Помоги проекту - поделись книгой:
Галатин хорошо знал сына, он понял: тот не против приезда. Похоже, Антон в растерянности, в отчаянии, не знает, что делать, но не хочет в этом признаваться. Это — гордость мягкого человека, имеющего стержневое чувство собственного достоинства, Галатин и сам вел бы себя так же. Но сейчас не в Насте дело, а в Алисе. Галатин представил: Алиса живет где-то с чужим дядькой. Возможно, деду не разрешат даже приехать, повидаться. А ведь у него давно зрело в планах не просто приехать и повидаться, а переехать в Москву, продав квартиру, взяв с собой отца и сняв какое-нибудь недорогое жилье — на покупку квартиры в Москве денег не хватит. С одной целью — чаще видеть Алису, без которой для него нет теперь жизни, которую он любит так, как никого никогда не любил.
Через полчаса после разговора с Антоном он не сдержался, написал с телефона Насте:
«Дражайшая Настасья Филипповна, ничего не хотите рассказать?»
Получил ответ:
«Нет».
И тут же вопрос:
«Кто проболтался?»
«Неважно, я сам узнал. Рано или поздно это все равно стало бы известно», — написал Галатин. И тут же добавил:
«Если считаешь, что поступаешь правильно, зачем делать из этого секрет?»
«Никакого секрета, просто никого не касается. В том числе вас», — ответила Настя.
Через секунду добавила:
«Извините».
В этом извинении почудилось что-то ехидное. Дескать, не уважаю, но соблюдаю правила хорошего тона.
«Очень касается! — написал Галатин, не скрывая раздражения. — Антон мой сын, а Алиса моя внучка».
«С Алисой разрешу видеться», — Настя тут же сообразила, что больше всего волнует Галатина.
«Благодарствую!» — саркастически написал Галатин.
Но тут же ему стало очень худо, даже закололо сердце, которое сроду до этого не болело. И Галатин малодушно написал:
«Мы можем хотя бы пообщаться на эту тему? Не письменно? Я позвоню?»
«Смысл? Все решено».
«Тобой? Ты решаешь за всех?»
«Да».
Это «да» было — как приговор. Нет, хуже, пренебрежительней, как — отвали, старче, тебя не принимают всерьез и не собираются перед тобой оправдываться.
Галатин тут же хотел купить билет через интернет, через сервис РЖД, не вышло, через другие сервисы тоже. Поэтому он и поехал утром на вокзал. А вчера позвонил Нине, предупредил, что утром зайдет поговорить о важном деле. Он собирался попросить ее побыть с дедом, потому что Руслана Ильича оставлять одного опасно. Может включить газ и забыть его зажечь. Может выйти на улицу и заблудиться. Без присмотра ему никак нельзя. Нина, конечно, будет недовольна, придется уговаривать. И вот сейчас, после неудачи на вокзале, он позвонил ей, она сказала, что не дома, будет к одиннадцати. Оговорилась:
— Там Гера, но он занят, поэтому раньше не приходи, ладно?
— Ладно.
Галатин шел от вокзала домой пешком — всего-то пятнадцать минут. Несмотря на рабочий день, город казался пустым. Витрины многих магазинов были украшены гирляндами, стояли искусственные елочки, Снегурочка-манекен, наряженная в голубую шубку и белую шапку, казалась живой из-за окружающего безлюдья — хоть что-то антропоморфное.
Он обдумывал положение. Да, билет не взял, но что-нибудь придумает. Сложнее с деньгами. У Галатина появилась идея раздобыть полмиллиона. Четыреста тысяч на покрытие долга Антона и сто тысяч на дорогу, на подарки Алисе и прочие дела, включая непредвиденные обстоятельства. Идея хорошая, но — у кого занять? Коллеги-педагоги и коллеги-музыканты сами бедствуют, богатых бизнесменов у Галатина в друзьях нет. Гера, друг Нины, вроде неплохо зарабатывает, попробовать попросить у него? Неудобно, но надо. Попросить через Нину. Это тоже неловко, но не привыкать — ему с родной дочерью давно уже непросто общаться, и не поймешь, кто в этом виноват, она или он. Или оба.
4
В детстве Нина была такой же обожаемой, как сейчас Алиса. Сына Галатин тоже любил, но спокойнее, дочери же отдавал все свободное время, покупал ей книги, игры, и до восьми-девяти лет Нина благодарно отзывалась на отцовскую дружбу. А потом охладела. Книжкам не особо радовалась, в совместные игры играла неохотно. Семье тогда повезло, они сменяли с доплатой свою двухкомнатную квартиру в пятиэтажке аж на четырехкомнатную в старом доме, в центре, рядом с родителями Галатина. Каждый заимел свою комнату, в том числе и Нина, вот там, в своей комнате, она и пропала, появляясь в общем пространстве редко и наскоро. Галатин и жена не могли понять, что происходит. Переходный возраст? — рановато. А что тогда?
— Склад характера, — сказала Женя. — Моя мама тоже такая была. Всю жизнь одна, без мужа, без подруг, сидела в библиотеке своей, а вечерами дома, и никуда не вытащишь.
— Наверно, — соглашался Галатин, скучая о прежней Нине, но понимая, что ее не вернешь.
Родители ждали, в чем проявятся интересы дочери, — они ни в чем не проявились. После школы не захотела больше учиться, лениво бездельничала, валяясь у себя в комнате, слушала музыку — все подряд, смотрела телевизор — тоже все подряд, часами говорила с кем-то по телефону. Вечерами уходила, возвращалась поздно, брала на кухне еду и уходила с нею к себе в комнату, чтобы избежать общения с родителями. Своя загадочная жизнь. Потом устроилась официанткой в ресторан. Потом — продавщицей в небольшой обувной магазин. После этого ее посадили в табачный киоск в торговом центре, где ей понравился график — день с утра до вечера на работе, день дома. В свободный день долго спала, потом уходила и где-то пропадала до позднего вечера, до ночи, иногда и до утра. И так себя вела, так, вернее, себя поставила, что отец и мать стеснялись спросить, где и с кем она была. Попробовали все же выяснить с наивозможнейшей деликатностью, Нина сказала:
— Не курю, не колюсь, не нюхаю, не выпиваю, беременеть не собираюсь. В чем претензии? Остальное — моя жизнь, хорошо? Будет повод — будем говорить, нет повода — нет разговора. Спасибо за внимание.
Однажды Галатин, зачем-то зайдя в комнату дочери, когда та была в ванной, увидел включенный компьютер, машинально нажал на клавишу и увидел страницу переписки. Это была одна из социальных сетей, которые в ту пору начинали развиваться во всю мощь и ширь. Нина переписывалась с кем-то по имени Кей. А себя назвала почему-то на грузинский манер — Нино. Оглянувшись на дверь, Галатин быстро просмотрел страницу.
КЕЙ есьли у тебя претэнзии я готов
НИНО мог бы догадатся
КЕЙ о чем
НИНО я сто раз обьясняла
КЕЙ смотря про что
НИНО ты знаешь
КЕЙ нет
НИНО тогда какой смысл????
КЕЙ чтото предъяви и я отвечу
НИНО уверен?
КЕЙ я всегда уверен
НИНО ты мне это сказал вчера и хочеш сказать что ты уже забыл?????? не верю!!!!!!
КЕЙ мало что я говорил
НИНО то есть ты не отвечаешь за свои слова??????
КЕЙ я всегда отвечаю
НИНО тогда ответь
КЕЙ смотря что ты имееш ввиду
НИНО ты знаешь
КЕЙ беспонятия
НИНО тогда НЕОЧЕМ говорить
КЕЙ есьли хочеш сказать что у нас все я пойму
НИНО я этого не говорила!!!!! а ты какраз намекал что это так причем с моей стороны что вообще подлость!!!!!!!!!!
КЕЙ я тебе вобще ничего не говорил
НИНО а я и не сказала что мне с этого и надо было начать что ты не мне сказал а сам знаешь кому!!! и это у меня не умищаеться в голове как это можно это предательство так и знай
КЕЙ переведи на руский
НИНО если не понял то совсем тупой
КЕЙ будеш со мной так говорить я вобще не буду говорить
НИНО успокоились ладно?
КЕЙ мне надо оторватся по работе я скоро
НИНО я тоже у меня тут дела стукнусь через полчаса
НИНО иду в душ а ты помечтай
НИНО уже ушел?
НИНО ладно тебе же хуже
Галатин выскользнул из комнаты с чувством, будто что-то украл. Сидел в кухне, пил чай, не желая чая, — чтобы чем-то себя занять. Ему казалось, что в словах дочери видятся до обидного ясно ее пустота и мелкость, он чувствовал разочарование и этого разочарования стыдился: мы должны любить детей такими, какие они выросли, тем паче, что мы их и растили. Он хотел смириться и успокоиться, но не мог смириться и успокоиться.
Вошла в кухню после душа Нина — тоже попить чаю. Присела к столу. Галатин опасался глянуть на нее — вдруг догадается. Но дочь, съев печеньку, ушла с кружкой чая к себе. Как обычно.
После этого что-то окончательно оборвалось, Галатин прекратил попытки понять дочь, сблизиться с нею.
Нина стала ему неинтересна, и с этим уже ничего не поделаешь.
Осталось лишь родственное, кровное, привычное.
Потом умерла Женя, потом мама, отец стал плох головой, Галатин взял его к себе, а отцовскую двухкомнатную квартирку Нина выпросила себе, они стали видеться совсем редко. А потом появилась Настя, а вскоре и Алиса, новая любовь Галатина. Жили дружно, отец с сыном своими руками переоборудовали квартиру, соорудив два санузла и из черного хода сделав для Галатина отдельный вход, но сохранив и дверь меж его комнатой и остальными. И вместе, и отдельно, всем удобно, всем хорошо. Потом, когда Настя и Антон приняли решение перебраться в Москву, пришлось продать эту замечательную квартиру, чтобы дать им денег на обустройство, Галатин с отцом вернулись в родовое двухкомнатное гнездо, а Нина снимала квартиру или жила то у одного, то у другого бойфренда.
Полтора года назад у нее появился Гера Кружкин, человек неопределенных занятий, очень небедный. По предположению Галатина — авантюрист. Нина на вопрос о профессии и занятиях Кружкина, ответила коротко:
— Коучинг.
Галатин человек современный и нахватанный, все эти новые слова знает. Уточнил:
— И чему учит?
— Общению.
— Область неизведанная, загадочная, — иронично одобрил Галатин.
Утешительно, что Гера красавицу Нину ценит, балует подарками, летали вместе отдыхать на лазурные берега, недавно купил ей машину. А себе купил квартиру в хорошем малоэтажном доме на улице Мичурина, в пяти минутах от дома Галатина, и Галатин мог бы заходить хоть каждый день, но не очень-то приглашали, да не очень-то и хотелось. Поэтому он общался с Герой всего раза три или четыре, и то мимоходом. Себя перед собой оправдывал так: позавчера у Нины были какой-то Виктор, вчера какой-то Прохор, сегодня Гера, завтра будет кто-то другой, лучше ни к кому не привыкать. Ни какого-то Виктора, ни какого-то Прохора, ни Геру Галатин не видел отцами будущих детей Нины. По правде сказать, не очень расстраивался — не был уверен, что ему хватит душевных сил еще на одного внука или внучку помимо Алисы. Никого он так, как ее, уже не полюбит. А если вдруг полюбит, то получится по отношению к Алисе небольшое предательство, а на переживание предательства у Галатина тоже нет сил. Заметим тут не совсем к месту, чтобы не забыть: жизнерадостная подлость — штука нелегкая, она требует соответствующего здоровья и энергии.
До встречи с дочерью оставалось время, и Галатин заглянул домой, посмотреть, как отец.
Руслан Ильич завтракал: ел из кастрюльки макароны.
— Разогрел бы, — сказал Галатин.
— Нам, татарам, все равно, — ответил отец обычной поговоркой.
— Кефир пил?
— Пил.
На подоконнике стояла чашка, накрытая пластиковой крышкой. Галатин налил туда кефира утром, чтобы тот был комнатной температуры. Он поднял крышку: кефир не тронут. Поставил чашку перед отцом.
— Еще, что ли? — спросил отец.
— Тот самый. Не пил ты.
— Разве? А казалось, что пил. Вот память. Выпью, ладно. Как там погода?
— Зима.
— Холодно?
— Нормально.
Глаза человека в старости выцветают не цветом, а смыслом. Мы ведь даже не замечаем, как постоянно что-то обдумываем — и когда едим, и когда просто идем по улице, и когда чистим зубы, довольно туповато, надо признать, глядя в зеркало. Мозги ворочаются, совершается какой-то процесс, он отражается в глазах. А с возрастом процесс ослабевает, ничего не отражается, и это грустно видеть. Особенно у отца, остроумного красавца, короля пошивочного цеха, инженера-технолога, который ходил меж вздыхающих взглядов двух десятков швей, как капитан Грей, ожидающий, когда наконец сошьют алые паруса, хотя шили на этой фабрике трусы и майки для армии, милиции, больниц и тюрем. Внешне отец был очень похож на пианиста Вана Клиберна, кумира советского народа конца пятидесятых, волосы такие же кудрявые, только потемнее (от них давно ничего не осталось), выделялся в любом обществе, да еще умел и вести себя киношным аристократом. Мама была внешне попроще, советская женщина с обложки журнала «Работница», многие были уверены, что при такой жене муж обязательно погуливает, но нет, Руслан Ильич знал только работу и дом, жену ровно и преданно любил, уважая ее спокойный, тихий ум и ровную доброту, к рассказам друзей об амурных победах относился с брезгливым недоумением. Выписывал и прочитывал от первой до последней страницы журналы «Вокруг света», «Знание — сила», «Наука и жизнь», коллекционировал джазовые пластинки, сконструировал стереосистему с хорошим усилителем, любительски играл увлекался игрой на классической гитаре, никогда при этом не аккомпанировал застольным песням и не играл для гостей; он и выучил сына играть, а потом себя за это корил, огорчался, что Василий пошел не по технической части, стал музыкантом. Рок-музыку не принимал. Однажды Василий попросил отца послушать «Иисус Христос — суперзвезда», ему дали две катушки на день — переписать. Тот внимательно прослушал и сказал: «Местами неплохо, но это же эстрада». (Слова «попса» тогда еще не было). Василий был не согласен, но спорить не стал.
После смерти жены Руслан Ильич за полгода высох телом и умом, стал похож на благородно безумного Дон Кихота из старинного фильма — в исполнении актера Черкасова. Впрочем, это кино, а на самом деле ничего благородного в безумии нет. Есть жуткое ощущение, что человек, физически оставаясь здесь, с каждым днем все больше уходит, опускаясь в небытие. Потому старость и называют глубокой, а не высокой, язык умнее ума и знает, что впереди не высь, а глубь.
И вот отец ест макароны, и все усилия разума потрачены на то, чтобы подцепить очередную толстую макаронину и не промахнуться мимо рта, а глаза — пустые, далекие от всего, в том числе от себя.
— Ладно, пойду, — сказал Галатин.
Отец вздрогнул и обернулся.
— Это ты? Когда пришел-то?
— Неважно. По делам мне надо. Пойду.
— Надо, так иди.
— Выпей кефир.
— Я уже пил.
— Вот он.
— Ох ты… А я думал…
— Пей при мне.
— Да выпью.
— Пей сейчас.
Отец послушно берет чашку, выпивает кефир, вытирает рукавом губы.
— Молодец, — хвалит Галатин. — Не мой, я сам потом вымою. Пойду.
— Как погода там?
— Зима.
— Холодно?
— Нормально.
— Ты одевайся потеплее.
— Хорошо.
— А я уж пока не пойду.
— Не ходи, холодно.
— Не пойду. Сильно холодно?
— Мороз.
— Тогда не пойду. Если бы оттепель, я бы пошел. А так — чего уши морозить?
— И я о том же.
— Когда тепло, я разве буду дома сидеть? А в холод даром не надо.
— Хорошо.
— Когда будешь-то?
— Скоро.
— Ну, иди. Может, мне тоже сходить? У дома погуляю.
— Нет, холодно. И гололед.
— Тогда не пойду. Чего я там буду в мороз делать?
— И я о том же. Не скучай.
— Мне не скучно. Поем сейчас и лягу.
— Давай, пока.
Поделиться книгой: