Помоги проекту - поделись книгой:
— …А теперь хочу, чтобы вокруг меня был город, извозчики, тротуары, окна, мостовые, живые и целые люди. Цивилизация! Я теперь хочу, видишь ли, не в пруду мыться, а лежать в медной ванне. Бриться у цирюльника, а не у денщика. И вообще — бриться каждый день. Каждый день менять рубаху. Есть досыта. Носить чистое исподнее.
— Ну, эту подробность мог бы и опустить.
— Ах, но как же объяснить, что такое война, тому, кто на ней не был? Прежде всего, это ужасные неудобства каждый день.
— Смотри это кому-нибудь здесь не ляпни, — быстро предупредил старший брат.
Мурин удивленно посмотрел.
— Упирай на героическое, — посоветовал брат. — Все жаждут услышать про подвиги. Что-нибудь на древнеримский манер лучше всего. Слышал, как про Раевского рассказывают? Обнимемся, сыны мои, победим вместе или вместе умрем за родину.
— Но ведь это неправда! Сам генерал Раевский говорит, что это неправда! И сыновей его там даже не было, когда бой на мосту начался. Они в лесу грибы собирали.
— Раевский сам так говорит?
— Конечно. Он же честный человек. Зачем ему патриотические сказки?
— Он неумный человек, в таком случае. Не будем о нем спорить. Я с тобой полностью согласен. Но речь сейчас о петербургском свете, а здесь уж, прошу, доверься мне.
Мурин подтянул к себе трость и покраснел.
— Что такое? — заметил заминку брат, обладавший, как все искусные дипломаты, чуткой наблюдательностью.
— Ты поэтому советуешь мне ехать в деревню? Чтобы я чего тут не ляпнул? И не выставил тебя в смешном виде или похуже?
Старший Мурин закатил глаза, точно ему было за двадцать, а брату четырнадцать:
— Боже мой. Нет. Конечно! Нет! Мне просто кажется, что, будь я на твоем месте, мне бы какое-то время не хотелось видеть так называемых светских людей, особенно светских дам.
Младший нахмурился. Старший потянулся и положил руку брату на колено:
— Милый. Я тебе верю, что война — это ад.
— Я такого не говорил!
— Я говорю: я не могу и половины представить того, что ты повидал и пережил за эти несколько месяцев. Но понимаю только, что ты побывал в преисподней. Теперь тебе предстоит вернуться к живым. В грешный мир. И делать это следует постепенно. Советую уехать в деревню, пусть будет что-то вроде чистилища, перехода. Не стоит вот так сразу — бултых! — бросаться
Они помолчали. Сизый дым, медленно клубясь, таял.
— Я согласен, — выдавил Мурин.
Старший похлопал одобрительно, а потом убрал руку с его колена:
— Чудно. Об комфорте не беспокойся. Позволь мне самому распорядиться, чтобы тебя устроили в дорогу с комфортом. У меня отличная английская коляска, не качает. Возьмешь ее. Провизию уложим самую элегантную. У меня есть раскладная резиновая ванна, возьми ее, будешь и в деревне ванны брать. Выедешь затемно, в пути прекрасно выспишься. Проснуться толком не успеешь — а уже в Муринке, в родном гнезде.
Младший Мурин дернул себя за ус и притопнул здоровой ногой:
— Да нет же! Спасибо тебе. Но… Я это вижу иначе. Я с тобой действительно согласен: в главном. Я все понял. Ты, конечно, прав. Болтать здесь лишнее не буду. Не беспокойся. Но частности, позволь, решу за себя сам.
— Милый, ведь я желаю тебе добра…
Мурин попробовал улыбнуться беззаботно:
— Что ты, что ты. Никогда не сомневался в твоей доброте ко мне! Спасибо за заботу. Ты прав, конечно. Конечно, прав. Я правда — понял, понял.
— А я решительно не понимаю, почему ты готов действовать себе во вред. Тащиться после ранения в Петербург! Угробить отпуск. Рисковать здоровьем. Что, если ты никогда не восстановишься? Наш ужасный климат доконает и здорового. Тем более уже осень. Сырость, холод. А будет и зима… Ради чего? Таскаться по гостиным? Смотреть на эти лицемерные морды? Слушать ахинею дам? Зевать над картами? Не танцевать же ты сюда приехал?
— Ну. Не все дамы несут ахинею.
Вдруг старший Мурин всплеснул холеными руками. Уронил папиросу:
— Боже мой! — воскликнул он. — Только не это.
Но младший брат отвел взгляд.
— Ты же говорил, между вами все навсегда кончено…
Но по пристыженному лицу Матвея понял, что попал в точку, и схватился за голову (как не хватался даже тогда, когда ему показывали дефицит годового бюджета российского государства):
— Опять… Ты здесь из-за нее. Из-за этой чудовищной женщины. Из-за нее? Отвечай!
Матвей Мурин решительно замотал головой:
— Нет-нет. — Он вздохнул, и голос его дрогнул: — Между нами действительно все кончено. Просто…
— Так кончено или нет?
— Ну. Она вовсе не такое уж чудовище, каким ты ее рисуешь.
— Ты намерен с ней встретиться?
— Пожалуйста, не будь таким категоричным.
— Да или нет?
— Я сам не знаю.
— Она опять тобой крутит! — в голосе Ипполита была злоба. — Эта женщина! Наглая, расчетливая женщина без совести и стыда.
Он вскочил из кресла. Матвей тоже подался было, да пришлось искать трость, упираться, нога послушалась не сразу. Ипполит кинулся на помощь. Матвей перехватил его руку, заглянул в лицо:
— Пожалуйста, не будь к ней так суров. Ее все не понимают. Она вовсе не расчетливая. Она страстная и, в сущности, наивная. Она рождена для воли, для жизни чувств. А не для светских условностей.
Лоб брата разгладился. Матвею показалось, что слова его оказали действие. Он ошибся. «Но ничего, — слушал его и думал о своем Ипполит. — Я найду этой стерве укорот». Он почувствовал холодную решимость опытного шахматного игрока. Он был уверен в своей победе. Это, а вовсе не слова Матвея, смягчило его. Он похлопал брата по плечу:
— Как скажешь. Как скажешь. Тебе видней.
Ипполит решил защитить брата любой ценой.
Матвей Мурин долго сидел перед бюро с пером. Лист бумаги пугал его. Казался снежной степью. Записка княгини Звездич лежала поодаль, на самом краю стола. От нее слабо пахло духами. В ней было всего четыре слова: «Мне сказали, вы в Петербурге». Пять — считая предлог. Шесть — считая букву Н вместо подписи: о Нина, Нина… Матвей в муках сочинял ответ. Присутствие княжеского лакея за спиной нервировало его. Он бы с радостью услал его. Но княгиня велела лакею вернуться либо с ответом, либо со словами, что ответа не будет. Лакей был рослый, нарядный и неприятно напоминал о муже прекрасной Нины — князе Звездиче, молодом толстяке, на деньги которого Нина была окружена роскошью.
Матвей почесал пером лоб. Наконец решился. «Графиня Вера сегодня вечером устроила ужин с картами». Семь слов. Восемь, считая предлог. Это важно или нет? Он вымарал «с картами» и «вечером», чтобы приблизиться к эталону отношений, заданному Ниной, сложил записку, отдал лакею и только потом вспомнил, что забыл подписать. Ладно. Пусть Нина сама придумывает, что это могло бы значить. Пора было завивать волосы.
Когда Мурин — завитой, напомаженный, одетый и даже надушенный — подъехал к особняку графини Веры на Миллионной, было уже темно и сыпался дождик. К карете тут же подскочил лакей с зонтом: чтобы гость не испортил прическу и усы, пока войдет под козырек подъезда.
Мурин благополучно выбрался. Преодолел крыльцо. Вошел в распахнутые двери, скинул плащ. При виде беломраморной лестницы у него заныло под ложечкой: одолеть ее казалось таким же невозможным, как взойти на ледяную гору. В зеркалах повторялись фигуры лакеев, гостей. На верхней площадке дамы поправляли цветы и украшения, прежде чем пройти в гостиную. Хозяйка дома, графиня Вера, была там же и встречала прибывших. Она сразу заметила и Мурина внизу, и его заминку. Сам Матвей Мурин был для нее безвреден. Но графиня Вера до паралича боялась его брата Ипполита: он мог здорово осложнить жизнь ее мужу в министерстве иностранных дел, что в свою очередь сказалось бы на светском статусе самой графини. Вера тут же подозвала наиболее доверенного лакея, указала подбородком на Мурина и строгим шепотом приказала проявить тактичность.
Мурин едва успел поставить ногу на первую ступеньку, как лакей уже ласково вынул у него из руки трость, забрал себе. Незаметно приобнял его, крепко прижался ляжкой и повлек вверх. Со стороны все выглядело так, точно лакей просто помогает нести трость. Графиня Вера встретила Матвея Мурина сияющей улыбкой, лакей учтиво исчез.
— Добрий вьечер, — заговорила графиня по-русски, очень изумив Мурина, при этом слово «Петербург» она произнесла грассируя, на французский манер, и слегка споткнулась о русские согласные. — Pétersbourg привест… тс… вует наших славних ге´оев.
На этом ее словарный запас кончился. Недостаток слов графиня возмещала улыбками и жестами. Мурин не стал ее мучить, поцеловал руку и прошел в гостиную. А графиня Вера принялась тревожно высматривать следующего приглашенного калеку: кавалергардского корнета Прошина. Как и Мурин, он прибыл в отпуск из действующей армии.
Мурин так давно не видел нарядных дам, что, когда он вошел в гостиную, все они сперва показались ему одинаковыми. На всех были длинные платья. На всех были розы. У всех были локоны. На всех — отражая свет свечей — сверкали алмазные диадемы, серьги, ожерелья. Темнели фраки мужчин. Гости уже разбивались на группки, беседуя. Гостиная была наполнена уютным журчанием разговоров. Лакеи с бокалами на подносах лавировали между гостями так ловко, что казались невидимыми. Мурин увидел княгиню Звездич по сиянию, которое исходило от нее, и дело было отнюдь не в бриллиантах. Ее кожа была такой белой, ресницы, брови и кудри — такими черными, а черты лица такими отчетливыми, что остальные дамы рядом с ней сразу тускнели, казались какими-то блеклыми, клеклыми, какими-то недопеченными. Нина — сияла. Мурин видел, что с ней разговаривает его брат Ипполит, сердце его ёкнуло от недоброго предчувствия: «Какие у этих двоих могут быть разговоры?» Но тут Нина и Ипполит заулыбались, а Ипполит даже и засмеялся. Поцеловал Нине руку. Мимо Мурина прошел лакей, обходительно качнул в его сторону подносом. Мурин отрицательно повел глазами. А когда лакей отчалил, Ипполита рядом с Ниной уже не было. Мурин похромал к ней, но так, чтобы истинная цель маневра не бросалась в глаза остальным.
— Ба! Мурин! — наперерез бросился к нему господин с русыми бакенбардами. Это был известный распорядитель балов Николушка Веригин, брат всем известной баронессы. Николушка на ходу снял с подноса два бокала, один протянул Мурину:
— Выпьем.
И не дал Мурину и рта раскрыть:
— …Господа, господа! — закричал он тем голосом, которым привык объявлять фигуры мазурки.
При звуках его голоса, как лошади при звуках полковой трубы, все привычно обернулись. Мурин не знал, куда провалиться. Он глядел поверх голов, но кожей чувствовал взгляды, и особенно взгляд Нины, от которого начал краснеть. Шелест разговоров стих.
— Господа, — глаза Николушки влажно заблестели. — Выпьем за славу русского оружия!
По-русски Николушка говорил хорошо и чисто, в детстве он много времени проводил в подмосковном имении, в мирное время оно давало тысяч двадцать чистыми в год, но теперь, как говорили, от него остались головешки: там стояли французские канониры. От этого Николушка сейчас был неподдельно взволнован. Его ненависть к французам дышала вполне искренним жаром, тост обрел некоторую кровожадность:
— Недалек тот час, когда неприятель унесет ноги с русской земли. Конечно, кроме ног, оторванных русскими ядрами и отрубленных нашими доблестными воинами. За тебя, друг Мурин!
Мурин решительно не помнил, когда это он с Николушкой настолько подружился, что перешел на ты. Но поднял бокал. Шампанское приятно холодило руку. Нина на другом конце гостиной тоже подняла бокал, опустив глаза. Мурин отпил глоток.
— Ура! — негромко грянуло в гостиной.
Вечер занялся. Каждый и каждая спешили подойти к «нашему герою». Тряхнуть его руку. Протянуть ему руку. Сказать что-нибудь на ломаном русском. То и дело порхало слово «отечество». Графиня Вера наблюдала все это, стоя у двери. Она была довольна.
Как раз пили за государя, когда об ее бокал стукнула своим графиня Ксения. Но не отошла. В глазах графини Ксении блеснул кошачий огонь:
— Многие наши барышни и дамы в восторге от раненых героев. Один лишь вид мундира иным кружит головы. Интересно, княгиня Звездич из их числа?
Графиня Вера обернулась:
— Не может быть!
— Понаблюдайте сами.
Обе несколько мгновений смотрели, как княгиня Звездич и Мурин словно двигаются по непересекающимся орбитам. Как только Мурин подходил к одной группе гостей, княгиня Звездич тотчас от нее откалывалась и устремлялась к другой, и через несколько реплик Мурин снова устремлялся за ней.
— Однако.
Обе дамы пришли к одному и тому же мнению. Выражение лица Мурина не оставляло сомнений.
— А мы удивлялись, зачем он притащился. Ищите женщину.
— Что ж, кажется, вечер обещает быть куда интереснее, чем я полагала.
— Князь Звездич, между нами говоря, такой простак. Никогда не видел, что творилось у него под самым носом.
— С тех пор он заказал себе очки.
Словно услышав ее, толстый князь Звездич и в самом деле вынул очки из замшевого футлярчика, приладил их на нос и зацепил за уши дужки.
Глаза обеих дам заблестели предвкушением. Но тут улыбка графини Веры несколько замерзла. Поодаль она заметила неладное. Если Мурин больше не внушал ей опасений, то другой славный герой отечества — корнет Прошин — их, наоборот, усиливал. Он не беседовал, не рассказывал о подвигах, не клялся уже завтра прогнать каналий французов с русской земли, не флиртовал. Он отбился от стада. Преградил дорогу лакею с подносом. И споро опрокидывал в глотку бокал за бокалом, стукая пустые обратно. Диспозиция полных и пустых бокалов на подносе быстро менялась. А цвет лица корнета становился все оживленнее.
Графиня Вера быстро шепнула подруге: «Попудрю нос, не спускай с княгини Звездич глаз, милочка, я хочу знать все» — и поспешила, но не прямо, а как бы по дуге, не сводя глаз с проблемы и примериваясь к ее решению.
Княгиня Вера видела, как к Прошину подошел граф Курский с бокалом в руке и о чем-то заговорил. Но Прошин махнул в глотку свой, стукнул его лакею на поднос и устремил взгляд на Мурина. «О, мундир! Наконец-то!» — донеслось до ушей княгини. Мурин обернулся. Граф Курский, что-то бубня, пошел следом за Прошиным. Прошин его не слушал, он подмигнул Мурину. Затем выхватил из руки графа Курского его собственный, полный бокал и отсалютовал им:
— Пр-ривет, бр-р-раток!
Получилось слишком зычно (у стоявших рядом улыбки не погасли, но плечи напряглись — это не ускользнуло от взгляда опытной хозяйки), Прошин покачнулся, взмахнул бокалом так, что плеснуло на пол, и, запрокинув голову, метнул все содержимое себе в рот. В глазах его мелькнули бесы. «Сейчас хватит бокалом об пол», — ужаснулась графиня Вера. Но тут небеса, видимо, решили вознаградить ее. Появился дворецкий. Стукнул жезлом и пробасил:
— Кушать подано.
Лакеи отворили двери. Нарядная толпа заструилась к накрытому столу, корнета Прошина смахнуло, затянуло и унесло потоком.
Только граф Курский двинулся против течения — к руке хозяйки и учтиво ее облобызал. Убедившись, что оба славных воина далеко и их чувства не могут быть оскорблены, он и она перешли на более привычный французский:
— Прошу меня извинить, дорогая графиня.
— Как, граф? Уходите? Не останетесь на ужин и вист? Я думала, уж карты вы не пропустите.
— Как от сердца отрываю, поверьте. Но обстоятельства неодолимой силы.
Граф Курский состроил гримасу: мол, вы и я понимаем. И хотя графиня Вера ничего не поняла, она игриво шлепнула графа Курского веером по рукаву:
— В этот раз прощаю. Но уж в последний!
Граф ответил поклоном. Мимо прохромал Мурин — он отстал от всех. Графиня приветливо и фамильярно продела свою руку под его:
— Дорогой Мурин…
Но тут русские слова у нее опять закончились. И она виновато добавила по-французски:
— Окажите мне такую честь.
Поделиться книгой: