть мать? Да, да, это называется мать! О, знаете ли вы, что такое мать?! Он знает! Он вспомнил! Это было удивительное существо с большими ласковыми глазами, с нежным языком, которым она лизала его. А какое было у нее молоко! Это была его первая, самая первая радость — глоток ее молока. Где она? Или его мать вот эта серая большая олениха? Нет, нет, это не она! Мать была такой же, как он, белой-белой. У нее совсем другой запах. У нее совсем иной облик. У нее были колечками завитки у ветвистых рогов. Он это запомнил — колечками завитки. О, знаете ли вы, что мать его невиданная красавица?!

Отпрянув от Серой оленихи, Белый олененок смотрел на нее с недоумением, пораженный догадкой, что мать подменили. Конечно, подменили! Он вспомнил, это произошло ночью. Подкралось вот к тем острым камням косматое вонючее существо. Мать почувствовала тревогу. Низко опустив рога, она гневно храпела, стараясь закрыть собой своего детеныша. А он, страдая от мороза, смотрел на косматое вонючее существо и воспринимал его как живое воплощение стужи. Мать храпела, фыркала, била копытами о землю и все норовила поддеть на рога косматое существо. И вот, кажется, она его оттеснила прочь. Уходило косматое вонючее существо, бежало вверх на гору, но мороз почему-то оставался. Скованный стужей, олененок стоял на одном месте, не понимая, что происходит с ним. Он, кажется, уже умирал. Да, конечно, он умер бы, если бы люди не спасли его.

Серая олениха рассердилась на странного олененка, решила его проучить, иначе умрет малыш с голоду. Она подошла к приемышу с решительным видом, ударила слегка рогом, ну, самую малость, больше для острастки; а тот вдруг отпрянул, тогда как ему надо бы оказаться под ее животом. Она сделала еще один заход, стараясь встать так, чтобы приемыш оказался у вымени. Но тот снова отпрянул, на мгновение повернулся, разглядывая олениху странным взглядом, совсем не таким, как у оленей, и побежал прочь. Он был обижен, и слезы душили его. Помимо воли своей он бежал именно туда, где торчал каменный столб. Олениха догнала приемыша, перерезала его путь, но тот изловчился, юркнул за камень и снова помчался вверх, желая достичь вершины горы, где стоял каменный великан. До слуха оленихи донесся тревожный голос ее родного олененка. И она помчалась на голос. И только тогда, когда увидела, что детеныш ее в безопасности, умерила бег и наконец совсем остановилась. Она снова повернулась в сторону каменного великана, надеясь увидеть приемыша, но так и не разглядела его.

А Белый олененок, одолев крутой подъем, забежал за камень и, тяжко дыша, упал на колени, тут же снова вскочил, отпрянув от окрашенного кровью снега. Медленно обвел он взглядом все вокруг, всматриваясь в следы смертельной битвы. Вот следы матери. О, как она билась! Вот следы косматого вонючего существа. И в каждом кровь. Кровь матери. Мерзкое существо рвало ее своими когтистыми лапами. Белый олененок с трудом отвел взгляд от страшных следов, посмотрел наверх и задрожал всем существом: на высоком сугробе он увидел голову матери. Да, это ее голова с колечками завитков у ветвистых рогов. На миг ему показалось, что мать жива, что перед ним вовсе и не холодный снежный сугроб. Но его поразили глаза матери. Безжизненные, невидящие глаза. Слепо смотрят они на своего олененка и не видят его. Значит, это смерть. Что такое смерть? К сугробу вели следы человека. Значит, это человек водрузил мертвую голову матери на сугроб. Зачем он сделал это? Возможно, затосковал и хотел представить себе ее живой? А глаза мертвой головы все смотрят и смотрят, и, кажется, они все-таки что-то видят, но не близкое, а далекое-далекое, видят то, что упрятала вечность. Лучше бы и его упрятала вечность: нет у него матери, смерть отняла ее навсегда. Теперь он знает, что такое смерть. Теперь он знает, что такое скорбь...

И хотелось закричать Белому олененку, как умеют кричать от горя только люди. Откуда он знает, как кричат люди от горя? Э, не все ли равно, откуда он знает это. Важно, что именно голосом человека он высказал бы миру, как ему больно. Но проклятье неизреченности не позволяет ему выразить горе, как выражает его человек. Однако горе душило его. И, затрубил олененок слабым, прерывающимся голосом, надеясь одолеть неизреченность. Поднимая высоко голову, Белый олененок хрипел, приходя в отчаяние от того, что голос никак не может прорваться на волю. И, наверное, в помрачении он бросился бы с обрыва, если бы опять не спас его человек.

На этот раз это был Брат медведя. Он возвращался из безуспешной погони за росомахой, угрюмый, усталый и бесконечно виноватый. Белый олененок хотел бежать от человека, но силы оставили его. Человек присел перед ним на корточки и сказал изумленно:

— Как ты сумел сюда забраться?

Олененок опять попытался затрубить и тут же уронил обессиленно голову. Человек поднял его на руки и понес вниз, приговаривая:

— Ты уж прости меня, прости, не заметил я, как подкралась проклятая росомаха.

Брат медведя принес олененка к палатке, осторожно опустил на снег. Тут же подбежала Дочь родника и начала лизать приемыша: видно, она уже не ждала ним увидеться. Брат медведя помог малышу встать на ноги, подтолкнул его к вымени доброй оленихи, удивленно приговаривая:

— Вот же какая ты хорошая женщина, Серая олениха. У тебя такое жалостливое сердце.

Завидев Брата оленя, устало бредущего к палатке, провинившийся пастух втянул голову в широченные плечи, приготовился к укорам. Но Брат оленя, едва разлепив пересохшие губы, спросил:

— Все та же росомаха?

— Да, это она. Я все равно убью ее. Подкрадывается невидимкой. Это уже шестой случай в нашем стаде, когда именно она убивает оленя. — Брат медведя попытался подтолкнуть Белого олененка под брюхо важенки. — Смотри-ка, не хочет. Э, так и ножки протянешь, малыш. Ну-ка лови, лови сосок. Вон смотри, как старается твоя сестрица.

Но то, что не сделал человек, сделала олениха. Повернувшись к Белому олененку, она принялась его лизать. Чувствуя ласковый язык важенки, Белый олененок думал о матери. Порой ему казалось, что это язык именно его матери, и тогда ему хотелось глянуть на солнце. Да, да, как только у него достанет сил поднять голову, глянуть на солнце, так он, вероятно, узнает что-то необыкновенно утешительное. Это будут добрые, очень добрые вести, из которых станет ясно, что мать не умерла. Возможно, что солнце — это ее ласковое, теплое око, а второе око, да и сама она пока что невидимы. Наверное, тень пала на нее, тень от его тоски и скорби. Но вот улягутся тоска и скорбь, уйдет тень, и он увидит мать, она дотянется до него оттуда, с огромной высоты, своим солнечным языком, напоит солнечным молоком. Вот такие наплывали на Белого олененка грезы, и он успокаивался, возвращаясь к жизни. Ему было хорошо от того, что на него смотрели люди, смотрели с любовью, с сочувствием, с надеждой. Вот к нему подошла женщина. Вчера, когда он умирал, эта женщина дала ему свою грудь. В груди ее, правда, не оказалось молока. Но что же все-таки было в ней? Какой доброй силой вчера его спасла женщина? У людей это, кажется, называется душой. Пожалуй, душа тоже главная сущность, как солнце и кровь. И только мать как сущность главнее ее, потому что если мать и не назовешь душою, то лишь потому, что и солнце не назовешь лучами: ясно же, что лучи — это именно то, что излучает солнце, а душа, видимо, то, что излучает мать.

Серая олениха чуть подтолкнула олененка носом, отбивая его от людей, и тот потянулся на ходу к ее соскам.

— Будет жить, — сказал Брат оленя.

— Будет жить, — сказал Брат медведя.

— Будет жить, — с глубоким вздохом надежды сказала Сестра горностая.

Возможно, как-то по-другому пережил Белый олененок свое страшное горе, однако, если поверить Брату Оленя, если посмотреть на олененка его глазами, все было именно так...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

И ЗАСТОНАЛО ОТ БОЛИ ВСЕ СУЩЕЕ В ЭТОМ МИРЕ

Взламывая ледяной покров океана, прикочевало на остров на третий месяц после рождения олененка лето. Пришедшие в движение льды, как в гигантском зеркале, отражались в небе, образуя ледовые миражи.

Белому олененку видения ледового миража представлялись голубыми оленями, которые бежали мимо острова огромными стадами. Возможно, что среди бесчисленных голубых оленей бежит и его родная мать. Белый олененок напряженно вглядывался в бесчисленных оленей, бесшумно бегущих в никуда, и ждал, что в один прекрасный миг белая олениха, запрокинув ветви рогов на спину, вырвется из стада и помчится прямо на остров, чтобы найти своего любимого сына. А голубые олени бегут и бегут бесшумно. И все мимо, и мимо, и ни один из них, кажется, и не желает даже взглянуть на остров. И бежит среди них мать несчастного олененка, и тоска по сыну окрашивает ее в голубой цвет. Наверное, и он когда-нибудь станет голубым от тоски и уплывет по морю туда, далеко-далеко, где бежит стадо оленей, и разыщет свою мать.

Любил белый олененок наблюдать за моржами, которые порой выбирались на берег погреться и поспать на солнце. А уж что-что, а поспать моржи любили, это Белый олененок приметил сразу. Умел морж спать на воде и лежа и стоя. И моржат кормила моржиха в воде стоя, умудряясь при этом поспать. Перевернется моржонок вниз головой, обхватит ластами живот матери и сосет попеременно каждый из ее четырех сосков. Моржиха только голову держит над водой, блаженно жмурится, глубоко вздыхает, постанывает, видимо, от избытка материнского счастья, а потом засыпает.

Так часто случалось с моржихой, у которой был выщерблен левый клык. Белый олененок особенно привязался именно к ее моржонку и радовался, когда мог оказаться с ним рядом. Встречал моржонок гостя негромким свистом, поднимал голову и кивал приветливо головой, сползая с загривка матери. Белый олененок порой касался своими губами жестких усов моржонка, тут же отскакивал, слегка уколовшись, и было похоже, что он готов рассмеяться. Моржонок подбирал под себя задние ласты и делал что-то похожее на прыжок; Белый олененок в ответ пытался встать на дыбы, взбрыкивал, обегал вокруг моржонка, всхрапывая и фыркая от удовольствия. Это была игра двух малышей. Белый олененок все больше привязывался к своему другу, тосковал, если моржовое стадо слишком долго не выбиралось на берег.

Серая олениха не всегда разрешала приемышу уходить одному на берег, понимая, что с ним может случиться несчастье. И потому Белый олененок иногда взбегал на самое высокое место, чтобы можно было разглядеть берег. Сверху было хорошо видно моржовое стадо, жизнь которого Белому олененку становилась все понятнее. Вон вожак стада, судя по всему, отец его друга, смешного моржонка.

Знал Белый олененок к этому времени и своего отца. Он мог бы с гордостью сказать моржонку, что его отец тоже вожак огромного стада оленей. Однажды Белый олененок взбежал вот на это самое высокое место на берегу в надежде увидеть в морской дали голубых оленей, и тут из стада неспешно вышел огромный олень с могучей грудью и длинной гривой под шеей. Медленно подошел вожак стада к Белому олененку, величественный и недоступный, остановился в нескольких шагах и уставился на него долгим, задумчивым взглядом суровых красноватых глаз. Белый олененок оробел, хотел бежать, но какая-то властная сила заставила его замереть. А вожак все смотрел и смотрел на него с надменным видом, и никак нельзя было понять: добрый он или злой. Какое-то чувство подсказывало Белому олененку, что в этом огромном олене таится начало его вновь вспыхнувшей жизни, что он видит перед собой отца. Шумно вздохнув, матерый олень подошел к Белому олененку, обнюхал его, даже лизнул.

О, что это было! Какой волной счастья подняло Белого олененка до самого солнца. Теперь голубые олени, как только придет пора их бесшумного вечного бега, услышат трубный клич огромного оленя и, наконец, увидят остров и примчатся сюда, а вместе с ними примчится и мать Белого олененка. Он, конечно, внушит отцу, что надо трубить как можно громче, трубить всякий раз, как только вон в той немыслимой дали, где море становится небом, побегут голубые олени. Матерый олень медленно, с прежней надменностью и высокомерием отошел от Белого олененка, приостановился, еще раз глянул на него, вздохнул и побежал трусцой, на ходу угрожая низко опущенной головой тем оленям, которые не слишком поспешно уступали ему дорогу. Вместо рогов, потерянных им в начале зимы после гона, у него были два толстых бархатистых пенька, из которых к осени образуется истинное чудо — могучая корона.

Был такой день, когда Белый олененок выбежал на свое любимое самое высокое место на берегу моря и вдруг заметил, как к моржовому стаду из-за мыса бесшумно на веслах подкрадывались три вельбота с людьми. Хищно изогнувшись, люди зловеще молчали. Когда он уже видел такое? В руках людей винтовки. Белый олененок знал, что винтовки способны исторгать смерть: пастухи однажды на его глазах убили волка.

Странное чувство испытал тогда Белый олененок. Волк мог убить оленя. Но человек упредил смерть оленя, человек убил волка. Когда кровь волка окрасила снег, Белый олененок вспомнил такой же снег, окрашенный кровью матери, и ему стало скорбно. Волк уже не казался врагом: выходит, что в определенных обстоятельствах смерть справедлива? Возможно, мертвый волк сам по себе теперь и есть упрежденное зло? Но ведь волка мучил голод. А неутоленный голод — это смерть. И значит, жестокая несправедливость! Где же истина? Белый олененок наклонил голову, упираясь лбом в сугроб, словно хотел остудить разум, чтобы не сойти с ума.

Так было тогда, когда он увидел убитого волка, бесшумно подкрадывавшегося к оленю. Волк был голоден, волк спасался от смерти, готовый принести смерть оленю. А что происходит с людьми, которые плывут на вельботах? Почему они так бесшумно крадутся к моржам? Намерены принести им смерть? Но что заставляет людей пролить кровь? Неутоленный голод, таящий в себе их гибель?

И прижал Белый олененок раскаленную голову к камню. Но камень не снег, и невозможно остудить словно бы закипающий разум. Наверное, он сходит с ума. А люди на вельботах все ближе подплывают к моржам. Надо затрубить. Надо упредить смерть! Вон дальше, чем все остальные моржи от воды, лежит на камнях его друг моржонок, повернулся на спину и машет ластами, приветствуя само солнце. Как защитить его? Единственно, что может сделать он, Белый олененок, это разбежаться и прыгнуть с обрыва хотя бы в один из вельботов. Вон в тот, самый первый. И, сделав несколько десятков стремительных прыжков от берега в тундру, Белый олененок круто повернулся и помчался к обрыву. Но врезались копытца его в песок: перед ним возникла громада матерого оленя — это был его отец. Скосив угрюмые, печальные глаза, он посмотрел на сына с укором; потом медленно развернулся и стал настойчиво теснить олененка, угоняя прочь от берега. Белый олененок храпел, бил копытцами о землю, норовил проскочить под брюхом отца и убежать туда, где лежал его друг моржонок, приветствуя солнце взмахами своих еще совсем маленьких нежных ласт. Но матерый олень отгонял сына в оленье стадо, как бы всем своим существом стараясь внушить: живи по законам оленей, у людей и у этих странных существ с клыками свои законы, мы не властны воздействовать на них.

Белый олененок был уже в стаде рядом с Серой оленихой, когда послышался на берегу грохот выстрелов и рев моржей. Белый олененок помчался к берегу. И даже взрослые олени испуганно шарахались от него в стороны. Тяжко дыша, Белый олененок с трудом унял свой бег, едва не слетев с обрыва. Внизу стреляли люди, ревели, стонали, утробно лаяли моржи, двигаясь лавиной к воде. Громко ревел вожак, не трогаясь с места; видимо, он не помышлял о собственном спасении до тех пор, пока все до последнего моржа, кто еще был из них жив, не скроются в морской пучине. Но вот один из людей прицелился прямо в пасть вожака. И захлебнулся огромный морж собственной кровью. И вместо рева из горла его вырвался клекот. Он подобрал под себя задние ласты, напружинил яростное тело и сделал могучий бросок, стараясь сшибить с ног человека. Тот попятился, споткнулся о камень, упал. Еще миг, и вонзит смертельно раненный морж высоко занесенные клыки в своего ненавистного врага. Вскричал человек, извернулся, и окровавленные клыки вожака с хрустом вошли в твердь морского берега. Человек вскочил и разрядил винтовку в моржа. Он стрелял до тех пор, пока великан не уронил голову с тяжким предсмертным хрипом и стоном.

Люди продолжали стрелять в моржей, которым не удалось еще достичь берега. Один из охотников подбежал к моржихе с моржонком, который только что с детской беззаботностью приветствовал солнце, радуясь жизни и, видно, полагая, что она дана ему навечно. Целится человек, моржиха делает отчаянный бросок и вдруг замечает, что нет на ее спине моржонка. И повернулась назад моржиха, хотя вода, спасительная вода такого желанного моря вот она, совсем рядом. Бросок, еще бросок, и моржиха уже рядом со своим ненаглядным дитем. Но что это, почему малыш неподвижен? Ревет и стонет моржиха, носом в детеныша тычет, не веря в гибель его.

И опять Белый олененок уперся в камень лбом, словно искал в этом спасения от безумия. Когда очнулся, уже наступила тишина. Только шум морского прибоя казался неправдоподобно спокойным, словно морю не было никакого дела до того, что на берегу погибли его дети. Их было много, слишком много, чтобы позволили себе люди убить еще и моржиху, которая толкала носом свое мертвое дитя к воде. Один из людей было вскинул винтовку, чтобы убить и ее, но второй остановил ненасытного.

— Оставь, — сказал он, болезненно поморщившись. — Ведь все-таки мать. Нас бог не простит и за ее детеныша.

— К тому же клык у нее с изъяном, — сказал тот, кто вскинул винтовку, — пожалуй, пусть живет. Удивительно, она никак не может разлучиться со своим детенышем. И слезы текут. Надо же, настоящие слезы...

Моржиха, трубя и стеная, проталкивала между мертвых моржовых тел такое же безжизненное тело своего детеныша, и пораженные люди уступали ей путь, и было на лицах у них что-то похожее на раскаяние. Моржиха со своим мертвым детенышем наконец достигла воды, обняла его и ушла в пучину, видно надеясь, что море вернет ему жизнь.

Белый олененок оглядел мертвых моржей и, к своему удивлению, не увидел тела вожака: не знал он, как и не знали люди, приплывшие на вельботах, что стадо моржей не покидает своего вожака, даже мертвого. Моржи унесли вожака в пучину, и если они вернутся сюда, то лишь по страшному и необоримому инстинкту мести. Не знали об этом люди. Они не были профессионалами-охотниками и еще не заматерели как браконьеры. Пережив не столь уж и тяжкие угрызения совести, они начали с хрустом выламывать клыки убитых моржей.

И почувствовал Белый олененок, как у него мучительно заболели зубы. Да что там зубы — челюсти, казалось, были у него разворочены. И наполнилось страшным хрустом все его существо; потом, как ему почудилось, заполнилось хрустом все пространство острова. И показалось Белому олененку, что затрубило, застонало, завыло от боли все сущее в этом мире. Хрустели скалы, стонали от боли вечно молчащие камни. Треснула земная твердь. Даже на солнце обозначилась черная страшная трещина. А люди выламывали клыки у поверженных ими великанов и бросали добычу в вельботы. Только клыки, и ничего больше.

И еще раз Белый олененок прижал лоб к камню, словно хотел врасти в него и стать от горя таким же камнем.

А люди выламывали моржовые клыки, радостные, благодушные, счастливые: у них была завидная удача. Но едва они сели в вельботы, как вода вскипела от вынырнувших моржей. Их были сотни, стремительных, яростных, неустрашимых. Они били головами в вельботы, мстя за вожака и за тех, кто лежал бездыханно на берегу, и ревели, ухали, рычали. Перепуганные охотники не сразу опомнились, смятенно глядя на клыкастые морды моржей. А когда опомнились, вскинули винтовки. И снова загремели выстрелы. Люди мстили моржам за несколько минут пережитого страха, за свое унижение. Они входили в ярость, в упоительный азарт. Они чувствовали себя бесстрашными викингами. Они были высокого, очень высокого мнения о себе. В конечном счете они были счастливы: ну что могли сделать эти глупые бешеные существа против губительного огня из винтовок?! И теперь уже не земля, а море окрасилось кровью моржей.

Кто знает, сколько длилось бы это побоище, если бы не появился катер морского охотничьего надзора. Моржи скрылись в пучине так же неожиданно, как и появились. Но некуда было скрыться браконьерам, которых застигли с поличным. Однако они все-таки попытались ускользнуть, пустив на полную мощность свои моторы. Но катер был быстрее. И вот уже прыгнул с катера в вельбот бесстрашный человек, и дрогнули нервы у одного из браконьеров. Он был молод еще, этот удачливый охотник, который уже успел в уме подсчитать, насколько пополнятся его карманы, когда изрядная доля причитающихся ему моржовых клыков станет звонкой монетой. Он был молод, и азарт битвы с моржами еще туманил его мозг и застилал глаза прихлынувшей кровью. А главное, он не мог представить себе: такая завидная добыча уже не его. Но особенно было невыносимо от мысли, что она уже не радость ему, а зло, что моржовые клыки теперь тяжкая, неопровержимая улика. И во всем виноват вот этот сухой, уже пожилой человек с седыми висками, с орлиным носом и неумолимым взглядом. И не сдержал себя молодой браконьер, вскинул винтовку и выстрелил. И рухнул инспектор, сраженный пулей в упор.

А только ли за тенью охотник?

Мария любовалась горячим озером, на которое привел ее Ялмар. Дымилось озеро, местами бурлило, словно кипяток. Мария попробовала воду рукою.

— Как раз горяча настолько, чтобы купаться, — сказал Ялмар, снимая куртку. — Я купался здесь даже зимою. Раздевайся.

Внимательно оглядевшись вокруг, Мария принялась расстегивать куртку и вдруг замерла: со стороны моря доносились выстрелы.

— Обычное дело, здесь стреляют с пятилетнего возраста. Эти люди не только оленеводы, но и отменные охотники, — пояснил Ялмар, продолжая раздеваться. — Ну, смелее!

Присев на берегу, Мария вслушивалась в выстрелы. Все тревожнее становилось от них. Тем более что было от чего гнездиться тревоге в душе Марии. Вспомнилось другое озеро там, дома, в окрестностях столицы, у которого любила отдыхать Мария.

В один из солнечных дней Мария сидела под сосной, погруженная в какое-то странное состояние полудремы, полумечты, полувоспоминания. На противоположном берегу озера, в буйных зарослях леса закуковала кукушка. И сердце Марии вдруг как бы накололось на острую иглу безотчетной тоски и тревоги. Ей даже почудилось, что в камышах озера кто-то осторожно крадется именно к ней. Вот сейчас раздвинутся камыши и...

Странно, бывает же такое предвосхищение событий: камыши действительно раздвинулись, показался нос лодки, а через мгновение предстал взору Марии мужчина, одетый только в шорты. Бритоголовый, тучный, густо заросший золотистым курчавым волосом, с короткими сильными ногами, он был похож на краба.

Вытащив нос лодки на берег, незнакомец медленно подошел к Марии. Он, видимо, оказался из тех людей, которых не мучает неказистость, наоборот, такие порой умудряются внушить, что именно в этом их безусловное достоинство: настоящий мужчина должен быть сплетенным из немыслимых узлов, завязанных самим дьяволом. Нагловатые глаза бритоголового были умны, улыбчивы, и взгляд их прежде всего говорил о том, что человек этот знает себе цену. Слегка поклонившись, незнакомец сказал по-английски:

— Извините, Мария, за мою бесцеремонность. Это идет оттого, что я не привык зря тратить время. Я знаю, что вы владеете норвежским, исландским, датским, финским, немецким, французским и, к моему счастью, английским...

— Что вам угодно? — сдержанно спросила Мария, медленно снимая очки-светофильтры. — И откуда вы меня знаете?

— Разрешите представиться. Доктор Френк Стайрон. Этнограф, антрополог, археолог, психолог, путешественник и, если угодно... охотник. Объездил всю Южную Америку, Африку, Азию. Теперь вот увлекся европейским Севером. Знаю ваши переводы на английский язык научных работ по этнографии, антропологии многих очень достойных авторов. И понял, насколько вы необходимы мне...

— Даже так?

— Именно так. Скоро я стану в Штатах директором крупнейшего института. И вы могли бы занять там весьма достойное место. А возможно, и в моей личной жизни. Разрешите присесть?

Мария не ответила, выражая свое удивление странной улыбкой. Вежливость в этой улыбке совмещалась с предупреждением не слишком забываться.

Френк Стайрон присел на свободный шезлонг и какое-то время задумчиво разглядывал Марию. Шишковатая круглая голова его словно перекатывалась то к правому, то к левому плечу; создавалось впечатление, что незнакомец искал наиболее верную точку, с которой было бы возможно разглядеть в женщине, сидящей под сосной, что-то самое главное.

— Одно у вас плохо, — наконец промолвил он, опуская веки, — у вас, Мария, необычайно сильное магнитное поле женского обаяния. Боюсь, что вас украдет у меня Голливуд...

Мария досадливо нахмурилась, можно было понять, что ее не очень трогает подобный комплимент, и тихо сказала:

— Не беспокойтесь. Ведь не считаете же вы, что я у вас уже в кармане? Если кто и залезет вам в карман, то там...

Мария не договорила, заканчивая мысль прежней странной улыбкой. Стайрон перекатил голову на широких плечах слева направо, словно бы разглядывая собеседницу теперь уже с другой стороны.

— Знаете, какое самое главное впечатление вынес я из моих долгих и дальних путешествий? Что дороги на планете Земля становятся все короче, что человек как никогда расплодился, а между тем все равно исчезает, что земной шар как бы катастрофически усох. И вот держу я его перед собой, — Френк Стайрон поднес руки к глазам, растопырив короткие, поросшие волосами пальцы, словно бы разглядывая именно то, о чем вел речь. — Так вот, держу я его в руках и думаю... надо сдуть с него прах отжившего, надо провести на нем генеральную санитарную уборку, надо оросить его волною какого-то нового миропорядка...