Помоги проекту - поделись книгой:
После того, как Нефрет удалилась, Хелен повернулась ко мне, приподняв брови.
– Моя дорогая Амелия, – произнесла она. – Что ты наделала?
– Только то, что требовали христианское милосердие и правила благопристойности, – ощетинилась я. – В чём ты обвиняешь её? Она умна и старается угодить...
– Моя дорогая, банты и оборки ей не помогут. Наряди её в лохмотья – и она всё равно останется экзотической райской птичкой.
Я не могла возражать. И сидела – честно признаюсь – обиженно умолкнув, пока Хелен потягивала чай. Постепенно морщины на её лбу разгладились, и, наконец, она задумчиво сказала:
– По крайней мере, никто не усомнится в чистоте её крови.
– Хелен! – воскликнула я.
– Естественно, но такие вопросы неизбежны, когда речь идёт о потомстве мужчин из дальних уголков империи. Матерей нет в живых, что очень удобно, а у черноглазых детей щёки, горящие от поцелуев солнца... Так что не злись на меня, Амелия, я выражала общественные предрассудки, а не собственные, и, как я уже сказала, по поводу Нефрет вопросов не возникнет. Знаешь, ей следует дать другое имя. Как насчёт Натали? Оно несколько необычно, но, несомненно, английское.
Замечания Хелен вызвали определённое беспокойство, но её рвение проснулось, и она с таким энтузиазмом принялась за дело, что ей трудно было возразить. Я не отношусь к скромницам, но в этом вопросе чувствовала под собой зыбкую почву. У Хелен был большой опыт в отношении молодых женщин, и я не чувствовала себя вправе сомневаться, задавая ей вопросы.
Я твёрдо помнила урок – никогда не сомневаться в собственных суждениях. Стило мне отступить от этого принципа всего один раз – и дело закончилось полной катастрофой.
Первые несколько встреч Нефрет с «молодыми леди», тщательно подобранными Хелен, казалось, прошли хорошо. Хотя я подумала, что эти девчонки очень глупы. После первой встречи, когда одна ответила на вежливое приветствие Эмерсона, по-дурацки хихикая, а другая сообщила ему, что он намного красивее, чем любой из её учителей, Эмерсон забаррикадировался в библиотеке и отказался выходить, когда они навещают нас. Однако он согласился с тем, что общение Нефрет с ровесницами, вероятно, окажет благотворное действие.
Девушка, казалось, не возражала против новых подруг. Я и не ожидала, что с самого начала она будет активно выдвигать себя на первый план. К обществу нужно привыкнуть.
Наконец Хелен решила, что для Нефрет пришло время показаться в свете, и официально пригласила девушку к себе в школу на чаепитие с собой и избранными «юными леди». Меня не пригласили. Точнее, мне категорически запретили приезжать, резко добавив: она хочет, чтобы Нефрет чувствовала себя спокойно и была сама собой. Вообразить, что моё присутствие помешает Нефрет чувствовать себя непринуждённо, конечно, было смехотворным, но я не рискнула – тогда! – возразить такому известному авторитету в среде юных дам. Я испытала все оттенки материнского беспокойства при виде уезжавшей Нефрет, однако уверяла себя, что её внешний вид идеален: от хорошенькой шляпки, украшенной розами, до подошв маленьких туфелек. Уильям, наш кучер, был одним из многих её поклонников; он чистил лошадей, пока их попоны не засияли, а пуговицы его пальто ярко сверкали на солнце.
Нефрет вернулась раньше, чем я ожидала. Я сидела в библиотеке, пытаясь справиться с огромным количеством корреспонденции, когда вошёл Рамзес.
– В чём дело, Рамзес? – раздражённо спросила я. – Разве ты не видишь, что я занята?
– Нефрет вернулась, – ответил Рамзес.
– Так рано? – Я положила перо и обернулась к нему. Заведя руки за спину и раздвинув ноги, он встретил мой взгляд с обычной невозмутимостью. Его соболиные кудри были взъерошены (как и всегда), его рубашка – запятнана грязью и химикатами (как и всегда). Его черты, особенно нос и подбородок, оставались ещё великоватыми для тонкого лица, но если он и дальше будет постепенно округляться, как и сейчас, то они перестанут раздражать – особенно подбородок с ямочкой (или расщелиной – той самой, которая так очаровала меня в подбородке его отца).
– Надеюсь, она хорошо провела время, – продолжала я.
– Нет, – сказал Рамзес. – Ничуть.
Взгляд перестал быть неподвижным. И превратился в обвиняющий.
– Она так сказала?
– ОНА бы никогда так не сказала, – ответил мой сын, который не полностью преодолел привычку называть Нефрет иначе, как заглавными буквами. – ОНА считает жалобы проявлением трусости, а также вероломством по отношению к тебе, хотя по моему личному мнению...
– Рамзес, сколько раз я просила тебя не использовать эту фразу?
– Прошу прощения, мама, и постараюсь в будущем выполнять твою просьбу. Нефрет находится в своей комнате, дверь закрыта. Я считаю, хотя и не могу быть уверенным, поскольку она пробежала мимо меня, отвернувшись, что она плакала.
Я отодвинула стул от стола, но осталась сидеть.
– Как ты думаешь, стоит мне пойти к ней?
Вопрос удивил меня саму не меньше, чем Рамзеса. Я не собиралась спрашивать у него совета. Никогда не спрашивала. Его глаза, такие тёмно-карие, что выглядели чёрными, широко раскрылись.
– Ты спрашиваешь меня, мама?
– Похоже на то, – ответила я. – Хотя и не могу понять, почему.
– Не требуй сложившееся положение экстренных мер, – произнёс Рамзес, – я подробно изложил бы свою признательность за твою уверенность во мне. Это восхищает и трогает меня больше, чем я могу сказать.
– Надеюсь, Рамзес. Но умоляю – покороче.
Быть кратким Рамзесу стоило невероятных усилий. И свидетельствовало о его беспокойстве за Нефрет, ибо он мог добиться успеха, только выполнив моё условие.
– Я считаю, что тебе нужно идти, мама. Немедленно.
Что я и сделала.
Я чувствовала какую-то болезненную слабость, стоя перед дверью Нефрет. С теми плачущими барышнями, которые раньше встречались на моём пути, я справлялась достаточно эффективно. Но почему-то сомневалась, что методы, применяемые мной в тех случаях, и на сей раз сработают, как полагается. Я оказалась, можно сказать,
Передёрнув плечами, я постучала в дверь. (Дети, уверена, имеют такое же право на неприкосновенность частной жизни, как и взрослые). Когда она ответила, я с облегчением услышала, что её голос был совершенно нормальным. Войдя, я увидела, что она спокойно сидит с книгой на коленях, а на гладких щеках нет и следа слёз. Затем я заметила, что книга перевёрнута вверх ногами, а на полу возле кровати валяются какие-то обрывки. Когда-то они были лучшей шляпкой Нефрет, сплетённой из тонкой соломы и атласных лент, с полями, украшенными розовыми шёлковыми цветами. Ни один несчастный случай не мог привести её к подобному состоянию. Должно быть, шляпку топтали ногами.
Похоже, Нефрет и забыла о шляпке. Когда я подняла глаза, её губы сжались, а лицо застыло, словно в ожидании выговора или удара.
– Розовый – не твой цвет, – произнесла я. – И мне не следовало убеждать тебя носить эту дурацкую шляпку.
В какой-то миг я была уверена, что она потеряет сознание. Её губы задрожали, а затем изогнулись в улыбке.
– Я прыгала на ней, – призналась она.
– Думаю, у тебя были для этого причины.
– Простите. Я знаю, что она дорого стоила.
– У тебя полно денег. Можешь рвать на части столько шляп, сколько захочешь. – Я уселась у подножия шезлонга. – Но полагаю, что существуют более эффективные способы разобраться с тем, что тебя беспокоит. Что случилось? Кто-то был груб с тобой?
– Груб? – повторила она с недетской отрешённостью. – Я не знаю, что это значит. Это грубо – говорить то, что заставляет другого человека чувствовать себя маленьким, уродливым и глупым?
– Очень грубо, – ответила я. – Но как ты могла поверить этим насмешкам? У тебя же есть зеркало, и ты должна знать, что с лёгкостью затмеваешь этих примитивных ничтожных злючек, как луна затмевает звёзды. Поверь мне, милая, я на грани того, чтобы выйти из себя. Непривычное состояние. Что они говорили?
Она серьёзно посмотрела меня.
– Вы пообещаете, что не броситесь в школу, чтобы избить их зонтиком[28]?
Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять: блеск в её голубых глазах был смехом. Она почти никогда не шутила – по крайней мере, со мной.
– Да всё в порядке, – улыбнулась я. – Эти мерзкие маленькие жабы попросту ревновали тебя, Нефрет.
– Может быть. – Её тонкие губы искривились. – Там был молодой человек, тётя Амелия.
– О, боже мой! – воскликнула я. – Если бы я знала…
– Мисс Мак-Кинтош тоже не знала, что он приедет. Он искал школу для своей сестры, чьим опекуном является, и выразил желание встретиться с другими юными леди, чтобы узнать, будут ли они для неё подходящим обществом. Должно быть, он очень богат, потому что мисс Мак-Кинтош говорила с ним очень вежливо. И он был очень красив. Одна из девушек, Уиннифред, желала его. – Она увидела выражение моего лица, и её улыбка исчезла. – Я что-то сказала не так?
– Э-э… не совсем. Просто Уиннифред на самом деле хотела...
– Вот видите? – Она широко развела руки – жест, столь же грациозный, сколь и непривычный. – Я не могу говорить, не допуская ошибок. Я не читала книг, которые читали они. Я не слышала музыки, которая известна им. Я не умею ни играть на пианино, ни петь, ни говорить на иностранных языках...
– И они тоже, – фыркнула я. – Несколько слов на французском и немецком...
– Достаточно сказать то, что я не понимаю, а потом переглядываться и смеяться. Они всегда поступали так, но сегодня, когда сэр Генри сидел рядом со мной и смотрел на меня вместо Уиннифред, каждое слово было завуалированным оскорблением. Они говорили только о том, что мне неизвестно, и задавали мне вопросы – о, так мило! – на которые я не знала ответов. Уиннифред попросила меня спеть, хотя я уже предупреждала её, что не могу.
– И как ты поступила?
Лицо Нефрет приобрело чрезвычайную серьёзность:
– Я спела… я спела призыв к Исиде.
– Я...– Я остановилась, чтобы сглотнуть. – То, что ты пела в храме Святой Горы? И… танцевала?
– О, да, это часть ритуала. Сэр Генри сказал, что я очаровательна. Но не думаю, что мисс Мак-Кинтош снова пригласит меня на чай.
Я ничего не могла с собой поделать. Я смеялась так, что слёзы текли из глаз.
– Не обращай внимания, – пробормотала я, хватаясь за платок. – Тебе больше не придётся туда ездить. А Хелен я скажу пару слов! К чему было её слушать...
– Но я вернусь, – тихо ответила Нефрет. – Не скоро. После того, как запомню, что я должна знать. Когда прочитаю книги и изучу их глупые языки. И научусь шить. – Она наклонилась ко мне и взяла меня за руку – редкий и многозначительный жест со стороны такой невозмутимой девушки.
– Я много думала, тётя Амелия. Это мой мир, и я должна научиться жить в нём. Всё не так страшно, как кажется. Есть множество вещей, которые я хочу узнать. Я должна поступить в школу. О, не в такую, как здесь, где я не смогу научиться всему достаточно быстро, и у меня не хватит храбрости ежедневно сталкиваться с такими девушками, как эти. Вы говорите, что у меня много денег. Можно ли заплатить учителям, чтобы они приходили ко мне?
– Да, конечно. Я и собиралась предложить что-то подобное, однако думала, что тебе нужно время, чтобы освоиться и привыкнуть…
– Но так и случилось. Эти недели с вами, и профессором, и моим братом Рамзесом, и моими друзьями Гарджери и кошкой Бастет были похожи на христианские Небеса, о которых рассказывал мне отец. Но нельзя вечно прятаться в этом таинственном саду. Я думала, что вы хотели этой зимой взять меня с собой в Египет.
– Думала…– На мгновение я потеряла дар речи. Однако победила недостойное, презренное чувство, сжавшее мне горло, и вытолкнула слова: – Мы думали, да. Ведь ты так интересуешься археологией…
– Да, и когда-нибудь, возможно, я продолжу изучать её. Но сначала нужно узнать многое другое. Могла бы я остаться на эту зиму у миссис Эвелины и мистера Уолтера Эмерсона, как вы думаете? Раз у меня так много денег, я могу заплатить им.
Я объяснила – настолько тактично, насколько могла – что друзья не принимают и не предлагают оплату за доброту, но в целом это было именно тем, что я бы предложила сама, если бы посмела. Я могла бы нанять наставников и учителей, которые бы забили голову Нефрет сведениями таким же образом, как гуся откармливают для
Теперь это предложила сама Нефрет, и с её тихой, но неуклонной решимостью невозможно было бороться. Эмерсон сделал всё возможное, чтобы убедить её передумать, особенно после того, как Рамзес, к удивлению всех (кроме меня), сообщил, что этой зимой он тоже остаётся в Англии.
– Не знаю, почему ты так настойчиво споришь с ним, – сказала я Эмерсону, который метался туда и сюда по библиотеке – как всегда, когда его что-либо беспокоило. – Ты знаешь, что Рамзес, приняв решение, никогда не меняет его. Кроме того, предложение девушки имеет свои преимущества.
Эмерсон замер и воззрился на меня.
– Не вижу ни одного.
– Мы часто обсуждали односторонность образования Рамзеса. В некотором смысле он так же невежественен, как Нефрет. О, разумеется, никто не мумифицирует мышей и не смешивает взрывчатые вещества лучше, чем Рамзес, но применение этих навыков ограничено. Что же касается поведения в обществе...
Эмерсон грозно заворчал – как и всегда при упоминании правил поведения в обществе.
– Я говорила тебе, – продолжала я, – как девчонки насмехались над Нефрет.
Красивое лицо моего мужа покраснело. Как бы он ни привык взрываться по любому поводу, но в этом случае совершенно не мог прибегнуть к своим обычным методам возмездия за несправедливость. Нельзя наносить юным дамам удары в челюсть или лупить респектабельную пожилую директрису. Он стоял с несчастным видом, сжав кулаки, и его плечи бугрились, как у огромного быка, мучимого уколами и ударами пикадоров. Несчастный – но величественный, поскольку, как я уже неоднократно замечала, впечатляющая мускулатура Эмерсона и благородные черты никогда не могут утратить свою значительность. Я поднялась, подошла к нему и взяла за руку.
– Разве это так ужасно, Эмерсон? Только мы вдвоём, и больше никого, как в прежние годы. Неужели моё общество так неприятно тебе?
Мышцы руки расслабились.
– Не мели чушь, Пибоди, – пробормотал он, и, как я и надеялась, заключил меня в объятия.
Вот так всё и устроилось. Излишне говорить, что Эвелина и Уолтер с восторгом выразили согласие. Я поспешила принять необходимые меры для нашего путешествия, прежде чем Эмерсону придёт в голову передумать.
Он слегка хандрил и до отъезда, и после него. Должна признаться, что и я внезапно испытала чувство потери, когда пароход выходил из дока, и я махала на прощание оставшимся внизу. Я даже не замечала, как сильно вытянулся Рамзес. Крепкий, надёжный, он, разумеется, стоял рядом с Нефрет. Эвелина обнимала девочку с другой стороны, Уолтер держал руку жены и энергично махал носовым платком. Они выглядели одной большой красивой семьёй.
Поскольку нам удалось захватить самое начало сезона, мы решили отправиться на корабле из Лондона в Порт-Саид вместо того, чтобы следовать по более быстрому, но менее удобному маршруту: на поезде до Марселя или Бриндизи, а затем – на пароходе. Я надеялась, что морское путешествие умиротворит Эмерсона и приведёт его в соответствующее расположение духа. Луна любезно бросала рябь серебристого света по воде, когда мы гуляли по палубе, рука в руке, и скользила по иллюминатору нашей каюты, чтобы пробудить нежные проявления супружеской привязанности. И не могу не отметить приятные изменения – возможность испытывать эти проявления, не задаваясь вопросом, не забыли ли мы запереть Рамзеса в соседней каюте.
Но Эмерсон не отзывался так быстро, как я надеялась, и часто хмурил брови, отстраняясь от окружающей действительности. Однако я была уверена, что его мрачное настроение развеется, как только мы ступим на землю Египта. Этот миг теперь был отдалён от нас всего несколькими часами пути. Мне показалось, что я вижу тусклый контур побережья, и я пододвинула свою руку к сильной коричневой руке, которая лежала на перилах.
– Мы почти приехали, – сказала я весело.
Эмерсон, нахмурившись, фыркнул. И не взял меня за руку.
– Что, чёрт побери, творится с тобой? – спросила я. – Всё ещё дуешься из-за Рамзеса?
– Я никогда не дулся, – проворчал Эмерсон. – Что за словечки! Тактичность не относится к твоим сильным сторонам, Пибоди, но должен признаться, я ожидал от тебя сочувствия, благо ты вечно утверждаешь, что ощущаешь меня и мои мысли. По правде говоря, у меня странное предчувствие...
– О, Эмерсон, как великолепно! – воскликнула я, не в силах сдержать восхищения. – Я знала, что в один прекрасный день ты тоже...
– Я выбрал неподходящее слово, – свирепо рявкнул Эмерсон. – Твои предчувствия, Амелия – всего лишь продукт твоего необузданного воображения. Мои… м-м… трудности вызваны разумными причинами.
– Как и все подобные намёки на приближающуюся катастрофу, включая мои. Надеюсь, ты не думаешь, что я суеверна! Я? Нет, предзнаменования и предчувствия являются следствием неосознанного хода мыслей пробуждающегося сознания, а затем бодрствующая часть мозга сохраняет и интерпретирует их, после чего...
– Амелия! – Я взволновалась, увидав, как синие глаза Эмерсона сверкнули сапфировым блеском, свидетельствующим о повышении настроения. Ямочка (которую он предпочитает называть «расщелиной») на твёрдо очерченном подбородке зловеще задрожала. – Амелия, тебе интересно узнать мои взгляды или выразить своё мнение?
Обычно мне нравились такие воодушевляющие споры, немало оживлявшие наши взаимоотношения, но я не желала испортить блаженство этого момента.
– Прошу прощения, мой дорогой Эмерсон. Пожалуйста, выражай свои предчувствия без препятствий с моей стороны.
Эмерсон снова фыркнул. И надолго замолчал – то ли проверяя моё обещание, то ли собираясь с мыслями – а я занималась тем, что смотрела на него с восхищением, которое всегда вызывал внешний вид моего мужа. Ветер играл тёмными локонами на интеллектуальном лбу (потому что он, как обычно, отказался надеть шляпу) и топорщил рубашку на его широкой груди (поскольку он отказался надеть пальто до высадки). Его профиль (он отвернулся от меня, чтобы смотреть сквозь голубые воды) мог бы послужить образцом для Праксителя[30] или Микеланджело[31] – смело вылепленная дуга носа, твёрдые подбородок и челюсть, сильный, но чувствительный изгиб губы. Губы разошлись. (Наконец!) Он заговорил:
– Мы останавливались в Гибралтаре и на Мальте.
– Да, Эмерсон, останавливались. – Крепко сжав губы, я не промолвила больше ни слова.
– В обоих местах нас ожидали письма из дома и газеты.
– Я знаю, Эмерсон, их доставили на поезде, быстрее, чем мы... – Предчувствие заставило дрогнуть мой собственный голос. – Прошу, продолжай.
Поделиться книгой: