"Настала очередь моя",- читал Владимир Солоухин свои гневные стихи, и люди ему устраивали овацию. Похороны в Алепине - это тоже движение русского слова. И никак не сопоставимы с похоронами последнего битника Аллена Гинзберга в Америке. Ему поставят хороший дорогой памятник, и забудут все, кроме сексуальных партнеров и узкого круга почитателей. Алепино станет еще одним центром русского национального сопротивления. Могила Владимира Солоухина - это новый дзот русской культуры, это окоп русского слова, это место паломничества православных людей, это наш непотопляемый крейсер "Варяг".

Солоухинскими проселками пойдут новые сотни тысяч русских людей. Возродится его родовой дом, все еще крепкий и могучий, восстановят и колокольню. И на солоухинских чтениях в Алепине мы встретимся еще не раз с лучшими русскими писателями. И на смену Солоухину придут новые прекрасные русские молодые перья, служащие Богу и России.

"Будет жива Россия, пока мы живы, друзья!"

Конечно, после похорон мы по-русски помянули Владимира Алексеевича. Разговорился с давним и моим, и Солоухина знакомым - Зурабом Чавчавадзе. Вспомнили, как Зураб давно, в самые крутые времена, доверительно дал мне прочесть рукопись "Последней ступени", хранящуюся у него. На самом деле, по тем временам это была увесистая бомба мощного взрывного действия. Я и сейчас не могу сказать: прав был Солоухин или не прав, когда долгие годы отказывался печатать ее где бы то ни было, не запускал в самиздат.

Пожалуй, выйди она тогда, в советское время, да еще в том первозданном виде, дальнейшая судьба Солоухина могла сложиться бы по-другому. Сейчас же она спокойно лежит на прилавках, историки и любители мемуаров охотно ее раскупают, обиженные обижаются, но никакого политического и даже идеологического воздействия у книги нет. Это все равно, что издать сейчас впервые "Архипелаг ГУЛАГ" - после сотен толстенных книг на тему репрессий. Она была бы интересна лишь профессиональным историкам да поклонникам Солженицына и никаких громовых ударов не вызвала бы. Я как-то в разговоре с Владимиром Алексеевичем его "Последнюю ступень" так и назвал: "неразорвавшейся бомбой Солоухина". Он молча согласился... Был ли он прав?

На меня удручающее впечатление произвела передача о похоронах Солоухина в последней киселевской программе "Итоги". Впрочем, чего другого можно было ждать от этого продажного ведущего? Юркий говорун, из Иванов, не помнящих родства, вытащил на экран лишь одного Вознесенского как самого близкого друга Солоухина, нарезал из интервью Владимира Алексеевича необходимые ему фрагменты и, по давней русофобской традиции, представил всю литературную борьбу последних десятилетий как схватку между Вознесенским да его друзьями - с грибачевско-кочетовской ортодоксальной советской группировкой. Киселеву и его клевретам даже в Стэнфордском университете США, в центре советологии, тот же Джон Данлоп поставил бы двойку. Эх вы, Иванушки Безродные, куда же вы русскую линию в русской же литературе дели? Леонида Леонова и Олега Волкова, Василия Шукшина и Леонида Бородина, Василия Белова и Станислава Куняева? Вот оно - не "гужеедское", а истинное окружение Владимира Солоухина. Чихал он на оба ваших дома: и ортодоксально-марксистский со всякими идашкиными, и интернационально-левацкий со всякими оскоцкими и даже с тем же Вознесенским. Почитайте-ка лучше, что пишет о популярном поэте Солоухин в своей последней книге "Чаша". Какое все-таки безнадежно лживое мурло лезет каждый раз из НТВ, какой бы темы его служители ни касались.

Михаил Назаров

Назаров Михаил Викторович, писатель, историк, общественный деятель. Родился в Ставрополе в 1948 году. После окончания школы поступил в Московский педагогический институт иностранных языков на французское отделение. После института уехал работать переводчиком в Алжир, там принял решение о невозвращении в Россию и перебрался сначала во Францию, затем в Германию. Работал в издательстве "Посев" ответственным секретарем журнала "Посев", был одним из руководителей НТС. Со временем избавился от либерально-космополитических взглядов и перешел на почвеннические и христианские позиции. Печатался в эмигрантских изданиях патриотической направленности, в журнале "Вече", издаваемом Олегом Красовским в Мюнхене, в газете "Наша страна". Отошел от НТС, когда там возобладал явный прозападнический уклон. Стал активно сотрудничать с "Нашим современником", "Москвой", газетами "День" и "Завтра". В 1992 году был принят в Союз писателей России, а в 1994 году избран секретарем правления. Оказывал активную информационную поддержку русским патриотам в 1991 и в 1993 годах, используя свои связи в западных СМИ. В 1994 году вернулся в Россию. Женат. Имеет двух детей. Сейчас живет в Москве. Автор книг "Миссия русской эмиграции", "Кто наследник российского престола?", "Тайна России" и множества статей в державных, монархических и православных изданиях.

"Поскольку Россия страна особенная, можно предположить, что и в событиях конца истории ей суждено сыграть особенную роль... Видимо, заключительная миссия России как Удерживающего, если ей суждено осуществиться,- относится к предапокалиптическому времени. Это связывается прежде всего с необходимостью истинной, православной проповеди Евангелия всем народам перед концом мира - для сознательного последнего выбора и спасения всех людей, пригодных войти в Царствие Божие. Не об этом ли времени в Апокалипсисе таинственно сказано, что зверю была нанесена смертельная рана, но он от нее все-таки исцелел? Конечно, иначе и не может быть: мы знаем, что пришествие антихриста не отменить. И поэтому, если России суждено перед тем возродиться, то, по словам наших святых, -"на малое время", быть может, как раз для проповеди истинной веры (и нанесения этим смертельной раны зверю), спасающей для Царствия Божия последнюю достойную часть человечества...

Значение России для мира будет заключаться не только в видимом земном противостоянии антихристу, но и в действии на невидимом духовном поле брани..

Продолжающееся сейчас иго не препятствует этой избранности России, а лишь выявляет ее, снимая покров с "тайны беззакония" в глазах новых и новых людей. И все это также подтверждает нашу уверенность в том, что назначение России еще не завершилось".

Михаил Назаров,

из книги "Тайна России"

РОССИЯ ИЛИ ГЕРМАНИЯ?..

Владимир Бондаренко. Даже нашим демократам становится ясно, что их надежды на экономическую помощь Запада иллюзорны. Однако Германии в этих надеждах всегда уделялось особое место. Конечно, для демократов она всего лишь ближайший супермаркет "общечеловеческой семьи". Но и в патриотических изданиях у нас писали о желательности союза с Германией, несмотря на две войны с нею в этом веке. Вы, Михаил Викторович, прожив в Германии 18 лет, тоже заметили как-то, что она могла бы быть главным союзником России на Западе...

Михаил Назаров. Вот именно: могла бы, но пока не стала... хотя русские и немцы по своей психологии хорошо совместимы. Даже многие из тех немцев, кто был в русском плену, полюбили Россию, создали Немецко-русское общество, выпускают журнал "Россия и мы". Они помнят, что русские в лагерях страдали так же, как и пленные враги-немцы, и это научило их отличать русский народ от режима... Вообще, вспомним, как тесно наши народы столетиями соприкасались в истории. Русская знать пестрела немецкими фамилиями, и многие из них доказали свой патриотизм на полях сражений за Россию... Немецкая кровь преобладала и в царской династии.

В. Б. Это все, наверно, не только от географического соседства. Бытует мнение, что русские и немцы - два мистических народа Европы...

М. Н. По крайней мере, два идеалистических народа с консервативными традициями. Это были последние влиятельные монархии, павшие под натиском либеральной демократии. Но прошлое невидимо питает настоящее. Поэтому и сегодня наши страны могли бы стать оплотом для защиты консервативных ценностей, которые все сильнее разрушаются в мире в ходе американизации... Но пока что это только теория. К сожалению, сейчас и в Германии, и в России у власти стоят политические силы, имеющие совсем другие приоритеты.

В. Б. Германия даже показала, что скорее заинтересована в расчленении России, чем в союзе с нею. Характерна германская поддержка Украины. Поэтому русские патриоты о союзе с Германией говорят все реже. Считаете ли вы этот союз все еще возможным, и что мешает ему сейчас?

М. Н. Препятствия есть с обеих сторон. Германия все еще движется в русле американской внешней политики. Ведь послевоенная Западная Германия росла под американским колпаком, и это сильно сказалось на составе ее элиты, политических партиях, системе образования. Если бы не "холодная война", то есть если бы американцам не потребовался в Европе сильный союзник против Сталина, они превратили бы Германию в вырождающуюся страну. Был такой мстительный план Моргентау. Одно время в Германии были запрещены даже национальные песни - только потому, что нацисты их тоже пели...

В. Б. Это, кажется, называлось "денацификацией"...

М. Н. Однако сам нацизм был объяснен очень упрощенно, вернее - никак не объяснен: ведь тогда пришлось бы говорить и о политике победителей Первой мировой, реакцией на которую и стал Гитлер... Но это до сих пор табу. Когда в 1988 году президент бундестага Йенингер робко напомнил о тогдашних причинах антисемитизма, о большом еврейском влиянии,- последовал громкий скандал и уход в отставку. В Германии преодоление нацизма свелось к культивированию чувства национальной вины, в основном перед евреями. Как будто война велась только против них. Репарации им составили огромную сумму. Сейчас единственные беженцы из России, имеющие неограниченное право на политическое убежище,- евреи. Германия не может им отказать. В немецком христианстве возникла "теология после Освенцима", считающая неуместной для христиан богословскую критику иудаизма. Все это не может не питать новый антисемитизм. 39 процентов немцев считают, что евреи злоупотребляют темой "холокост" для достижения своих целей. Даже честные еврейские историки документально установили, что цифра в 6 миллионов еврейских жертв сильно завышена ("Новое русское слово" от 26.01.93). Правда, немецкие правые нередко перегибают палку в другую сторону: пытаются вообще отрицать преступления Гитлера. Однако возникновение неонацизма можно понять только на фоне такой "денацификации". Противодействовать ему можно лишь откровенным обсуждением первопричины гитлеровских преступлений, а не борьбой против немецкого патриотизма. Вот где точка опоры, чтобы повернуть германскую политику лицом к России.

В. Б. Кое-кого в Америке возможность такого развития уже беспокоит. Например, что Германия больше всего предоставила России кредитов и это ее связывает...

М. Н. Сейчас Германия - наш естественный кредитор и по экономическому потенциалу, и по геополитическому положению. Но она ведь не просто так дает кредиты. Она на эти деньги продает нам свою продукцию, осваивает русский рынок, помогая этим и себе. Кредит - не подарок, его надо выплачивать с процентами. Так что самостоятельной "русской политики" в этом нет. К сожалению, нынешнее правительство Германии относится к событиям в России, как и американское: то же упрощенное противопоставление "реформаторы"-"коммунисты"; те же предостережения о новом "русском империализме"... В Германии к власти еще не пришли деятели, способные на самостоятельную политику.

В. Б. В одном Германия уже проявляет самостоятельность: в восстановлении былой сферы влияния в Восточной Европе. Именно Германия стала инициатором отделения Хорватии, Словении, что и вызвало там войну... Нет ли здесь причин для обострения отношений с Россией вместо союза?

М. Н. Сильная страна неизбежно проявляет свою мощь во влиянии на соседей. А оно возросло после объединения Германии. Беда в том, что она снова не находит достойного места своему величию в мировой раскладке сил и лишь пытается урвать себе кусок в русле чужой политики. С Югославией немцы поступают так же, как американцы с Россией. По немецкому телевидению идет сплошная ложь о Сербии... И на востоке немецкие политики, как в 1918 году, носятся с самостийной Украиной. Им не мешает, что там нет реформ, которых они требуют от России, или что у власти осталась перекрасившаяся номенклатура... Правительство Германии, еще недавно считавшее коммунистический режим преступным, теперь - в нарушение хельсинкского соглашения! - вместе с американцами настаивает на преступно обрезанных коммунистами границах России. И не сознает, как это недальновидно...

В. Б. В этом году в Германии пройдут двойные выборы: президента и парламента. Могут ли на них прийти к власти национальные силы?

М. Н. Они иногда получают мандаты в местных органах управления, но не в общегерманском масштабе. Им трудно противостоять давлению средств информации. По-прежнему соперничество на выборах будет идти между христианскими демократами и социал-демократами. И если выбирать только между ними, сейчас победа социал-демократов, как это ни странно, кому-то в России покажется меньшим злом: они хоть и менее пригодны для консервативного союза с нами, но все же и менее агрессивны во внешней политике, что касается Сербии и Украины. Русско-немецкому союзу мешает и нынешнее руководство России. Без усилий со стороны самой России такого союза никогда не возникнет. Именно мы должны объяснить немцам его смысл.

В. Б. Наверное, для них важен прагматический аргумент: избежание всеевропейского хаоса вследствие потрясений в России. А именно к этому ведет политика наших демократов. Хаоса не хочет никто, но американцев беспокоит в основном то, что будет с нашим ядерным оружием, а немцев это ощутимо затронет: и экономически, и потоком беженцев...

М. Н. Это самый первый уровень общности интересов: ради предотвращения худшего. Но я имею в виду положительную идеологию возможного союза российского и германского потенциалов. Они хорошо дополнили бы друг друга, что решило бы социально-экономические проблемы всей Европы, уменьшило ее политическую зависимость от Америки, то есть у этого союза может быть геополитическое измерение. Но именно в этом со стороны России для союза с Германией не было создано идеологических предпосылок. И "прорабы перестройки", и ельцинские демократы избрали кумиром Америку. Вся внешняя политика демократов заключалась в попрошайничестве и бесконечных уступках. Почему Германия не должна признавать коммунистических границ России, если их признали и российский президент, и парламент? И против блокады православной Сербии "дорогой Андрей" не сделал ничего, потому что ему наплевать на русское православие. Недавно президент России почтил своим присутствием открытие "Макдональдса" - это очень символично.

В. Б. Российское руководство даже не пыталось предложить Германии идейно-стратегическую основу для такого союза. А что мы могли бы сделать в этом отношении?

М. Н. Необходимо было обратиться к национальной гордости немцев, дать ей верный выход, защитить от несправедливых обвинений. Надо признать: Германию сделали козлом отпущения за две мировые войны, хотя подлинные их инициаторы и победители: еврейские и масонские круги - остались в тени. Для усиления своей власти они столкнули и привели к взаимному уничтожению крупнейшие монархии Европы - в этом и заключалась демократическая идеология Первой мировой войны. Вторая мировая война им понадобилась уже для уничтожения национальной реакции на свою первую победу... Победители дали всему и свою трактовку.

История XX века искажена и в советской, и в западной историографии. Вскрытие этих искажений создает общность интересов России и Германии. Агрессивность Германии в этих войнах неоспорима, но ее размер следует уточнить, подняв и вопрос, который пытался поставить Йенингер. Судить об этом у нас не меньше прав, чем у евреев: ведь при Гитлере и славяне считались "унтерменшами", погибли десятки миллионов! Но в любом случае в этом виноваты конкретные преступники, а не немцы как народ, который собираются за это клеймить до скончания века. Важно не только восстановление исторической справедливости, но и обретение онтологической истины о должном, о призвании наших народов, которого мы тогда не рассмотрели и позволили себя столкнуть. В этом уклонении вина за катастрофу XX века и немцев, и русских. В этом и должен заключаться смысл нашего покаяния. Ведь эта катастрофа еще не закончилась. Если все предыдущее было репетицией апокалипсиса, теперь на очереди и он сам. А толкают мир к нему все те же силы.

В. Б. Какие организации в Германии готовы поддержать возрождение России?

М. Н. С правыми кругами я практически незнаком, поскольку занимаюсь только русскими делами. Да и диалог между русскими и немецкими патриотами начинается только сейчас. Таких готовых организаций, может быть, еще и нет. Мудрый патриотизм требует длительного созревания, но если его все время бьют по голове, да еще лежачего, не всегда встретишь мудрость. Антирусская пропаганда действует и на правых. Например, есть журнал "Коде", в нем бывает интересная информация, но отношение многих авторов к России все же узко-эгоистичное, клишированное, педалируется страх перед "русским империализмом". Они уже не помнят, что ни один из походов царской армии в Европу не был захватническим, а диктовался защитой исторической законности перед революционным движением, и именно поэтому в XIX веке Россия совершенно бескорыстно сыграла огромную роль в укреплении монархической Германии, в ее соперничестве с Францией... Впрочем, Тютчев 150 лет назад уже отмечал это противоречие между прорусскими интересами Германии и насаждаемым в ней антирусским "общественным мнением". Оно-то, насаждаемое печатью, и возобладало к началу XX века. Тут сказывается и общий рационализм западной цивилизации. О России судят по своей мерке: как они вели бы себя на нашем месте, если бы сами были таким большим государством. Им не хватает и понимания православной историографии. Ведь сопротивление "новому мировому порядку" - сопротивление той материалистической идеологии, которую сатана безуспешно предлагал Христу в пустыне и с которой придет антихрист править объединенным миром. Объединение уже идет именно на этой идеологии, с масонской символикой. Об этом мы тоже должны говорить с немецкими патриотами - уже на третьем, конечном уровне обоснования этого союза. Только такой, религиозный масштаб понимания задачи возвышает ее над национальными эгоизмами.

В. Б. Можно ли это объяснить не-православным западноевропейцам наперекор их сложившемуся рационализму?

М. Н. Мы не собираемся их переделывать в русских. Пусть каждый народ защищает свои национальные ценности - уже это препятствует "новому мировому порядку". Но почему бы не подчеркнуть, что более всего этому противостоит именно наша православная традиция? Россия играла в истории роль "удерживающего" от антихриста - в этом смысл Москвы как третьего Рима, преемника Византии. Тема антихриста волнует некоторые христианские круги и в Германии, в отличие от Ватикана...

В. Б. В последнее время о союзе с Германией часто говорит Жириновский. Он имеет и контакты с немецкими правыми. Каковы, по-вашему, его успехи в этом отношении?

М. Н. Жириновский говорит об этом союзе безответственно. Обещает одни и те же территории и немцам, и полякам. Он представляет русский патриотизм вульгарно и агрессивно, чем компрометирует патриотов. Не исключаю, что делается это намеренно, ибо не нахожу другого объяснения, зачем русским нужна война за Индийский океан. Для того, чтобы поссорить нас с мусульманским миром? Если бы Жириновского не было, в интересах многих иностранных сил его стоило бы создать специально: и для оправдания своих вооружений, и для принятия в НАТО нашего "ближнего зарубежья", и для переключения ненависти мусульманского мира с Израиля на Россию, и для усиления притока евреев из России в Израиль... Конечно, в числе сторонников Жириновского есть порядочные люди: надеюсь, что они уточнят свои позиции. Правда, если оставить в стороне вульгарность, он говорит много правильного об интересах униженной России. Но действовать в этих интересах он не способен - потому, что выражает идеологию, чуждую русским традициям. Например, "Сокол Жириновского" (№4, 1992) пишет: "Загибайся скорее, церковь православная, не мешай нутру русского медведя, когда хочется размять косточки и немного голодно..."

В. Б. Недавно в журнале "Москва" (№1, 1994) вы описали, как подобный соблазн "размять косточки" привел к краху консервативное движение в Европе 30-х годов...

М. Н. Тогда сами же еврейско-масонские круги и взрастили Гитлера чтобы получить законный повод для войны с консервативным сопротивлением в масштабе всей Европы. Иным способом с ним справиться было невозможно. Поэтому-то и давали Гитлеру кредиты на вооружение и прямо подтолкнули к агрессии - в этом был смысл Мюнхенского соглашения 1938 года, развязавшего ему руки. Демократии пошли на это сознательно. Недавно так же поступили с главным врагом Израиля - Ираком: ему американцы тоже дали кредиты, подтолкнули на вторжение в Кувейт - американский посол заверил, что США вмешиваться не будут,- и получили законный повод для "Бури в пустыне".

В. Б. В социально-экономическом плане нынешняя Германия взяла что-то из практики третьего рейха? Наши демократы да и многие эмигранты-антикоммунисты считают, что сейчас в России надо разрушить все до основания, а затем... Тех же, кто призывает это делать бережнее, считая, что и в советской империи были некоторые достижения, которые надо сохранить, огульно объявляют национал-большевиками.

М. Н. Читатели "Дня" помнят, что я не сторонник ни таких огульных обвинений, ни национал-большевизма. Мы уже обсуждали с вами этот вопрос ("День", №31, 1993). Но точность формулировок не помешала бы и патриотам, чтобы не давать повода для таких упреков. Зачем сравнивать нынешний развал только с доперестроечным советским периодом? Ведь положительные моменты, которые можно найти в советское время: научные достижения, социальное обеспечение и т.п.,- не обязательно называть именно советскими достижениями. Это элементы здравого смысла, существующие в любом нормальном государстве. То же относится и к Германии. В ее послевоенной социально-рыночной системе учтен некоторый опыт национал-социалистических реформ, имеющий первичную основу: социальное христианское учение. Именно оно лежало в основе фашистских реформ 30-х годов, особенно в Австрии, Испании, Португалии... Мне приходилось беседовать об этом с духовным отцом немецкого "экономического чуда" Нелл-Брейнингом: у преступных режимов не принято выискивать положительные элементы. Но это не значит, что их надо отбрасывать лишь потому, что они скомпрометированы каким-то режимом. Публикация в "Москве" суммирует именно положительный опыт 30-х годов. Тогда у русской эмиграции не получилось союза с европейскими консервативными течениями, потому что им тоже, как и коммунистам, не хватило христианского миропонимания в противостоянии либеральному разложению...

В. Б. Сейчас положение в России сходно с тем, что было в Германии нака

нуне прихода к власти Гитлера. Тогда тоже было национальное унижение... Но сопротивление иностранным силам закончилось не возрождением, а крахом. В чем надо учесть этот опыт Германии, чтобы "мировой закулисе" не удалось в очередной раз рассорить русский и немецкий народы?

М. Н. Русско-немецкий союз возможен, лишь если в одной из наших стран к власти придут патриоты-христиане с пониманием религиозного масштаба сопротивления "новому мировому порядку". У России шансов на приход к власти таких сил гораздо больше. В отличие от Германии, русские патриоты не уничтожали "мировую закулису" по расовому признаку. Наоборот: она нам в 20-30-е годы устроила русский "холокост". И сейчас ей труднее подавить русское возрождение: тут некий психологический маятник двинулся в другую сторону, против них. Нам важно не сорваться в ответный экстремизм. Наше оружие - откровенное слово и духовная мудрость. А такие качества русское патриотическое движение не сможет обрести вне Православия, вне Церкви. Без этого невозможно ни личное соответствие задаче, стоящей перед Россией, ни верное понимание ее масштаба. Тут нам всем еще многому надо учиться.

Владимир Максимов

Максимов Владимир Емельянович (настоящее имя Лев Алексеевич Самсонов) родился 27 ноября 1930 года в Москве, скончался 26 марта 1995 года в Париже. Похоронен на русском кладбище Сен-Женевьев-де Буа под Парижем. Отец погиб на фронте в 1941 году. Максимов еще мальчиком, после четырех классов обучения, стал бродяжить, в 16-летнем возрасте был осужден на 7 лет, пытался бежать. Был освобожден по состоянию здоровья. Работал на стройках и в экспедициях на Севере и в Сибири. С 1952 года осел на Кубани, где и стал пробовать себя в творчестве. Писал стихи, печатал в местных краснодарских газетах, затем становится профессиональным журналистом, в 1954 году переезжает в Черкесск, где у него вышел первый сборник стихов и поэм. В 1956 году, уже литератором и журналистом, возвращается в Москву, где включается в литературную жизнь, печатает в столичных изданиях свои статьи и очерки, переводит стихи национальных поэтов СССР. Повесть "Мы обживаем землю" вышла в свет в известном сборнике "Тарусские страницы" в 1961 году, редактируемом К.Паустовским, другая его значительная повесть "Жив человек" появилась в 1962 году в журнале противоположного направления, в "Октябре", руководимом В.Кочетовым. Он стал постоянным автором и членом редколлегии журнала до конца шестидесятых годов.

В 1963 году был принят в Союз писателей СССР. Как писателю, ему был близок на первых порах ранний Максим Горький. Такой же бродяга с неустроенной, но яркой жизнью. В своих повестях, построенных часто на автобиографическом материале, Владимир Максимов показывает героев, находящихся в конфликте с обществом. Подобная проза с неизбежностью привела Максимова в оппозицию к режиму. Но он далек от либералов-шестидесятников, скорее погружается в христианские мотивы. Обращение к Богу - единственное спасение от жестокости окружающего мира. Ему становится близок Достоевский. "Можно без преувеличения сказать, что Достоевский сформулировал психологию и мировоззрение, в частности, моего поколения",- признавался писатель позже в "Континенте". В начале семидесятых годов широкое распространение в самиздате получили его не принятые к публикации повести "Семь дней творения" (1971) и "Карантин" (1973). Резкая критика властей привели к исключению из Союза писателей 26 июня 1973 года. Его книги охотно печатают за рубежом, в самом антисоветском издательстве "Посев", переводят на все европейские языки. Зимой 1974 года вместе с женой он выезжает из Советского Союза во Францию. Пожалуй, по своей значимости Владимир Максимов в эмигрантской литературе своего времени едва уступал Александру Солженицыну, с которым он то сотрудничал (в частности, название журнала "Континент" предложил Максимову Солженицын), то открыто враждовал. Общим у них всегда оставалось неприятие либеральной интеллигенции. Если Солженицын заклеймил трусость, конформизм и антирусскость отечественных либералов в знаменитых статьях "Образованщина" и "Наши плюралисты", то Владимир Максимов вызвал огонь на себя не менее знаменитой "Сагой о носорогах". В эмиграции также были написаны Максимовым романы "Ковчег для незваных", "Прощание из ниоткуда", "Заглянуть в бездну" и "Кочевание до смерти". Владимир Емельянович всегда был сторонником особого русского пути развития и, естественно, как и многие другие лидеры эмиграции, настороженно отнесся к перестройке, а затем и вовсе перечеркнул ее в своем сознании. "Никто из нас, кто боролся с коммунизмом, не представлял последствия..."- писал он в 1993 году. Он категорически не принял расстрел Дома Советом ельцинским режимом, опубликовал вместе с Синявским и Едигесом протест в российской печати, стал активно сотрудничать в оппозиционной печати, в "Завтра" и "Правде". "После этого расстрела у меня с вами расхождений нет",- сказал он мне в первый же после октября 1993 года свой приезд в Москву. Основанный им журнал "Континент" объективно считается самым художественно и общественно значимым журналом русской эмиграции восьмидесятых годов. Его путь - это путь честного бескомпромиссного русского художника двадцатого века.

"Но если рассадины и конецкие, принадлежащие к поколению, еще не забывшему о понятиях чести и совести, пока нуждаются в оправдательных ссылках на авторитеты, то новая поросль интеллектуальных мародеров уже не утруждает себя никакими этическими сомнениями. Недавно одна из этой публики, а именно Татьяна Толстая, в разговоре со студентами Барнадр-колледжа при Колумбийском университете, защищая дорого ее любвеобильному сердцу Горбачева, ответила без излишних обиняков: "При чем тут хороший или плохой? Горбачев - политик. У политиков нравственности не существует. Поэтому я просто не хочу поднимать вопрос: плох он или хорош. Он может убить кого-нибудь ради процветания страны. И если он это сделает, я скажу, что правильно сделал"... Вот и все. И все, как говорится, дела. Конечно, для политика нравственности не существует (хотя эту банальность оставим на совести нашей воительницы). Ну а как по части нравственности у нынешних писательниц? Оказывается, они не прочь благословить мокрое дело, поскольку для "процветания"... Но читатель, я думаю, догадывается, что в данном случае сия витийствующая матрона имеет в виду кого угодно, кроме себя. Кого же? Разумеется, "врагов перестройки", то есть тех, кто мешает таким, как она, безнаказанно пудрить мозги своим зарубежным слушателям о небывалом расцвете свободы и демократии в Советском Союзе и заодно прибарахляться за их же счет на иссыхающем от бескультурья (по ее же определению из тех же откровений в "Новом русском слове") Западе. "Враги перестройки" с каждым днем все более и более звучат как "враги народа". Ату их. Ошельмовать не удастся, так и замочить не грех. Было это уже. Было, господа хорошие. И шельмовали, И замачивали. И какие люди в этом посоучаствовать не погнушались. Что называется, богатыри - не вы. Не нынешним толстым чета. Третий Толстой с Эренбургом почву готовили, а великий Сикейрос с Сергеем Эфроном - мужем не менее великой Цветаевой мочили. И если бы только они одни. И все "для процветания", все для счастья. Прямо скажем, не многие из тех вернулись с поля. Что будет с их нынешними последователями, предсказывать не берусь. Поживем - увидим. Но в одном убежден - позора им не миновать. Хотя говорят, стыд не дым - глаза не ест. Детей их жалко... Отсидевшись в трудные времена по тихим углам, она эта публика - с милостливого разрешения властей предержащих ворвалась, сбивая друг друга с ног, на разминированное другими поле брани, и принялась безнаказанно мародерствовать на нем по праву мнимых победителей. Но к ее досаде, оставшиеся в живых саперы с этого поля самим фактом своего существования делают для нее душевный комфорт несколько неполным Даже, можно сказать, ущербным . И, более того, незаконным.

Что ж. Пусть попробуют. Только при этом помнят поучительское библейское - "поднявши меч..." ...И если уж говорить откровенно, то какие они там шалуны! Мародеры! И этим все сказано".

Владимир Максимов,

из статьи "Мародерствующие шалуны"

"У МЕНЯ С ВАМИ РАЗНОГЛАСИЙ НЕТ..."

С Владимиром Емельяновичем Максимовым - так же, как и со многими другими писателями русской эмиграции,- я сначала познакомился по телефону. Потом переписка, а потом уже пошли и личные встречи.

Это были первые годы перестройки, я только что перешел из Малого театра, где спокойно и уютно работал завлитом под руководством Михаила Царева, а также директора Виктора Коршунова и главного режиссера Владимира Андреева, в беспокойный, только что разделившийся МХАТ. Я многое терял, ничего не приобретая взамен, но нельзя сказать, что я лишь поддался на пламенные уговоры Татьяны Васильевны Дорониной. Обаяние актрисы всем известно, но была и голая правда трагедии сотен людей, убедившая меня принять решение в пользу МХАТа. Театр был в самом трагическом положении, не было репертуара, объявлена либералами тотальная блокада. Не шли ни режиссеры, ни драматурги, актерам нечего было играть, кроме героически восстановленных двух спектаклей. Без всякой скромности скажу, что примерно года два мне пришлось играть важнейшую роль в жизни этого театра. Сначала разыскал только что написанную пьесу "Свалка" моего приятеля, прекрасного белорусского драматурга Алексея Дударева, потом к этой своевременнейшей пьесе я подыскал и режиссера Валерия Беляковича. За месяц нашими общими усилиями спектакль был поставлен. Вслед за этим я написал инсценировку распутинской повести "Прощание с Матерой" и убедил еще одного талантливейшего молодого режиссера Андрея Борисова взяться за постановку. Вторая победа. Далее пошла в ход наша русская классика. Ставила и сама Татьяна Доронина, приглашались и режиссеры со стороны. Но нужна была еще одна пьеса, отражающая всю смуту нашего сознания конца ХХ века. Мне попалась в руки только что написанная, еще нигде не публиковавшаяся пьеса Владимира Максимова "Кто боится Рэя Бредбери?". Дал прочитать Дорониной и сразу же получил добро. Связался по телефону с Парижем. "Владимир Емельянович, звонит доронинский МХАТ, хотим ставить вашу новую пьесу, необходимо ваше добро..."

Добро от писателя получили, но с оговоркой, что за ходом постановки будут следить его друзья Булат Окуджава и Юлиу Эдлис и что Булат Окуджава напишет музыку и песни к спектаклю... Это был еще 1988 год, Максимов еще с Окуджавой не поссорился из-за расстрельного позорного письма ряда интеллигентов, приветствующих танковые залпы 1993 года. Еще выходил парижский "Континент", русская эмиграция была в моде у всех: и у правых, и у левых,- и Булат Окуджава еще не был таким непримиримым либералом, еще не отказался от своего фронтового поколения, и даже не отказался от сотрудничества с доронинским МХАТом. Я связался и с ним, и с Эдлисом, работа над пьесой пошла... Музыку Булат Окуджава попросил написать своего сына, а вот сочиненные им песенки так и остались в моем архиве, написанные его рукой... Их должны были петь герой и героиня спектакля. В спектакле были задействованы, пожалуй, лучшие актеры театра: Николай Пеньков, Горобец, Сергей Габриелян, Галина Калиновская, Лариса Соловьева... Я созванивался с Владимиром Емельяновичем чуть ли не каждый день, уже устроили прогон пьесы для Окуджавы и Эдлиса. Были приняты замечания...

Увы, спектакль так и не состоялся. Тому несколько причин. Первая и главная - Доронина поручила ставить спектакль на пробу актеру театра. Какой-то эскизный рисунок у спектакля появился. Но никак не получалось этот рисунок довести до полотна. Меняли актеров, торопил Владимир Максимов. Ему хотелось побыстрее вернуться в Москву и не как-нибудь, а со сцены МХАТа. Был выход: доделать спектакль самой Дорониной, и репетиции начались, но... охладела и к спектаклю, и к самому автору наша прославленная актриса... Авантюра не удалась, за попытку спасибо... Вскоре пьесу поставил в театре Маяковского Сергей Яшин, я был на премьере, был там и Владимир Максимов, особого резонанса спектакль не имел. Да и время стремительно летело...

С Владимиром Емельяновичем мы тем не менее сблизились, и уже не по театральным делам. На меня за срыв спектакля он в обиде не был, знал, что и идея моя была, и усилия прилагались огромные, но, может быть, ни он, ни я уже театру не нужны были. Я тогда вскоре тоже ушел из театра в набиравший популярность журнал "Слово". Кто-нибудь еще вспомнит тот период, когда тиражи "Слова" были не ниже "Нашего современника" и "Москвы", да и популярность его росла. Боевой литературный патриотический журнал, наиболее широко печатающий всех талантливых русских эмигрантских писателей консервативного направления. Вот за русскую эмиграцию я и отвечал в этом популярном журнале. Арсений Ларионов на первых порах давал мне такую же волю, как и Татьяна Доронина в первый год работы. Митрополит Виталий, Абдурахман Авторханов, Иван Елагин - кого я только не печатал. Я первым опубликовал в "Слове" знаменитых "Наших плюралистов" Александра Солженицына, задолго до "Нового мира". Вся "вторая эмиграция" была обильно представлена на страницах журнала. Тогда я впервые познакомил русского отечественного читателя и с Григорием Петровичем Климовым... Естественно, я не мог забыть и о Владимире Максимове. В те годы я подолгу ездил по центрам русской эмиграции, в Париже был раза три: сначала месяц, потом неделю... Жил в еще не проданном доме НТС на рю Бломе. По-моему, был последним русским гостем в этом опустевшем, готовящемся к продаже здании. Оттуда не так далеко было и до квартиры Владимира Максимова на авеню Фош, в одном из самых богатых районов Парижа. Я был интересен писателю как представитель радикальной патриотической оппозиции. Он уже морщился от гримас нашей демократии, но еще не решался выступать открыто против. Тем не менее для журнала "Слово" Владимир Емельянович новую прозу нашел, и даже подписался под фотографией на заднюю обложку своим характерным, немного скрюченным росчерком. А вскоре мы уже встречались с ним в Москве, сначала на премьере спектакля в театре Маяковского, затем в гостинице "Пекин", где он тогда еще предпочитал останавливаться. Максимов - не только крупный писатель, но и опытный журналист, литературный политик,- при всей своей бескомпромиссности и в прозе, и в жизни, осторожно входил в русскую литературную жизнь. Его либеральные друзья нашептывали ему одну правду, но его еще с "октябрьских" времен тянуло и к другой правде самим происхождением, самой жизнью русского бродяги. Все знают, скучновато ему было в либеральной элите, тошновато в парижской эмигрантской тусовке. Расхождения в идеологии с либералами наметились позже, после 1993 года, но самим стилем жизни не вписывался Максимов в ряды либеральных снобов. Даже французский язык учить неохота было, чтобы не терять ощущения русского... Вот и роман новый, только что завершенный "Заглянуть в бездну", посвященный белому движению, Владимир Емельянович рискнул для начала предложить журналу "Наш современник". И, будучи в Москве, попросил меня придти к нему в гостиницу "Пекин" вместе со Станиславом Куняевым. Мы с Максимовым тогда часто общались, он знал о моих дружеских отношениях с Куняевым, вот и выбрал меня как посредника. Посидели, поговорили, даже чего-то немного выпили, но и этот второй крупный прорыв Владимира Максимова в патриотику не удался. Не знаю, почему, но Станислав Куняев рукопись взял, прочитал, и... замотал. Ни ответа, ни привета. Как мне потом объяснял, мол, места не было в журнале в том году... Но мы-то - тоже литературные волки, и понимаем, что если такому крупному писателю, как Владимир Максимов, и его новому роману не находится места в "Нашем современнике", значит, не вписывается он в линию журнала. А жаль. Может быть, быстрее подтянули бы Максимова к нашему литературному крылу, больше пользы было бы... Впрочем, спустя годы также не нашлось места в "Нашем современнике" и новому роману Александра Проханова "Господин Гексоген", и тоже, очевидно, не вписался в линию журнала...

Чем больше грабилась Россия, чем наглее бесчинствовали мародеры типа Чубайса и Гайдара, тем охотнее шел Владимир Емельянович на контакты со мной. И настал тот день, уже после октября 1993 года, когда он мне прямо на пороге заявил: "У меня теперь с вами разногласий нет..." Пооткровеннее стал рассказывать и о жизни литературной эмиграции. Пожалуй, он первым вслух сказал, что, конечно же, практически вся эмигрантская печать содержалась на деньги ЦРУ, и он это прекрасно знал. И его журнал "Континент" содержал вовсе не Шпрингер, а все те же спецфонды. Но думал, что для борьбы с коммунизмом все годится. Это позже в беседе с Александром Зиновьевым возникла их ставшая исторической фраза: "Целились в коммунизм, а попали в Россию". Первыми и покаялись. И, конечно же, интернационал сопротивления содержался на те же деньги, и Римская встреча писателей разных направлений оплачивалась из тех же цэрэушных карманов. Права была Татьяна Глушкова, упрекая Владимира Крупина в том, что тот развлекался в Риме на деньги ЦРУ. Но, искренне уверял меня Максимов, никогда ЦРУ не планировало такого разгрома России, ей и не нужен был такой разгром, оставивший американцев один на один с поднимающимся исламским миром. Думаю, Владимир Максимов был прав. Разложение высшего аппарата Советского Союза, национальных элит всех республик достигло такого уровня к концу брежневского периода, что, дорвавшись до власти в горбачевско-ельцинский период, эти мародеры без подсказки ЦРУ делали свое гибельное дело под аплодисменты одураченного народа. Не было реального народного сопротивления в 1991-93 годы. А в том сопротивлении, что оказывали мародерам пассионарные остатки активного народа, и сам Владимир Емельянович принимал посильное для стареющего писателя участие. Он резко порвал со всеми своими либеральными друзьями, поддержавшими расстрел Дома Советов. Приходил к нам в "День" и "Завтра", участвовал в наших круглых столах. В связи с участившимися приездами останавливался Максимов уже у родственников у метро "Аэропорт". Расскажу еще про две любопытные встречи, которые он попросил меня организовать.

Первая - это с Александром Прохановым у себя дома. Он с привычным организаторским мышлением пытался расширить базу интеллектуального сопротивления ельцинскому режиму. Так когда-то он организовывал в Париже "Континент", затем "Интернационал сопротивления". Сейчас, признав свое поражение в борьбе с коммунизмом, ибо не такой свободы он хотел и не о такой коррумпированной России мечтал, уже став автором "Дня", он вместе с Александром Прохановым решил организовать некий фронт широкого русского национального сопротивления. На этой встрече и возникла фигура Виктора Розова как возможного признанного лидера русской национальной интелигенции. Владимир Максимов повторил и в разговоре с Прохановым, что никаких принципиальных разногласий у него с нашей газетой уже нет. Но и надежд больших тоже нет. Если честно, то в последние годы жизни Владимир Емельянович уже не видел выхода в ближайшем будущем.

У меня был спор с ним в одну из последних встреч о будущей судьбе журнала "Континент". Как ни относись к этому журналу, в определенные годы он сыграл важную роль в судьбе русской эмиграции и эмигрантской литературы. Я считал, что журнал должен был закончить свое существование вместе с уходом Максимова. Да, перестали платить деньги парижским и мюнхенским, нью-йоркским и франкфуртским изданиям из спецфондов, деньги пошли прямо в Москву, эмиграция оказалась бесполезной... Но что ждет московский журнал под таким же названием? Тем более, что его взгляды последних лет жизни новые сотрудники никак не разделяли. Начиналась дискредитация некогда знаменитого имени. Дело даже не в идейных разногласиях. Я предчувствовал, что в обойму ведущих литературных журналов "Континент" не впишется. Так и будет существовать где-то на обочине либерального процесса. Надо ли это было Владимиру Максимову? И ведь понимал уже многое сам, но что-то его же тянуло на очередной компромисс... По крайней мере, сам он из журнала "Континент" ушел еще при жизни...

Расскажу еще один любопытный случай из наших отношений с Владимиром Максимовым. Почему-то он очень хотел встретиться с генералом КГБ Филиппом Бобковым, когда-то руководившим всем пятым идеологическим управлением. Хотел поговорить с ним по душам, выяснить какие-то детали своих злоключений. Я позвонил одному своему знакомому юристу, когда-то защищавшему политзаключенных и потому имевшему какие-то знакомства именно с пятым управлением. Рассказал о просьбе Владимира Максимова. Через несколько дней получил добро на такую встречу прямо на квартире у юриста. Звоню Владимиру Емельяновичу. Сообщаю время и место. Едем в назначенный день на метро, потом пешком доходим до дома. Поднимаемся на лифте. Звоним. Заходим в квартиру. Там какой-то пожилой мужчина помогает одеваться даме. Представляется нам: мол, Иван Иванович, рад познакомиться с известным писателем. Но вот спутница спешит, и он должен ее проводить... Ничего не понимает Максимов, ничего не понимаю я, ничего, наверное, не понимает и юрист... Этот Иван Иванович уходит с дамой. Юрист объясняет, что это и есть знаменитый Филипп Бобков и что он обязательно должен вскоре вернуться. На самом деле минут через десять Иван Иванович возвращается, но игра продолжается. Мол, вот он, Иван Иванович, что-то читал и помнит. Максимов не выдерживает, и спрашивает напрямик: "Вы - Филипп Бобков, и вы пришли на встречу со мной?" - "Да, но у меня нет времени на долгие разговоры..." Поговорили друг с другом минут пять, и мнимый Иван Иванович уже покинул нас насовсем. Зачем Бобкову нужен был этот маскарад? Что, он хотел еще раз унизить писателя? Посмеяться над ним?..

Когда мы возвращались, я посоветовал Владимиру Емельяновичу написать об этой встрече, ни о какой секретности мы не договаривались. Да и сам ход разговора напоминал скорее спектакль. Такой комический сюжет о встрече диссидента и генерала КГБ. К сожалению, среди поздних его публикаций ничего на эту тему не прочел. Может быть, лежит в архивах? Знаю одно, что Филипп Бобков был настоящий, всамделишный, и встреча была обговорена заранее, да и Максимов очень многого ждал от этого разговора... Но нужен ли был уже патриотический писатель Владимир Максимов уже сотрудничавшему с Гусинским либеральному идеологу пятой колонны, бывшему генералу КГБ Филиппу Бобкову? Наверное, нет.

У меня остались магнитофонные записи круглых столов с участием Максимова, совместные фотографии. Остались в памяти его оценки именитых современников. Часто он был беспощаден со всеми. Воевал одновременно и с Синявским, и с Солженицыным, костерил всех либералов и тут же печатал их. Его называли секретарем Парижского обкома КПСС - за его жесткость, и, как иные считали, тоталитарный подход к людям. Но с другой стороны, наверное, в эмиграции только так и можно было сплотить вокруг себя такой круг знаменитейших авторов.

ХРИСТИАНСКАЯ ПРОЗА

ВЛАДИМИРА МАКСИМОВА

"Человек может считать себя неверующим и все же жить в Боге. Есть молитва делом. Эта молитва тоже доходит. И если вы, сами того не ведая, живете по законам Евангелия, то ваша душа уже приобщена. Здесь нужен лишь последний порыв".

Из разговора Гупака

с Петром Лашковым

"А ведь ответишь, Андрей, свет Васильев-сын, за все ответишь".

Из мыслей Андрея Лашкова

"Грянет час, и каждый, а в том числе и он, узнают, если им это дано будет узнать, что есть другой Суд, и у того Суда нет обвинителей или защитников. Человек начинает судить себя сам по Закону, дарованному от рождения, по закону Совести. Дай же ему, Господи, вынести тот Суд!"

Размышление автора о своем герое Владе Самсонове

"Пьяная и святая, падшая и воскресающая вновь... Она отторгала нас, упрямых своих пасынков, и без сожаления поглядела нам вслед. Ей, в ее временной глухоте, еще не под силу услышать, чего же мы жаждем в нашей горькой любви к ней. Но в этом надменном ее непонимании уже чувствуется взыскующие мучительный вопрос: куда вы?.. До свидания, мати!"

Прощальные слова о России

из романа "Прощание из ниоткуда"

Для понимания нашей эпохи мы можем пропустить многостраничные исторические исследования. Достаточно по-прежнему великой и непреклонной русской литературы. Любя Россию, защищая ее и спасая ее своими провидческими словами, наши отечественные прозаики: будь то Василий Белов или Александр Солженицын, Дмитрий Балашов или Виктор Астафьев, Валентин Распутин или Владимир Максимов, - творят свои молитвы о спасении России, показывая и ее, и себя со всей художественной откровенностью, без чего невозможны подлинная исповедь, подлинное покаяние, подлинное спасение...

Русская литература XX века остается наиболее христианской. Это уже не от автора, а от Бога. Любовь к России, соединенная с большим художественным даром писателя, открывает путь к той глубинной духовной истине, которой уже не может помешать сам автор, его атеистические ли, социалистические ли, антисоветские ли взгляды. Внешняя политическая и социальная оболочка становится малозаметной, когда истинный художник говорит нам свои истинные слова.

Вот и Владимир Максимов, автор "Семи дней творения", "Прощания из ниоткуда", "Ковчега для незваных", многих других романов, повестей, пьес, уже сегодня интересен не своими политическими взглядами, не долголетней и ныне уже закончившейся работой в журнале "Континент", а христианским восприятием жизни человека, не позицией, а мироощущением.

"Семь дней творения" - пожалуй, лучшая его работа, это роман о простых истинах, о том, что происходило в России.

Не случайно Генрих Белль в своем отзыве на "Семь дней творения" написал: "прекрасная книга". Это был не отзыв политика, а мнение еще одного христианского писателя о своем собрате.

Георгий Адамович незадолго до смерти тоже успел отозваться о его романе: "Книга эта бесспорно замечательная, прочесть которую должны все, кому не безразличны судьбы России, ее настоящее и будущее. Автор - человек проницательный, духовно чуткий, духовно встревоженный. Следуя примеру Достоевского, он в своем повествовании предоставляет слово людям разных настроений и взглядов, сталкивает их, допуская и, по-видимому, даже предвидя, что частично правы могут оказаться и те, и другие... Одно только несомненно объединяет Максимова с его героями: сознание крушения былых революционных мечтаний о счастье, о братстве и о свободе".

Духовно встревоженный - это определение очень точно подходит к Максимову и его творчеству. Это гораздо вернее десятков написанных в семидесятые - восьмидесятые годы о нем как советских, так и антисоветских статей. Критику, конечно, гораздо тяжелее быть нетенденциозным, высвободиться из-под плена своих политических взглядов. Сейчас, перечитывая статьи о Максимове в эмигрантской печати А.Краснова-Левитина, И.Рубина, 3.Мауриной и других диссидентских литераторов, видишь, что они неотъемлемая часть всей нашей советской идеологической эпохи, видишь их баррикадное, насквозь идеологическое мышление.

Но текст самого Максимова откровенно глубже, честнее, духовнее. Текст романа "Семь дней творения" не поддается легкой политической расшифровке. Может быть, он противоречит даже взглядам самого автора. Сколько грязи, скажем, вылил А.Краснов-Левитин на, несомненно, главного героя романа Петра Лашкова: "Партия - это Лашковы... заслуженный коммунист Петр Васильевич Лашков... Штатский генерал... Важность, замкнутость, окаменелость... ничтожность... советский бюрократ". И многое, многое другое. А читаешь роман сегодня, в посткоммунистический период,- и понимаешь, как подсознательно, всей своей генетикой православных людей, всем родовым нутром прорастает постоянно Петр Лашков из социализма. Не социализм он спасает, а Россию из социалистической тьмы. Мне неважно, что он и слов таких не знает - про тьму. Мне важно другое: молитва делом.

Петр Лашков - коренник, на которых держится семья, род, народ, страна. Да, по воле судьбы жизнь этого коренника совпала с внедрением в Россию марксистской сатанинской доктрины. Да, он служил всю жизнь своему государству, но был ли он марксистом в действиях своих? Это и вина Лашковых, и беда, и проклятие, что, спасая государство, они тащили на себе и проклятущий марксистский воз. Мы сейчас уничтожаем этих Лашковых за их социалистическое, не ими придуманное прошлое, совсем не думая, что уничтожаем и проросшую сквозь социализм без всяких перестроек православную Россию.

Внук Петра Лашкова, актер Вадим, по взглядам и по жизни очень близкий автору и уж откровенно не симпатизирующий советской власти,- он способен стать воспреемником России, способен подставить свое плечо? "Может, в том наша судьба, лашковская (читай: российская.- В.Б.), изойти с этой земли совсем, чтобы другим неповадно было кровью баловаться?"- это психология сломленных людей. Как раз такие-то не страшны любому режиму, таких самих надо спасать. Что и делает дед Петр Лашков, вытаскивая внука из сумасшедшего дома.

Когда Илья Рубин в журнале "Время и мы" пишет: "Лашковы - плоть от плоти и кость от кости русского народа - отрекались от своих верующих матерей, и жен, и сыновей... писали доносы и поклонялись светлому образу Павлика Морозова. У них изменилось выражение лица - что ж, было от чего ему измениться",- то израильский публицист просто забывает о тексте романа.

Петр Лашков не побоялся угроз доносчиков и оставил иконы жены дома. Он не побоялся выступить на суде и защитить Воробушкина, считая его невиновным в аварии. Он достает документы внуку Вадиму и крестнику Николаю. В рамках существующего строя он делает все, чтобы род его выжил, чтобы справедливость восторжествовала. Это что - идет у него от социализма? Нет. Это из рода в род, из столетия в столетие продолжающееся христианское понимание жизни. Да, советская власть засушила многое в душах таких, как Лашков, появился в них тот "сухой дух" от подчинения себя неправедным, ненародным законам. И многое есть, в чем они виноваты, но когда то герои романа, то автор, то критики смешивают в отрицании Петра Лашкова и его брата Андрея добро и зло воедино, не принимая в них и то, что делается коренниками по закону справедливости, видишь, где заложены истоки нынешнего развала. Когда Петр Лашков во время своей фронтовой поездки избивает помощника Фому - в этом видят его партийность, советскость. Когда Андрей перегоняет табун лошадей от фронта на юг - все в его действиях усматривают коммунистический беспредел. Так ли это?

Представим, что перегон табуна происходит где-то в Америке во время войны Севера и Юга или в Африке - от танков Роммеля. Меньше было бы строгости и жестокости? Не думаю.

А за издевательство помощника Фомы над инвалидом безногим вполне и убить могли - во все времена.

Вот и прочитаем роман "Семь дней творения" по-человечески. Сразу увидим близость Петра Лашкова к героям пьес А.Островского или к героям романов У.Фолкнера. Купец ли, фермер ли, железнодорожник ли - глава разрушающегося рода, сумевшего выжить в нечеловеческих условиях, подчиняясь нечеловеческим законам, но и прорастая сквозь них. Выжил именно потому, что прорастал, взламывал социалистический асфальт благодаря мощной корневой системе. Такие, как он, как австриец Штабель, еще один герой романа,- и спасли Россию. Они, веря в социализм, но воспитанные куда более глубинной христианской системой, несущие в себе корневые понятия о нравственности и справедливости, даже не сознавая того, спасли Россию от социализма.

Для чего и для кого? Они потеряли веру в Бога, но Он-то их не оставил. Через все заблуждения, через кровь и жестокость вел Он их к покаянию, оставляя всегда возможность - молитвы делом.

"И озарение, так долго и трудно ожидаемое им озарение, постигло Петра Васильевича... Идя, он думал теперь о детях, которые одарят его внуками, и о внуках тех внуков, и обо всех тех, чьими делами и правдой из века в век будет жива и неистребима его земля - Россия".

Разве не делами и правдой того же Андрея Лашкова были спасены и люди, и кони? Разве не во имя правды он отказался от любимой Александры, муж которой воевал на фронте?

Перенесите Лашковых в девятнадцатый век или еще раньше, куда-нибудь к Тарасу Бульбе, в запорожцы, в войско Дмитрия Донского. Характеры, созданные талантливым художником, в силу своей психологической достоверности могут быть продолжены во времени. Они сильнее времени. "Вы хотите сделать как лучше для всех и поэтому обязательно попадете впросак,- говорит Андрею старый ветврач из бывших корниловцев Бобошко.- Чисты вы уж очень. Думается даже, что в конце концов и веровать начнете..."

Да, мне ближе заблудшие, но делатели, но работники, ратники Петр и Андрей, с неизбежностью пришедшие к вере, чем отнюдь не партийный, но разрушающий себя и других брат Василий. Он может шуметь на Петра за его партийные убеждения, но предает-то свою любовь именно Василий, подчиняется всем сатанинским законам, не собираясь с ними хоть как-то спорить. Галерея человеческих характеров наиболее представительна в главе о Василии и его московском дворе. За ней - московское детство Владимира Максимова, и оттого совсем нет умозрительности, литературности (он как бы вне литературных традиций, идет от жизни, от острой впечатлительности и наблюдательности, чем близок Виктору Астафьеву с его "Последним поклоном"). И все герои живут, несмотря на потрошителей России. "А она, родимая, токмо и сделала, что замутилась, и сызнова текет, как сто лет тому..."

Есть в этой низовой невозмутимости и терпимости и спасение и беда России одновременно. Но - какие живые характеры. Пройдет еще сто лет, и все приметы ненавистного строя станут вообще непонятны для читателя, а живые люди, переплетенные в сложном узле зла и добра, будут так же плакать и смеяться, сходить с ума и искать спасение, и читатели благодаря этим героям Максимова будут понимать утерянное время. Мысли автора разбросаны по всем персонажам, кроме, пожалуй, палача Никитина. И у всех - ощущение невозвратной потери. Чего? Своего труда, радости от тобою сделанного? "Винта у вас - у Лашковых - какого-то главного не хватает. Все норовите белый свет разукрасить, а свой огород бурьяном зарастает..." Есть и в этом правда раскулаченного Махоткина. Руки опускаются от невозможности что-то сделать. Пожалуй, ключевая сцена - строительство дома для Штабеля всем двором: "Божье дело начинаем, братцы, дом... Такое дело недоделать - грех. И - тяжкий". А затем ломка этого божьего дома по доносу Никишина. Когда же мы все начнем не ломать, а строить?

Владимир Максимов всей душой - за строителей. Потому для него Лашковы со всем своим прошлым, настоящим и будущим - это Россия. Он своим романом молится за Лашковых, он надеется, что они придут к вере. Не уничтожать Лашковых он требует, а провести дорогой прозрения и любви. Ибо с гибелью их, так ожидаемой Ильей Рубиным и другими критиками романа, придет гибель России, пустота, новая большая кровь. Авторская позиция явно просматривается в словах одного из героев романа, видящего спасение в возвращении к Богу, а не в новых революциях: "Вы зовете социальных и духовных люмпенов. Отбросы, которые жаждут самоутвердиться на крови... Но так ваш новый эксперимент влетит России в новую кровавую копеечку, я против... Поэтому, если вы начнете, я сяду за пулемет и буду защищать этот самый порядок, с которым не имею ничего общего, до последнего патрона. Буду защищать вот этих самых мальчиков от очередного еще более безобразного бунта... Вы - тьма. И Боже упаси от нее Россию".

И это было написано Владимиром Максимовым за пятнадцать лет до перестройки, до нашего нового эксперимента. Имеющий уши да слышит.