Помоги проекту - поделись книгой:
— Снимай.
— Зачем?
— Снимай, говорю. Руки поморозишь.
…Свирепый ветер толкал Василия в бок. Занемели руки в шерстяных носках. Камни, иногда срывавшиеся из-под ног, стремительно уносились в белую преисподнюю, рождая там грохочущие взрывы снежных лавин.
Только к вечеру разведчики добрались до вершины. Она оказалась куполообразным плато, на котором могли бы разместиться человек двадцать. Далеко внизу в серо-фиолетовой глубине плавали молочные облака.
— Кислое дело, — сказал Роман. — Тут можно просидеть неделю и ничего не увидеть… Устал?
— Малость есть.
— Ничего! Сейчас мы с тобой, друг, пещеру такую отроем — дворец!.. А вот к тому краю не подходи! Ступишь два шага — и прямым сообщением на тот свет. Понял?
Когда они отрыли пещеру, было уже совсем темно. Роман заложил вход двумя снежными кирпичами.
В эту ночь Василий спал тем мертвым сном, какой бывает только после тяжелой работы. На рассвете он проснулся от холода. Роман спал. Вася выбрался наружу. Густой туман мчался над снегами. Казалось, что огромная гора летела в бесконечном облаке, разрезая своей вершиной его невесомое тело…
— Туман? — спросил Долина, когда Вася вернулся в пещеру. — Я так и знал. Ну, может, к вечеру рассеется.
Целый день они просидели в пещере. Туман не уходил. Роман рассказывал какие-то альпинистские истории.
Наступила ночь. Разведчики дрожали от холода и сырости. Не спалось. Роман сидел согнувшись и что-то писал.
— Ты бы хоть свечку не жег зря, — проворчал Вася. — Что ты там пишешь? Секрет?
— Песню сочиняю, — серьезно сказал Долина.
— Песню? — удивился Вася. — Это что ж, про любовь у тебя песня? Супруге пошлешь?
— Почему супруге? Песни, брат, бывают всякие. Есть про любовь, а есть про войну. А эта про нас с тобой будет.
— Про меня и про тебя?
— Точно! — сказал Долина. — Про тебя и про меня.
— Ну-ка, прочти.
— Тут у меня малость не дописано. Начал я ее еще внизу…
Долина долго шелестел страницами записной книжки.
— Вот! — наконец сказал он, громко откашлялся и стал читать:
— Ну как?
— Здорово! — сказал Вася. — Просто здорово! Это когда мы с тобой в разведке были? Да?
— Ага… Крепко тогда нам с тобой досталось. Помнишь того рыжего с парабеллумом?
— Помню. С усами… Сверху, что ли, он на тебя прыгнул?
— Сверху. Если бы не ты — быть уже Роману Долине в бессрочном отпуску…
— А припев-то есть? — перевел разговор на другую тему Вася. — Или без припева?
— Нет, почему же, с припевом. Вот…
— Про пургу ты хорошо написал, — сказал Вася, — а вот про то, как враги бежали, малость подзагнул… Где ж это они от нас с тобой бежали?
— Не бежали — так побегут. Я ведь, знаешь, что задумал? Оставить эту песню здесь, на вершине.
— Ну и что?
— Уйдем мы с тобой вниз. А война-то когда-нибудь кончится? Немцев прогоним?
— Прогоним.
— Значит, будут они бежать?
— Будут, конечно!
— Молодец, Вася! Прямо философ!
— Ну ладно тебе обзываться-то!..
Было еще совсем темно, когда Роман и Вася вышли из пещеры, сложили небольшой тур из камней и спрятали туда гранату. Вместо запала в нее была вложена свернутая в трубочку записка о восхождении и текст, к которому за ночь Долина приписал новые слова:
Наступало утро, над горами повис морозный, ясный рассвет. Роман долго протирал бинокль, ругая все оптические заводы мира, потом замолчал.
— Вася, — шепотом сказал он. — Немцы.
По белой, покрытой свежим снегом долине Баксана тянулась длинная черная змея.
— Восемь километров, — прикинул Долина. — Перед ними взорванный мост… Мины… Мы успеем!
…Василий Николаевич плохо помнил, как они спускались вниз. Полтора часа продолжалась бешеная гонка. Они скатывались по снежным склонам, пробирались по леднику, цеплялись за ветки деревьев…
А когда выбежали на знакомую полянку и Вася упал на снег, бой был в самом разгаре.
Вася медленно поднялся. Горы качались перед ним, как качели. Самсонов лежал в сугробе за большим камнем и стрелял из ручного пулемета. Долина, припадая на одну ногу, перебегал от дерева к дереву. Вася вынул гранату и пополз к Самсонову…
Немцы отступили через час. Головной отряд прекратил атаки, решив, очевидно, дождаться подхода артиллерии. Самсонов собрал оставшихся в живых. Их оказалось всего восемь человек.
Решили уходить на другую сторону хребта, чтобы там на перевальной точке организовать оборону.
Сержант Роман Долина, раненный в ногу, к вечеру вывел отряд на перевал Хотю-Тау. Глубоко внизу, на дороге, рвались фашистские грузовики с боеприпасами…
Через день Долина был уже в госпитале. Вася остался на перевале. Потом началось наступление, панически бежали остатки дивизии «Эдельвейс»…
В 1944 году Вася получил письмо с Северного фронта от майора Цулукидзе, в котором сообщалось, что Роман Петрович Долина погиб в боях на реке Западная Лица.
…Василий Николаевич стоит в пустом коридоре вагона. В руке дрожит давно потухшая папироса. Альпинист с гитарой уже заснул. За окном вполнеба пылает багровый степной рассвет. По вагону прошел, потягиваясь, проводник.
— Не спится?
— Не спится, — сказал Василий Николаевич.
Люди идут по свету
Неважно, в туристском походе ты, в геологической партии, на вершину ли идешь зарабатывать очередной разряд или просто так шагаешь, потому что нет и не предвидится попутных машин. Главное — идти по земле, видеть людей, пожимать им руки, калякать о том о сем. И, может быть, вот тут-то и чиркается в промокшую прошлой ночью и оттого покоробленную записную книжку какая-то строчка песни. Скорее всего она при дальнейшем просеивании пропадет, отстанет от других строчек, так и не войдет в саму песню. Но именно она рождает песню, как прачка — гения.
Так и подбираются эти песни — от дорожных разговоров, от странных закатов, от неистребимого самолетного запаха, от шума сосен на речном берегу. Или вот от родника, где, по свидетельству поэта и ученого Дмитрия Сухарева, ее очень даже просто можно зачерпнуть…
А между тем человека никто не просит писать что-нибудь. Тем более песню. У него другие обязанности перед обществом. Он должен приложить все свои силы для того, чтобы найти в Заполярье уголь. Или так спроектировать дом, чтобы при землетрясении он не развалился. Или продвинуть на шаг вперед сложную термоядерную науку. Или произвести новым методом в штольне массовый взрыв. И написать об этом. Но не песню. Отчет написать. Тем не менее человек, которого приятель научил трем аккордам на гитаре в тональности ре-минор, считает нужным ко всем своим жизненным делам приписать и сочинение песен.
Зачем это ему нужно? Он что, хочет занять место в Союзе композиторов? Нет. Он что, хочет «выбиться в люди»? Нет, он уже выбился. И в неплохие люди. Может быть, у него много свободного времени? Смешно! У человека трехлетняя дочь, две общественные нагрузки, кооперативная квартира, четыреста знакомых (по статистике), интриги со столяром, который должен сделать стеллаж. Несмотря на это, человек решил за ближайшие полгода выучить польский язык. Кроме этого, на кухне лежит вот уже два месяца приготовленная к капитальному ремонту и оттого крупно затрудняющая семейную жизнь байдарка «Луч». И вот — на тебе — еще пишет песни!
Человек отлично помнит, как он вступил на этот скользкий путь. Это было давно, на первых курсах института. Стремительно познавался мир. Из-за горизонта, как дредноуты облаков, выплывали важные вопросы. Человек задумывался, глядя в костер. Человек учился петь. Со своими друзьями. И не просто петь — красиво чтобы было. На голоса.
И эта песня учила его больше, чем сто книг.
И эта песня учила его больше, чем сто семинаров.
В паровиках, которые ходили от Савеловского вокзала до станции Икша, человек пел «с наше покочуйте, с наше поночуйте…», и герои военных песен были ему братьями, словно он сам, а не его отец, прожил вместе с ними в землянке четыре военных года.
А про него самого песен не было. Ну, всякие там «Фай-дули-фай-дули-фай!» или «На кораблях матросы ходят хмуро» — это не в счет. А такие, которые, как говорили, адресовались ему лично, — эти как-то не пелись. И вот странно: человек решает сам написать песню. Нет, не песню, а песенку. Просто так. Для себя. И вдруг он узнает, что его песня понравилась друзьям. Вот это да! Вот это уж никак не ожидалось!
Но в большинстве своем песни умирали, так и не прижившись. Среди них было бесчисленное множество песен про глаза, отличавшиеся друг от друга лишь мастью: синие, черные, зеленые, «голубоватые слегка». Появился штамп. Песня о прелестях туризма: «Пусть дождь, снег, град, ветер, циклон, антициклон, цунами, торнадо — или другие метеорологические трудности — все равно мы пройдем этот маршрут». Или: «Как хорошо, что мы промокли». И опять бесконечный рефрен: «Пусть». Попадались песни и получше, но интересны они были для определенной группы людей, предположим, для второй группы первого курса. А четвертый курс, не говоря уже обо всем народе, на них не реагировал. Но среди этих наивных и часто совершенно беспомощных сочинений стали появляться песни, которые не умирали, которые вдруг сами по себе вспоминались, неведомыми путями ехали в другие города, перешагивали в другие институты. Они выжили в этом никем не организованном конкурсе, вошли в сердца людей прочно и надолго, ибо им перед этим пришлось выдержать конкуренцию с песнями, которые были хорошо оркестрованы, безупречно исполнены и переданы в эфир по всем правилам соответствующей техники.
Из слабого и ни к чему не обязывающего ручейка такая песня выросла в заметный поток. От ствола стали отрастать веточки: песня-размышление, диалог, монолог, рассказ, пейзаж. Из этой песни образовался новый жанр журналистики — песня-репортаж. И если сейчас можно подвести итог, то следует отметить, что, конечно, главное в этих песнях — слова, которые в большинстве случаев отвечают самым придирчивым требованиям песенной поэзии. Это и понятно. Большинство авторов подобных песен не имеют музыкального образования и, скажем прямо, менее талантливы в музыке, чем в стихах. Исключение, пожалуй, составляют три безусловно одаренных в музыкальном отношении автора — А. Якушева, Ю. Ким и Е. Клячкин. Кстати, это обстоятельство не раз отмечали и профессиональные композиторы.
И все же большинство этих песен не тяготеет к канонической форме, выбивается из ее догм и установок. Хорошо это или плохо — безапелляционно утверждать невозможно. Каждый раз это отдельный случай, который должен разбираться не по основному параграфу, а по дополнениям и сноскам к нему.
В этом явлении несколько раз пытались разобраться журналы «Молодой коммунист», «Октябрь». «Литературная газета» в прошлом году организовала большую дискуссию, но суть ее осталась весьма расплывчатой. Кроме того, газета начала эту дискуссию с письма некоего инженера, который критиковал слова одной альпинистской песни, выдавая ее за образец самодеятельных сочинений. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что слова эти действительно очень плохие — написаны профессиональным поэтом-песенником. Об этом газета почему-то умолчала.
Больше всех с этими песнями работает радиостанция «Юность», которая по-настоящему решила разобраться в этом явлении и оценить его.
Песни эти называют по-всякому. Самодеятельные. Студенческие. Туристские. Авторы их — «советские шансонье», барды, менестрели. Можно и еще что-нибудь придумать.
Но дело не в том, как их называть. Дело в песнях, которые говорят сами за себя, не нуждаясь в адвокатах. Дело в авторах, ибо они живут в гуще народа и в известном смысле сами являются его голосом. И черпают темы для песен в своей лаборатории, на своем заводе, на своем корабле или вот в роднике.
Легенда седого Эльбруса
Эльбрус повидал на своем веку многое. По-разному относился к смельчакам, покорявшим его вершины. Но то, что произошло в начале февраля 1943 года, удивило даже его.
Сейчас все это окрашено в синие цвета легенды, хотя случившееся 17 февраля 1943 года для истории просто факт. Да и для двадцати смельчаков тогда это было обыкновенным боевым заданием.
Но сегодня, когда написана главная летопись Великой Отечественной войны, когда расшифрованы в многотомных мемуарах детали каждого ее дня, мы знаем, что 17 февраля 1943 года вошло в историю войны днем крушения фашистской символики с высочайшей точки Европы — Эльбруса. И знаем, что только еще два подобных акта было совершено в войну — на Акрополе и рейхстаге. Но «эльбрусская эпопея» — это больше тысячи советских людей, спасенных от изуверств фашистов.
Однажды в Федеративной Республике Германии проводилась примечательная викторина для молодежи. Тема — минувшая война. Главный приз — автомобиль. Причем его можно было получить за ответ на один вопрос: «Кто и когда водрузил знамена рейха над Эльбрусом?»
Мы не надеемся выиграть западногерманский автомобиль, потому что ответим на этот вопрос, очевидно, не так, как хотелось бы устроителям викторины…
Итак, кто СНЯЛ знамена Третьего рейха с Эльбруса?
У них был приказ. И они должны были его выполнить. Любой ценой. А они не захотели ЛЮБОЙ. И, может, поэтому вошли в память людскую.
Жанр очерка предполагает известную долю авторского домысла. На сей раз его не будет. Только факты. Тем более что память сохранила Александру Игнатьевичу СИДОРЕНКО, заслуженному мастеру спорта, оператору студии «Союзспортфильм» почти все детали той драматической истории.
А. И. Сидоренко: Как раз накануне войны я был назначен начальником альпинистского лагеря «Рот-фронт». Вместе с мастерами спорта Г. Одноблюдовым и А. Малеиновым приехал на Кавказ. Но тут грянула война, и мы на базе лагерей с помощью военкоматов организовали пункты по подготовке допризывников. Снаряжение, продовольствие — все использовалось. Потом мы сами стали солдатами и занялись специальной переподготовкой горнострелковых частей, разведкой, разработкой операций в горах, которые мы знали как свои пять пальцев.
Июль — август 1942 года. Немцы в это время прорвали оборону где-то в районе Ростова. Танковые армии Клейста довольно быстро подошли к Главному Кавказскому хребту. Немцы рвались к грозненской и бакинской нефти: они бросали в наступление свои отборные части, в том числе альпийскую дивизию, которую комплектовали опытными спортсменами. Кстати говоря, Гротт, капитан, который руководил потом установкой немецких флагов на Эльбрусе, раньше участвовал в альпинистских восхождениях на Кавказе.
К нам, альпинистам, попавшим перед войной на Кавказ, примкнул Николай Моренец, парень из города Сумы, который перед войной был мобилизован в армию и служил в Пролетарской дивизии. При защите Москвы был ранен тяжело: вся спина в осколках, скрючены пальцы на левой руке. Пока что он был списан и числился военруком в Тырныаузе, в школе. Из этой школы пришел к нам и Гриша Двалишвили, паренек лет семнадцати. А ситуация была такая: надо выводить работников Тырныаузского молибденового комбината из-под удара врага. Потому что немцы уже подкатывались к Главному Кавказскому хребту, дорога через Нальчик отрезана. Единственный путь — через Главный Кавказский хребет.
Остановились мы на перевале Бечо. Это снежный перевал через Главный Кавказский хребет высотой в 3 тысячи 375 метров.
В первых числах августа, примерно 8-го или 10-го, большая колонна автомашин, в которые погрузили всех работников и их семьи, доехала до селения Тегенекли, километров тридцать выше по Баксанскому ущелью. Там была туристская база под таким же названием. Мы пересчитали людей. Оказалось больше тысячи. Причем были дети, матери с грудными младенцами. Для нас этот перевал не представлял такой сложности, потому что мы, альпинисты, знали и более сложные вещи, но для этих людей все было необычно, и опасно, и сложно. Например, такие вопросы задавались: может ли перейти через перевал человек, у которого астма? Представляете наше положение? Ну, нам ничего не оставалось, как ответить: может. А как детей переносить грудных? Вот тут уже сами изобрели такое снаряжение: простыней привязывали ребенка около груди, потому что надо, чтобы руки были свободными: нужно опираться на палку, держаться за какой-то канат, который мы подвешивали на трудных местах. Я вспоминаю: в группе была машинистка с одним легким, да и то туберкулезным.
Было в нашей первой группе примерно сто человек, из них около тридцати ребят: малышей от самого грудного возраста и лет до семи. Николай Моренец ходил вдоль колонны, подбадривал. Таким образом мы в несколько приемов одолевали трассу. То, что проходили туристы, например, за два часа, мы преодолевали за шесть, семь часов с остановками. Так мы подошли к первым снежникам и к леднику.
Перед ледником мы остановились, так как впереди была «куриная грудка», самый крутой взлет снежного гребня. Лед, а на нем снег, крутой, ну, градусов, может быть, под сорок. Это самое трудное место в переходе. И, как назло, несколько ишаков, завьюченных продовольствием, вдруг провалились в трещину. Как сумели успокоили людей.
И там матери, которые своих ребят до этого несли сами и не доверяли их, увидели, что здесь совсем опасно. И ребят переносили мы сами, в несколько приемов — одного ребенка, второго, третьего.
А эту машинистку, которая потеряла силы, пришлось тоже на себе перенести на «куриную грудку» — потом она несколько дней отсиживалась, приходила в себя.
В это время туда пришли наши передовые армейские части и уже устанавливали пулеметные гнезда: готовился второй эшелон обороны наших войск.
Ну, перевал был взят. Дальше довольно крутой спуск на юг. Весь снежный, переходящий в крутую тропу. А в это время разливаются горные ручьи. Но другого пути не было.
Поделиться книгой: