Помоги проекту - поделись книгой:
Комната была… незнакомая. Ладно, и не комната вовсе. Камера. Сырые замшелые стены из грубо обработанного камня, деревянные нары, ржавыми цепями прикрепленные к стене, толстая деревянная дверь с окошком, забранным кованой чёрной решёткой. Не санаторий и не курорт. Может, она и не проснулась вовсе? Странное это место, не с чего Марьяне Ильиничне в нём оказываться. Она вообще в парке гуляла… с мужем. Ох, а где же Володя?
Марьяна Ильинична огляделась и вздрогнула всем телом — на соседних нарах сидела одетая в лохмотья старуха, сверлившая соседку тяжёлым взглядом из-под низко нависших седых бровей.
— Проспалась? — скрипучий голос резанул по ушам и нервам.
— Где мы?
— Головой, штоль, приложилась? Знамо где. В застенках, — уверенно проскрежетала старуха.
Оглядев комнату целиком, Марьяна Ильинична пришла в ещё большее недоумение. Это что за ядрить кадрить твою налево? Точно камера. Да ещё грязная, воняющая нечистотами и тёмная. Голова гудела. Всё казалось странным и нелогичным, но при этом до противного реальным. Жёсткое дерево нар было твёрдым и немного засаленным на ощупь. Ветхая ткань платья — грубая. А руки оттягивали кандалы…
Левина во все глаза уставилась на чужие руки. Тонкие, загорелые пальцы. Маленькие ладони. Длинный шрам на запястье. Молодые девичьи руки. А Марьяна Ильинична, вообще-то, пенсионерка, и таких рук у неё не было уже лет двадцать. Вернее, таких маленьких и тонкопалых — никогда не было… Да и кандалы… Как она их сразу не почувствовала? Что за сумбур?
Вскочив с нар, она чуть не упала. Тело ощущалось странно. Накатила внезапная слабость. А ещё пол. Пол был слишком близко. Закружилась голова.
— Ты чевой? — обеспокоенно спросила старуха, на что получила полный шокированного недоумения взгляд.
Естественно, никакого зеркала в сырой замызганной камере не нашлось. Пометавшись из стороны в сторону, Марьяна Ильинична села напротив старухи и напряжённо спросила:
— Где мы? Что происходит?
— Ох, девка, совсем ты, штоль, плоха? — вопросом на вопрос ответила старуха. — В казематах Бваруга Третьего мы, где же ещё?
Если это и сон, то гиперреалистичный и чересчур долгий. Пора бы проснуться. Но вместо долгожданного пробуждения на Марьяну Ильиничну надавило тяжестью воспоминаний. Таких же чужих, как и руки. Невнятные картинки прошлого, какие-то леса-болота, погоня, холод, сырость… и смерть. Звали девушку, в тело которой вместилось сейчас сознание Марьяны Ильиничны, Ора. И эта Ора умерла. Решила погасить свою искру.
С искрой дело обстояло непонятно. Искра — это, кажется, способности. Зачем девушка погасила свои способности? С этим пока никакой ясности, но хорошо хоть понимание чужого языка осталось. Да и воспоминания… Какие-то из них наверняка будут полезны, но точно не все. В колышущемся в голове мутном озере обрывков чужой жизни разобраться никакой возможности. Вон и голова уже начала трещать от усилий.
— Пожалуйста, расскажите мне с самого начала, что случилось, — попросила Марьяна Ильинична у старухи. — Ничего не понимаю, голова болит жутко, воспоминания путаются. Словно меня гнали через лес, а потом поймали…
Старуха воззрилась на свою собеседницу, будто у той рога выросли.
— Конечно, гнали… Ты кто, ведунья была?
Марьяна Ильинична ведуньей не была. Тренером была, спортсменкой была, комсомолкой была, да и красавицей в своё время тоже была. А вот ведуньей — точно нет. Но в памяти Оры, в смутных отголосках чужой и, признаться, чуждой жизни всплывали какие-то странные образы. Колдовство. Или, вернее, ведунство. И страх. Бесконечный, стылый страх, впитавшийся в подкорку настолько, что сковывает не только тело, но и душу.
Ора родилась дефективной. Способной на нечто иное, чем простое большинство. И девушка с самого малого возраста знала, что за эти способности, за волшебный, чудесный дар её и убьют.
— Да. Ведунья, — глухо отозвалась Марьяна Ильинична, разом переживая и болезненный жизненный опыт девушки, в тело которой она попала, и смятение от этого самого попадания.
Но как так вышло? Они же с Владимиром Ильичом гуляли в парке… а потом… ещё гуляли? Что же произошло?
Чёткой картинки не было, то ли мешали чужие воспоминания, то ли свои утратили плотность и теперь неосязаемой дымкой витали на задворках сознания. Почему-то Марьяна Ильинична прекрасно помнила свадьбу с Владимиром Ильичом. А особенно — французские лодочки, которые удалось найти на её сорок первый размер. Пусть не белые и даже не бежевые, а красные, но какие красивые! Эти лодочки пенсионерка до сих пор берегла — память же. И эта самая память Марьяну Ильиничну сейчас подводила. И до чего подло! Путала и пугала смутными образами, от которых только сильнее раскалывалась голова. А что если это деменция? Или этот, как его… Альцгеймер? Подкрался незаметно и шарахнул прямо по затылку.
Вот этот обложенный мхом деревянный сруб в лесу — Орин или её, Марьянин? Может, дача? Нет, не было у неё дачи, хотели они с Владимиром Ильичом купить её в Подмосковье, да вечно находились причины того не делать.
— И чевой ты, ведунья, не ведаешь, штоль, что с тобой случилося? — с любопытством спросила старуха, вырывая Марьяну Ильиничну из сумбура слияния двух жизней.
— Не ведаю.
Только теперь расслышала пенсионерка свой (или Орин?) нежный мелодичный голос. У самой Марьяны Ильиничны за годы тренерства он стал совсем иным: громовым и таким, что ух, как гаркнет — так коровы подпрыгнут. Что уж там говорить про подростков из секции.
Снова вскочив на ноги, Марьяна Ильинична ещё раз огляделась. Отчего-то до тёмных мушек в глазах захотелось увидеть себя новую. Наконец признать тот факт, что она действительно заняла чужое тело.
Мало кому придаст шарма отражение в ведре с нечистотами, но даже в нём было понятно, что Марьяна Ильинична теперь тянет максимум на Марьяну. Даже на Марьянку, если задуматься. Лет девушке было около двадцати пяти. Впалые щёки, темные провалы глаз, светлые волосы и кожа. Собственно, это всё, что удалось разглядеть. Нависать над ведром с ароматами привокзального туалета Марьяне надоело, и она снова вернулась на свои нары, провожаемая подозрительным взглядом старухи.
— Чёт непохожа ты на ведунью! — вынесла та вердикт, пожевав губами.
— Сама знаю! — огрызнулась Марьяна и добавила уже спокойнее: — Прошу вас, расскажите уже всё по порядку!
Событие седьмое
— А чевой тебе рассказать? Что инквизиция, сюдыть её через тудыть, колдунов ловит и на кострах сжигает, ибо решили они, паскудники, что колдовство от диавола идёт?
— Да… это и расскажите, — с тоской попросила Марьяна.
Вид у старухи стал удивлённым, но спорить она не стала.
— Ну а чевой? Пришёл полтора века назад к власти богослов этот, Сампах Праведный. Архиепископом стал, чтоб его черти в аду жрали поедом. И провозгласил, дескать вона что… оказывается, зло всё в мире от колдуйства, стал быть.
— Сам-то, небось, неодарённым был, — сощурилась Марьяна.
— А то как жеж! И пошло-поехало-полетело-поскакало. Сначала туточки, в княжестве тогда ещё Альворга Седьмого, а отсюда — и по всей Баване ересь эта разошлась. Якобы колдуны свои силы получают через сделку с диаволом. А я вот никакой сделки не заключала! А если была она, сделка энта, то где моя радость с неё? Красота, там, пленяющая взор, али ум какой шибко пытливый. Ан нет. Ничего мне через энтот дар не перепало, кроме горестей немалых да гонений. Но я-то ещё застала времена, когда колдунов да чародеев просто из городов да деревень выселяли, но истреблять совсем уж под корень боялись. Особливо целителей. А чевой поделаешь, коли лечиться-то надо. Умники, как целителей погнали да пожгли, дохнуть стали то от дриста, то от чумки, то от холеры. Но на всё у богословов ответ находился. Мол, это колдуны треклятые мстят доброму люду, надо навалиться, да истребить их разом, иродов окаянных.
— И чем больше колдунов истребляли, тем хуже становилась жизнь, тем сильнее закручивали гайки? — догадалась Марьяна.
— Чевой? — не поняла старуха последнее слово, но смысл таки уловила и согласилась: — Да, чем хужее дело становилось, тем выше подымались костры. Межеумки лободырные, прости Господи, — добавила старуха, махнув обтянутой пергаментной кожей рукой.
— И нас тут держат, чтобы сжечь?
— Вот блаженная ты! Нет, чтобы невестами Господними обрядить да замуж за епископов поотдавать. Меня особенно! — прокаркала старуха, а потом разразилась кашляющим пугающим смехом.
— И когда?
— Да со дня на день теперича, — вздохнула старуха. — Мне-то чего, я жизнь пожила. Тебя вот жалко, молодка совсем, а не поделаешь ничего.
— А бежать? — спросила Левина.
Умирать не хотелось. Марьяна Ильинична даже внуков понянчить не успела, какое умирать? Нет уж, рановато! Теперь, конечно, вопрос внуков больше не стоял, но на желании жить это никак не сказалось. Как говорится, не внуками едиными досуг порядочной пенсионерки полнится. Ох, а как же Володя? Он тоже в застенках?
— Дык беги, — широким приглашающим жестом повела старуха, звякнув кандалами. — Чевой сидишь, беги давай!
Старуха с ехидцей смотрела на растерявшуюся девушку.
— Вас как зовут?
— Дукуна я, Ора. Знакомились, чай, уже… — сощурилась собеседница, следя за Марьяной выцветшим, но ещё острым взглядом.
— Вы тоже ведунья?
— Целительница.
Подозрение в глазах старухи лишь усилилось, теперь оно читалось и в позе, и в сложенных на коленях руках.
— И сколько вам лет?
— Сколько есть, все мои.
Если бы не кандалы, собеседница давно скрестила бы руки на груди, но куда там.
Марьяна Ильинична думала. Раз за разом осматривала камеру с заплесневелыми влажноватыми стенами, забранное чугунной решёткой крошечное окно под потолком размером в две поставленные рядом ладони, массивную деревянную дверь. Бежать было некуда.
Поднявшись, Левина на всякий случай подёргала дверь и попыталась выглянуть в окошко в ней. Но снаружи — только тёмный коридор с такой же дверью напротив. Ни черта не разглядеть!
— Ну, чевой? Сбежала уже али со мной пока посидишь? — ехидно спросила старуха.
Нет, хорошо, конечно, что она даже перед лицом казни сохраняла бравый настрой, но Марьяне Ильиничне захотелось на язвительную старуху наорать. Вот только всплеск эмоций Левина сдержала. Целительница ни в чём не виновата, но при этом знает куда больше самой Марьяны и даже Оры, так что ссориться с ней ни к чему.
Девушка с психологическим возрастом далеко за шестьдесят села на нары и задумчиво посмотрела на свои худые кисти. И на кандалы. Если очень сильно постараться, то можно и стянуть их. Станет ли от этого лучше? Кто знает. Но она попробовала.
Тяжёлые чёрные кандалы звякнули. Запястье пронзила боль. Кожу саднило зверски. Марьяна, сжав зубы, сдирала ее с себя наживую. Боли она не боялась — неженки чемпионками не становятся! Едва не зарычав от напряжения, девушка с усилием стащила с себя один браслет и шумно выдохнула. На ссадинах тут же проступили капли крови, и Марьяна смазала ею вторую руку, чтобы дело пошло легче. То ли это помогло, то ли второй браслет был пошире, но правая рука освободилась без проблем.
— И дальше чевой? — заинтересованно посмотрела старуха. — Ты ж ведунья, прок с твоего дара в камере какой? Али смертушку свою шибко хочешь увидеть?
Марьяна сбросила кандалы на пол, те глухо лязгнули, упав на покрытый гнилой соломой камень. Прикрыла веки. Нет, картинки будущего не замелькали перед глазами. Зато в груди разгорался пожар злости.
— Так, теперь дальше рассказывайте. Как у вас тут всё устроено, кто правит, какие законы, какие у нас шансы бежать, если откроют дверь?
— Да такие же, как в тереме княжить, — усмехнулась старуха, но на вопросы всё же ответила: — Княжества у нас. Уж сколько их — ума не приложу. Да только различаются они, будто мухи на дерьме. Одно другого не лучше. Воюют частенько, это да. Грызутся. А то и женятся да объединяются. Всякое бывает. Законы… Да какие законы! Чевой князь али епископ княжеский скажет — то и закон новый. А что он вразрез старому идёт, дык кого то волнует? Никого. Тут уж успевай следить, в один день по закону ты дышишь, а в другой ужо нет, вприсядку надобно, да князя восхваляя. А так — каждый всяк по себе.
— А помилование какое-то возможно? — спросила Левина, уже зная ответ.
— Диавольским приспешникам, колдовскою силою вводящим простой люд в скорбь, болезнь и смерть? — не своим голосом нараспев спросила целительница, а потом улыбнулась, показав полный комплект пусть стёртых, но крепких зубов, и продолжила: — Казнят нас, Ора. За одно только то, какими мы родились, казнят. Не будет ни помилования, ни суда, ни оправдания. Намедни слухи пришли о море в Танганском княжестве. Народ-то и боится, оттого и лютует. Ты помолись, девка, коли в Господа веришь. А ничего другого и не поделаешь теперича.
Марьяна Ильинична свято верила не в Господа, а в то, что поделать всегда что-то можно. Какой безвыходной ни казалась бы ситуация, сидеть сложа руки Левина была не приучена. Да и как посидишь? Росла-то в колхозе, где то коров подоить, то сено убрать, то траву покосить, то поросям дать, то денник отбить, то тесто поставить, то дрова наколоть, то печку затопить. Кто на заду сидит, тот живёт впроголодь, так бабка учила, покойная Нина Кузьминична. Вот Марьяна и не сидела. А потом школа, техникум в областном центре и секция лёгкой атлетики, куда притащил её впечатлённый гренадерским ростом и могучей комплекцией тренер. А уж ядро толкать… Не так тяжело, как быка от коровы оттащить, поверьте на слово. Так она в секции и осталась, а потом успехи пошли, победы на соревнованиях одна за другой, сначала на областных, потом на региональных, а дальше уже — и на международном уровне. И только после этого Владимира Ильича встретила, а он не испугался ни роста, ни характера, а ласково звал Дюймовочкой. Тут-то и дрогнуло сердце. Никого в жизни Марьяна Ильинична так не любила, как своего Володеньку. Ни за что бы не призналась и себе, но даже детей — и то чуточку меньше. А теперь где он, Левин? Как его искать? И может ли такое быть, что он в другом теле, как и она? Как узнать тогда родной дух, как мимо не пройти, если доведётся им встретиться?
От мыслей о родном муже в груди запекло ещё сильнее.
И сколько камеру не осматривай — ничего нового в ней не прибавлялось.
— А если вы целительница, то можете на человека воздействовать? Сознания, к примеру, лишить?
— Могу, конечно, — хмыкнула Дукуна. — Да толку-то. Это ты ведунья, на тебе кандалы-то попроще. А на мне — веситановые. Их просто так не снимешь и не стянешь.
То ли Ора не знала, что за металл такой веситан, то ли воспоминание о нём никак не хотело подворачиваться, но ясности ответ старухи не внёс. Напротив, вопросов стало только больше.
— И как их снять? — чуть осипшим голосом спросила Марьяна.
— Да никак, говорю же! — рассердилась вдруг старуха и даже ногой притопнула.
Воинственно забряцала цепь на кандалах, противно скрипнули нары. Громкое восклицание эхом отозвалось в коридоре, и из дальней камеры послышался чей-то жалобный вой.
— И что, сдаваться теперь⁈ — всплеснула руками Левина. — Сидеть, убоя ждать? Нет уж!
— Ой, посмотрите, ума целые закорма! — вскинулась целительница. — Никому ж в голову-то не пришло бежать там али не сдаваться! Только ты одна, преразумная!
— Да просто надо не с понурым видом сидеть участи своей ждать, а делать что-то! — рассердилась Марьяна. — Пробовать!
— Дык пробуй, пока пробовалка не отвалится! — воинственно прошипела старуха.
— И попробую!
Марьяна снова заметалась по комнате, кинулась к двери, подёргала её на себя, потом проверила на прочность каждый прут и каждую петлю. Залезла на нары прямо в грязных сапогах, подёргала решётку. Да, в такое оконце разве что кошка пролезет, ну так у Оры бока тощие. Уж лучше в дыре застрять и сдохнуть, выбираясь, чем на костёр покорной овцой пойти.
Злость захватила её целиком. В груди запекло со страшной силой, по венам словно жидкий огонь заструился, всё тело будто воспламенилось изнутри, и жгучая ярость вдруг выплеснулась наружу горящими бензиновыми каплями.
Гнилая солома под ногами задымилась и неохотно занялась, а старуха вдруг подкинулась с места и заорала:
— Ты чего творишь⁈
Глава 4
Владимир Ильич
Событие восьмое
Как там, у товарища Штирлица? Информация к размышлению. Первое. Владимир Ильич точно не в больнице. Второе. Это не двадцать первый век. Третье. Это не Россия — язык другой. И четвёртое. Тело не его. Шкиперской бородки, что он отрастил себе за два последних года, кои на пенсии прозябал, не было. Могли и побрить, естественно. Но чёрт с ней с бородой, хотя и жалко.
У борцов есть два ограничения: нельзя отрастить хоть малюсенькие ногти, перед схваткой судья руки проверяет, и нельзя иметь бороду. И мозг из чувства противоречия всегда находит предлог попытаться эти препятствия обойти. Как-то в юности «забыл» Володя ногти перед соревнованием подстричь, и был судьёй пойман за руку. Пришлось под смешки зрителей у столика врача, точнее симпатичной врачихи, маникюром заниматься. Краснея и бледнея. Со злости тогда соперника в первую же минуту перевёл в партер и болячку на руку повесил.
Ладно, бороды не было, но это не всё, у него на левом запястье было родимое пятно, а ещё Левин был переученным левшой. А сейчас кринку с водой принимал правой рукой, и на левой родимого пятна не было. Выводы из размышлизмов: он не в своём теле, он не в двадцать первом веке, он не в России или СССР. А значит, он тот самый книжный попаданец.
И попал, в отличие от героев книг, Владимир Ильич крайне неудачно. Там как по сюжету должно быть⁈ Его забрасывают в тело подростка, но чтобы уже не мальчика. И он какой-нибудь третий беспутный сын лорда, графа, барона на самый худой конец. Валяет себе горничных, воспылавших к нему естеством. Потом его отправляют в академию магическую, и он валяет там одногруппниц, да и преподавательниц валяет, и кухарок на кухне валяет, и просто всех подряд валяет. А, стоп — ещё там эльфийки будут. Их тоже валяет. Конечно! Как забыл-то, ещё там четверорукие девки с большими жопами будут. И их тоже валяет. А гномих? Бородатые, чугунные, в смысле — в мышце все, низкие. А чёрт с ним, и их валяет. Они, оказывается, гномихи все, нимфоманки и крикуньи. Экзотика опять же. А оборотни? Эдакая волчица хвостатая. Да не жалко — и волчиц валяет. И хвост при этом даже и не мешает. А ещё там магические поединки на файерболах и прочих железках. Интересная жизнь. Интриги. Обязательно злые-презлые, но сексуальные эльфийки заговор плетут. Вот это жизнь!!!
А тут тюрьма, он и не пацан совсем, и его завтра сожгут. Так себе интрига. Гномих нету нимфоманских. И скорее всего, и Академий магии нету. Тут, в этом мире, или в этом времени, магов, они же колдуны и ведьмы, сжигают на кострах. Стоп. А может это Земля всё же? Там ведьм в Европе в средних веках тоже активно топили, вешали и сжигали. Даже Джордано Бруно сожгли.
'Я вижу, как боитесь вы меня,
Науку опровергнуть не умея.
Но истина всегда сильней огня!
Не отрекаюсь и не сожалею'.
Поделиться книгой: