Помоги проекту - поделись книгой:
Проклятие Ильича
Глава 1
Владимир Ильич
Событие первое
Владимир Ильич Левин чуть прикрыл глаза и покрепче прижал локтем к себе руку жены — шатнуло что-то. Мушки перед глазами пролетели. С утра нездоровилось. Хотел померить давление тонометром электронным, но не заладилось. Провод с блоком питания куда-то запропастился, а батарейки разрядились. Махнул тогда рукой и в прямом, и в переносном смысле. Где-то слышал, что при простуде больше всего человеку градусник помогает, сунул его подмышку — и сразу легче становится. Пошло лечение. Потом и антигриппины будут, и аспирины с парацетамолами, и даже ромашка, заваренная для полоскания, но это потом. Главное — сунуть термометр подмышку. И сейчас, когда все перешли сначала на электронные, которые почти сразу температуру измеряют, а после на инфракрасные, что и контакта с телом не требуют, эта магия начинающегося выздоровления ушла. Люди стали и болеть тяжелее, и выздоравливать медленнее. Казалось бы, проще простого: сходи в аптеку, купи себе древний ртутный градусник и болей на здоровье, но нет — нужно новомодный дистанционный, который уже не лечит одним своим присутствием подмышкой.
С тонометрами это не работает. Ну узнал, что давление у тебя… и чего? — ни грамма от этого легче не стало, голова чугунная, в висках стучит. Нужно таблетку пить. Так её и так можно выпить при чугунной голове. Может, алюминиевая станет. Таблетку Владимир Ильич не выпил, что-то отвлекло. Ах да, на подоконник села интересная птичка размером с волнистого попугайчика и с его же повадками. Шею изгибала пичуга схожим — попугайским — образом, клюв чистила, клюв необычный, крючкообразно изогнутый, а вот расцветка у птицы была совершенно другой, красные перья покрывали голову, грудку и спинку, на крыльях же чёрные с зелёным отливом и белые образовывали полоски.
Птичка увидела подошедшего к окну хомо сапиенса (наверное) и, чирикнув, вспорхнула, затерялась в жёлтых листьях росшего под окном их пятиэтажки ясеня. Левин и отвлёкся тогда, пошёл к компьютеру искать эту птичку на просторах интернета. Красивая, и не видел такой до этого. Нашёл не сразу. Оказалось, что называется пичуга щур обыкновенный, есть и народное название — финский петух, за яркую окраску. Понятно, почему не видел, стало из описания — живёт щур в хвойных лесах. Не лишку в Москве хвойных деревьев, а уж в их дворе таких точно нет. И ведь никто не мешал сажать, сотни лет город стоит. Ели бы посадили при Иване Грозном ёлки-моталки или лучше пихты, они бы сейчас по пятьдесят, а то и по семьдесят метров вымахали. А ещё лучше кедры бы посадили, белочки с бурундуками на них резвились бы на радость детишкам и бабушкам, но посадили тополя. С их аллергическим пухом и ломкими ветвями, угробившими при сильном ветре или снеге липком не одну тысячу машин, под них поставленных.
Пока птичку Владимир Ильич искал, жена собралась, и пришлось идти на прогулку. Традиция. Иногда в промозглую осеннюю погоду и не хочется. Но традиция же. Против неё не попрёшь. Так и не выпил таблетку, хоть голова менее чугунной и не стала.
Как такового дождя не было, и даже мороси или взвеси в воздухе не таилось, но сырость прямо давила, как и низкое серо-чёрное небо над головой. В парке в квартале от их дома росли берёзы с ясенями, и жёлтые листья в сочетании с яркими пятнами пластмассовых горок и качелей с каруселями на детской площадке чуть оттеснили тёмное осеннее небо, пропитанное будущим дождём.
Именно в этот небольшой парк посреди Москвы и приходили ежедневно супруги Левины. Побродить по ровным красно-жёлтым бехатоновым дорожкам и послушать весёлые голоса детишек, посидеть на лавочке с другими пенсионерами, перекидываясь сетованиями на погоду — если она это позволяла, а если солнце брызгало лучами и пускало зайчики на дорожки от стоящих чуть поодаль высоток, то тогда приходилось перемывать косточки правительству или проклятым американцам.
Иногда — довольно редко — Владимир Ильич позволял себя уговорить сгонять по-быстрому партеечку в шахматы. Великим шахматистом точно не был, может, разряд на третий играл, всё же в детстве ходил в шахматный кружок. Потом появилось в его жизни самбо и дзюдо, и шахматам времени Вовка уделял всё меньше. И правильно, наверное, поступил тот пацан, что самбо увлёкся. Это стало делом всей жизни. В двадцать лет даже чемпионом Европы по самбо стал и третьим на мире. Болгарину проиграл в полуфинале, обидно проиграл, посчитал схватку уже выигранной по очкам и попался на чистый бросок, расслабился. По окончании МИСИСа попал Вовка в спорт-роту и ещё раз, уже за ЦСКА выступая, а не за «Буревестник», стал чемпионом СССР и призёром на Европе. Так в ЦСКА и остался, сначала детишек тренируя, потом вторым тренером в школе олимпийского резерва работая, а после, как состарился, стал тренером у детей по дзюдо, вновь вошедшему в моду с появлением президента-дзюдоиста. Ушёл на пенсию Владимир Ильич два года назад по состоянию здоровья в звании подполковника и с очень неплохой пенсией. Сердечко. Пошаливало. Вот и ушёл. И давление вместо успехов в спорте стало расти. Теперь от изматывающих тренировок остались только эти прогулки по парку вместе с женой.
С Марьяной познакомился на стадионе. Она тогда тоже тренером работала, общефизической подготовкой с женской командой по хоккею на траве занималась. Потом перешла в лёгкую атлетику. Тренировала сборную ЦСКА по толканию ядра. Не мелкая была Марьяна Ильинична, метр восемьдесят ростом, как раз с Владимира Ильича, и с весом под восемьдесят кг. Да и сейчас мельче не стала. Те же метр восемьдесят, оборачиваются люди, видя их пару, шествующую под ручку мимо скамеек в парке к своей, облюбованной, почти в самом конце красно-жёлтой дорожки у забора. Скамейка эта с трёх сторон закрыта кустами, и кажется, будто вокруг не многоэтажки растут из асфальта, а лес. Ветерок шебуршится в листве, пичуги спорят из-за хлебной крошки.
Хотели Левины дачу купить где-нибудь в Подмосковье, но по зрелым размышлениям передумывали каждый раз, как мысль эта в голову приходила. У всех обычных людей суббота с воскресеньем выходной, а у спортсменов — соревнования. Или на сборы куда ехать надо. Нет времени на дачу.
Владимир Ильич замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.
— Погоди, что-то с давлением. Таблетку забыл выпить.
Марьяна, видимо, задумалась, и от остановки мужа её чуть развернуло по инерции. Она распахнула шире свои по-прежнему ярко-зелёные глаза и с тревогой оглядела покрасневшее лицо супруга.
— Плохо тебе?
— Погоди, мушки перед глазами. Сейчас продышусь и дальше пойдём, — изобразил улыбку Владимир Ильич, успокаивая жену.
— Может, скорую вызвать? — Левина сунула руку в карман куртки, вынула телефон.
— Ага, и вертолёт голубой. Всё, пошли, десять метров до нашей скамейки осталось.
— Вертолёт-то зачем? — Марьяна всё так же стояла перед мужем, преграждая дорогу.
Такую и трактор не каждый свернёт.
— Волшебник там. Молодость и здоровье вернёт. Ты не боись, я и за тебя попрошу, Дюймовочка ты моя.
— Щасссс как дам больно! Раз шутишь, то жить будешь. Пошли!
«Дюймовочка» освободила дорогу, поплотнее подхватила Владимира Ильича за руку и повлекла к их скамейке. Мушки перед глазами у Левина кружить не перестали, но вроде полегчало. Или это он легче стал, поддерживаемый чемпионкой Европы по толканию ядра.
На скамейку жена сгрузила Левина бережно. Правда, мушки перед глазами только уплотнились. Может, и правда «Скорую» вызвать? Владимир Ильич расстегнул ворот куртки, воздух показался разряжённым, не хватало его.
Из протокола допроса Иванчука Олега Владимировича
'Я не видел бабку эту. Там скамейка кустами огорожена. Ехал на самокате, а тут она на меня выбегает и руками машет. Там пару метров всего, я не успел ни остановиться, ни затормозить. Скорость была нормальная. Дорожка пустая, я даже уже притормаживать начал, метров сорок до забора осталось. А она ещё в жёлтой куртке, её на фоне кустов не видно совсем. И берет красный. Прямо как куст, там тоже нижние ветки жёлтые, а верхние красно-коричневые.
Бабка эта выскочила и увидела меня, попыталась, наверное, назад отбежать, наклонилась вперёд. Когда я врезался в неё, то она отлетела к скамейке. Я перелетел через неё и врезался в мужчину, что на скамейке сидел. От удара я потерял сознание. Руку ещё сломал. Нет, я не видел, что бабка эта врезалась головой в угол скамейки. Я когда очнулся, то вокруг уже люди были. Нигде не написано, с какой скоростью надо ехать на самокате. Самокат я взял здесь же в парке напрокат. Триста рублей в час. В залог оставил студенческий билет.
Потом скорая подъехала, я в это время лежал у кустов. Меня тошнило. И рука болела. Увезли меня на скорой. Что случилось с мужчиной и женщиной, в которых я врезался, я не знаю.
С моих слов записано верно. Мною прочитано.
Иванчук Олег Владимирович'.
Владимир Ильич судорожно пытался вздохнуть и не мог. Он не понимал, что сейчас произошло. Марьяна усадила его на их зелёную скамейку с высокой спинкой и прислонила к ней. Сама чуть отошла и сначала критически осмотрела — как и у него, у жены в последнее время быстро развивалась возрастная дальнозоркость или пресбиопия. Рассмотрев, Марьяна взяла Левина холодными пальцами за шею и… Нет, не задушила — пульс посчитала.
— Володя, у тебя лицо перекошено! Ну-ка скажи своё имя и отчество!
— Вл…мик Лич.
— Ядрить кадрить твою налево! Володя, у тебя инсульт. Скорую срочно надо!
Марьяна отскочила от скамейки на свет и стала лихорадочно доставать из кармана куртки большущий телефон. На самом деле маленький планшет — зрение портилось, и сын подарил ей эту здоровую штукенцию и шрифт крупный настроил.
Дальнейшего Владимир Ильич не видел, точнее почти не видел. Что-то тёмное влетело в машущую руками жену, и она полетела к нему, а это тёмное тоже полетело и со всей силы врезалось в грудь, выбив последний воздух из лёгких. Левин попытался вздохнуть и не смог. Попытался крикнуть и тоже не смог. Свет прямо резал глаза, а ведь небо только что было затянуто серо-чёрными тучами. А потом он увидел так часто описываемый в книгах тоннель, и далеко впереди была светлая точка, к которой он и устремился. Но не получилось. Держала скамейка зелёная. Владимир Ильич обернулся и увидел лежащую рядом со скамейкой жену. И рванулся к ней, к своей Дюймовочке. И тоже не получилось. Застрял, забарахтался. Ни туда, ни сюда.
Давно в детстве было такое с ним. Пошёл купаться в Геленджике, где отдыхали всей семьёй, а там ветер поднялся и довольно приличная волна. Заплыл-то на пару метров, а когда назад стал возвращаться, то понял, что не получается, он сучит ручками и ножками, а берег не приближается. По-прежнему далеко. А силёнок-то и не остаётся уже. Тогда выплыл всё же. Додумался плыть под водой. Тогда волна его не оттаскивала назад. Доплыл, почувствовал песок под ногами и чуть не упал от слабости. Вырвало даже. Или это воды наглотался?
Сейчас и чувства были те же, и мутило со страшной силой. Левин закрыл глаза, представил, что нырнул, и поплыл против течения к своей Дюймовочке.
Событие второе
Дышать было тяжело. Да невозможно просто. Словно кто-то сидел на груди и руками душил, сдавливая горло. Владимир Ильич попытался открыть глаза, но это не дало ничего. Темнота и сопение над ним, в этой темноте.
— Кар… кар… — и ещё что-то непонятное выдохнула эта темнота в лицо Левину, и давление на шею ещё возросло.
Совсем невмоготу стало.
Навыки проснулись неожиданно даже для самого Владимира, нога пошла вверх, обогнула сидящую на нём тяжесть и резким махом сбросила её с груди. Дальше строго, как на тренировке, прихватить руку, прижать её к себе и выгнуться корпусом, беря руку на излом. Темнота завыла, а тренер почувствовал, что ещё пару сантиметров прогиба — и сустав хрустнет, сейчас соперник должен застучать свободной рукой по ковру, и Владимир Ильич отпустит его. Всё, болевой приём. Иппон. Соперник сдался. Схватка закончена. Kикен гачи (победа из-за сдачи соперника). Соре мадэ — конец встречи. Но что-то пошло не так. Вместо стука по ковру или татами рука свободная попыталась «постучать» ему по лицу. Ох и напрасно соперник это затеял! Ну мазнул по лицу, чуть задев его, только при этом свою взятую на излом руку немного развернул, а ещё сбросил тряпку, которая прикрывала лицо Левина. Взору тренера предстала такая зверская рожа под причёской «воронье гнездо», что от неожиданности Владимир Ильич выгнулся сильнее, отстраняясь от рожи. Сустав хрустнул, и противник заорал что-то похожее на «банзай». Неуч. Нужно кричать: «Маита» («Я побеждён», «Я сдаюсь»). Потом дзюдока (борец дзюдо) просто завыл, а ещё через несколько завываний, на волчьи похожие, заскулил, как маленький щенок.
Что за хрень⁈ В Японию его бороться отвезли вместо больницы? Был там Левин на турнире по дзюдо в составе делегации со сборной юниоров. Вот тренер у японцев немного похож был на соперника, что крутился сейчас на… на покрытом соломой полу, подвывая и скуля. У японца на голове, как и у завывателя, тоже непонятное что-то было, торчащее жёсткими чёрными патлами во все стороны.
Татами странное. Вообще татами — это мат. Может, раньше и соломой набивали, но не сверху же её ещё и кидали. Там, кстати, размеры у мата прикольно звучат: 6 сяку 3 сун на 3 сяку 1 сун и 5 бу. Это почти два метра на почти метр. Выдумщики эти японцы. Так бы и говорили метр на два метра, а то «бу» да «сяку».
Какие-то, должно быть, народные соревнования тут проходят. Аутентично. И вот, оказывается, откуда пошло выражение «соломки подстелить». Это у японцев в древности вместо матов схватки по дзюдо проводили на соломе. Нищета.
Между тем соперник скулить перестал и стал орать. Да громко так — и бочком-бочком к двери ползёт. К двери? Додумать мысль не удалось. Дверь открылась внутрь помещения (дожо — место, зал для занятий дзюдо). Кто у них додумался до такого? Дверь наружу должна открываться в помещениях общественных. Куда пожарная инспекция смотрит? Взятку, небось, дали. Вот, пожалуйста! Дверь открылась прямо-таки резко, и соперник, к ней ползущий, сначала получил по башке нечёсаной, а потом и по «больной» руке. Хрясь. Бумс.
— А! Банзай!!! — как-то всё же не так. — Айлай!
Владимир Ильич, как и положено воспитанному человеку, при виде незнакомца, ввалившегося через дверь, встал — негоже гостя лёжа принимать. Рей (приветствие, церемониальный поклон), как положено, чётко обозначил. Дальше всё пошло наперекосяк, и уж точно не по плану. Гость, без сигнала «хаджиме» (начало схватки), прямо как Илья Муромец стал широко замахиваться правой ручищей, намереваясь поприветствовать Владимира Ильича дружеской затрещиной по морде лица. Тело само отреагировало. Всё же пятьдесят лет занятий самбо и дзюдо в один миг не пропьёшь — так и не пил же. Левин присел, пропуская удар над собой, чуть зашагнул за повернувшегося к нему боком гостя и красивую такую подсечку провёл. Даже захват не потребовался. Так классно товарищ подставился. Хрясь.
Муромец сначала лопатками врезался в пол, а после и головой. Кто его падать учил? А страховаться кто будет? Не научили гасить инерцию, а уже на соревнование отправили.
— А-а-а! Айлай!
Или всё же «банзай»? Теперь двое кричали. Гость недолго: он повернулся на бок и из этого неудобного положения заехал нечёсаному в пятачок. Без замаха. Умело так. Может, тут по боксу соревнования, а Владимир Ильич со своим дзюдо вылез?
На крики в дверной проём сунулись ещё две головы в модных, очевидно, здесь причёсках «я не один на сеновале кувыркался». Они подозрительно оглядели валяющихся и орущих на соломке гостя и соперника. Потом не менее подозрительно оглядели и Владимира Ильича.
— Ничего не делал. Просто зашёл. Мамой клянусь, — вспомнилась Левину сценка из фильма. — Обидно, ну.
— Кар кар мар кар!
Точно Япония, у них там язык рыкающий. А вот рожи европейские. Даже славянские. Овальные. Не скуластые, как у прочих европейцев. Русые волосы. Только у соперника воронье гнездо на голове чёрное, а не блондинистое.
— Ребята, мы где? Что тут происходит? Чего встали⁈ Отвечать! — чуть повысил голос Левин.
Надоели эти непонятки. И где сейчас Марьяна? Она же лежала рядом со скамейкой? Где он вообще⁈
— Кар кар! — и ребята, вытащив из-за поясов дубинки (ореховые, наверное), синхронно опять, как и головами вращали, сделали шаг к Левину.
Дело пахнет керосином. Если честно, то пахло мочой и потом и всякой другой вонью, но кто его знает, может, в Японии к керосину какие ароматизаторы добавляют. Едят же их соседи тайцы дуриан. Фрукт такой, серу содержащий, а потому всякими соединениями, серу включающими, пахнущий. Сероводородом, например. «Это может быть похоже на поедание тухлой селёдки с плесневым сыром над открытым канализационным люком», — так воспринимают дуриан европейцы. А местным нравится. А тут керосин ароматизировали мочой — ничем не хуже.
Владимир Ильич отступил на шаг, заодно и дожо оглядывая. Всё страньше, чем раньше. Это явно была тюремная камера. Грубые стены, сложенные из хреновенько обтёсанных камней, нары двухэтажные деревянные с двух сторон, и с верхних полок таращатся зрители — и все как один с «причёсками» на голове. Большая бадья в углу, из неё, поди, и несёт керосином ароматизированным. Пол весь соломой «застелен», но не больно густо, сквозь прорехи виден тот же камень. Уютно.
Двое из ларца одинаковых с лица сделали ещё шаг к Левину.
— Вы правила-то объясните⁉ Вадза-ари за какое действие, нужно ли при кока удерживать десять секунд соперника.
Не услышали.
Глава 2
Владимир Ильич
Событие третье
Тактику новые противники выбрали слабую. Они выстроились в колонну. В колонну по одному. Впереди оказался буши (воин) со свёрнутым носом и рассечённой губой: пластический хирург, что губу зашивал, явно был с глубочайшего похмелья — руки тряслись, и директор клиники его потом точно уволил, выплатив огромный штраф этому буши. Дубинки были немного похожи на бейсбольные. Чуть короче и потолще. Стоящий во главе колонны супротивник попытался ткнуть дубинкой в живот Владимиру Ильичу, но тот легко отпрыгнул назад. Нечёсаный блондинистый воин тогда размахнулся и попытался переломить Левину ключицу. Так себе получилось. Потолок низковат в этом дожо. Дубинка врезалась в него, деревянную труху высвобождая. Она и просыпалась, соблюдая закон всемирного тяготения, на блондина. Буши отвлёкся и получил плевок в лицо с верхних нар. Старый тренер недовольно поморщился — что за порядки у них тут в Японии, некрасиво себя зрители ведут. Ну да в чужой монастырь…
Оттерев плевок рукавом, первый в колонне блондин повторно замахнулся дубинкой. Левин второго плевка ждать не стал, он, чуть присев, поднырнул под руку с дубинкой и, взявшись за воротник куртки соперника, подвернулся и провёл замечательный бросок через плечо с колена. Уке (партнер, на которого направлено действие, атакуемый) красиво полетел головой вперёд и забурился под нижний ярус деревянных нар. Бумс! Это он там в каменную стену нечёсаной тыковкой бумкнулся.
— Юко (оценка броска, высокое техническое действие)! — привычно выкрикнул Владимир Ильич.
— Кар мар кар вар бар нар. Бла-бла кар, — зарычал второй в колонне и, так как был явно умнее первого, то дубинкой махать не стал, он стал изображать из себя Джеки Чана — ногами пинаться.
— Просил же правила объяснить, — недовольно буркнул Левин, снова отступая к нарам.
И тут Аматерасу решила за недозволенный приём наказать Джеки. Первый нечёсаный стал задом выбираться из-под нар и пятую свою точку прилично так отклячил. Бумс! — и при очередном замахе ногой партнёр впечатал ему прямо по… В междуножие попал.
— И-ии… Хрюк, — сказал ушибленный и полез назад под нары, бочком эдак.
— Кар мар вар. Соре мадэ (конец встречи), — прокомментировал Владимир Ильич
— Вар! Мар! — и, забыв про ноги и дубинку, второй буши, раскрыв объятия, бросился на Левина.
Ну, раз так можно, то Ильич и не стал новые сущности городить. Бамс — и его колено второй омлет организовало в этом дожо.
— И-ии… У-уу…
— Хики-ваки (ничья). Ребята давайте жить дружно⁈ — отпнул дубинку от ёрзающего по полу и разбрасывающего солому уке (противника) Владимир Ильич.
— Кар мар кар вар! — заорали головы с нар.
Радовались победе их борца. Явно за сокамерника же болели
Бумс. Это, расслабившись, Левин пропустил момент, когда первый из вошедших в камеру пришёл в себя, подобрал чью-то валяющуюся на полу дубинку и, подскочив к пенсионеру, врезал ему по кумполу. Искры сыпанули из глаз у Левина, да густо так, можно и солому подпалить тут. А потом темнота на него навалилась. Не чувствовал Ильич, как, свалив на пол молодецким ударом в висок, победитель стал пинать ногами его тушку, куда достанет. А потом к нему и очухавшиеся другие блондины присоединились. Остановил это буйство окрик из-за двери. В проеме на минуту показалась очередная лохматая голова, она ещё раз каркнула и, отвесив по завершающему пинку, троица нечёсаных блондинов, подобрав дубинки, вышла из камеры, а после с ужасным грохотом дверь за собой закрыла. На зрителей с потолка посыпалась труха, а за забранным решёткой большим окном на солнце наползли тучи, погружая опустевшее дожо в полутьму. На татами в полутьме этой лежал, свернувшись в позу эмбриона, Владимир Ильич Левин, не подавая ни малейших признаков сознания.
— Эй, колдун, ты зывой?
Кто-то потряс Левина за плечо. Хрен там.
Кто-то потряс Владимира Ильича за отпинанное плечо снова. Больно.
— Больно! Плешь тараканья! Аккуратнее нельзя⁈
— Зывой, блатцы. Зывой колдун, — радостно сообщил трогальщик, наплевав при этом в ухо Ильичу.
— Чего ему сделается? Колдун — он и есть колдун. А ты видал, Ерким, как он стражника под нары запустил, так и гвардейцы не могут. Колдовской приём.
— Может и колдовской, — бас ответившего был степенный, архиерею впору.
— Глупендяй, ты Кобрун, это у него случайно вышло.
— Ах ты, мышь волосатая! Сам ты жабчерица пупырчатая. Сам — глупендяй. А это точно колдовской приём, скажи ему, Ерким.
Поделиться книгой: