Главред: назад в СССР

— Культура, — раздался тихий вкрадчивый голос. — Я имею в виду в самом широком смысле, не как у Зои.

Я поискал глазами источник звука и остановился на тетушке лет шестидесяти в круглых очках и разноцветном шарфике. Волосы у нее были всклокочены и торчали в разные стороны, как у собачки-болонки. Но глаза тетушки светились, и ей было точно плевать на то, как на нее смотрит редактор. Главное — это ее работа, ее идеи и мысли.

— Что предлагаете? — я вежливо кивнул ей, и подсознание уже гораздо быстрее с готовностью подсказало мне имя. — Марта Рудольфовна, судьба культуры Андроповска в ваших руках.

— Вы наверняка знаете, что стартовал новый театральный сезон, — воодушевленно принялась рассказывать товарищ Мирбах, в мое время, к сожалению, уже покойная театральная журналистка, уехавшая из Любгорода в Санкт-Петербург еще в лихие девяностые. Черт, вот ведь легендарных людей подкидывает мне мое подсознание! — Так вот, в нашем районном доме культуры будут ставить Чехова. Гастроли Калининского драматического.

— С вас полоса, дорогая Марта Рудольфовна, — тепло улыбнулся я. — Формат — на ваше усмотрение.

— Благодарю, Евгений Семенович, — тетушка даже растрогалась. Неужели реальный Кашеваров и вправду такой сатрап? — Я напишу критическое эссе.

— Осмелюсь вставить свои пять копеек, — раздался бархатный голос толстого. — Вы не забыли о обязательных полосах партии и правительства? Решения городского совета, почта профсоюза, вести с полей…

— Вот вы, Арсений Степанович, этим и займитесь, — я широко улыбнулся.

— Но это ведь шесть полос! — толстый чуть не выпрыгнул из подтяжек.

— Возьмите помощников, — отмахнулся я. — Что вы, в самом деле? В первый раз, что ли?

Раздался смешок. Поначалу неуверенный, но потом, после моей еще более широкой улыбки, уже осмелевший и громкий. А когда рассмеялся сам Арсений Степанович Бродов, весь коллектив прямо-таки грохнул. Но от моего взгляда не ускользнуло странное выражение лица толстого — он хоть и улыбался, но глазами сверлил меня, будто хотел протереть дыру. Надо будет, пожалуй, к нему внимательно присмотреться.

— Так, ладно, товарищи, — я показал, что уже можно перестать смеяться. — Этому номеру не хватает сенсации. Что у нас на повестке дня? Тысяча девятьсот восемьдесят шестой год… Кто поедет в Чернобыль? Или в Афган?

В кабинете воцарилось гробовое молчание.

Глава 4

— Евгений Семенович, — первой нарушила тишину Клара Викентьевна. — Мы все-таки районная газета, пишем о родном крае. Это в союзном центре затрагивают такие темы, вы же понимаете…

— И что? — я не сдавался, потому что это был мой сон, и никакие парторги не должны его портить.

— А то, что наших журналистов туда просто-напросто никто не пустит, — Клара Викентьевна всплеснула руками. — В Чернобыле работают ликвидаторы, там опасно… И еще я не уверена, что нам выдадут допуск. А в Афганистане…

Она вздохнула, и я немного попридержал коней. На дворе тысяча девятьсот восемьдесят шестой, перестройка лишь недавно началась, а гласность еще не заявила о себе в полную силу. Да, именно чернобыльская катастрофа во многом станет ее катализатором, но пока… Пока парторгша Громыхина права. Информация из Афганистана и Чернобыльской зоны проходит десятки инстанций, и журналистов районки туда точно не допустят на пушечный выстрел. А ведь вторая половина восьмидесятых, время излома — это просто рай для репортера из будущего вроде меня. Непосредственные участники тех событий, которые еще молоды и полны сил, могут столько всего рассказать! Они пока еще полны энтузиазма, никто из чиновников не вытирает о них ноги, как это будет в лихие девяностые. Ни у одного облеченного властью язык не поворачивается сказать, что «лично он их туда не посылал». А ведь я знаком с несколькими такими людьми в будущем. Слышал от них самих о тех унижениях, которым их подвергали особо ретивые функционеры на местах. Помню, как им было обидно, сколько боли звучало в голосах этих потерявших здоровье людей… И все же главред я или не главред?

Да, я не доктор и не физик-ядерщик. Я не знаю, как лечить лучевую болезнь и радиационные ожоги. Не могу ускорить строительство проекта «Укрытие» и не в силах остановить мародеров. Но мы, журналисты, недаром называемся четвертой властью. И в те времена, когда печатному слову верили безоговорочно, у меня есть шанс воспользоваться гласностью. Рассказать о проблемах тех, кто вернулся из зоны отчуждения. Сделать так, чтобы о них узнали, услышали их голоса. И помогли бы гораздо раньше.

— Хорошо, — подумав, сказал я. — Наверняка в нашем городе есть вернувшиеся ликвидаторы. Они смогут нам рассказать кучу интересной фактуры, а мы осветим их подвиг. Клара Викентьевна, ваша задача найти побывавших там земляков и пробить в райкоме разрешение на материалы…

— Что сделать? — выпучила глаза Громыхина.

Тьфу ты, опять сбился на разговорный сленг двадцать первого века. Надо быть внимательнее.

— Разузнайте, пожалуйста, — поправился я. — И добейтесь разрешения на разговоры и публикации.

— Поняла, — кивнула Клара Викентьевна. — Товарищ Краюхин, хочу напомнить, ждет вас сегодня по поводу слета комсомольских поэтов. Можем пойти к нему вместе, вы доложите ему о решении вопроса со статьей о молодежной культуре, а я… Я попробую уговорить его дать нам возможность пообщаться с ликвидаторами аварии на атомной станции.

— Спасибо, — я искренне поблагодарил парторгшу. — Буду очень признателен, Клара Викентьевна. А теперь, коллеги… Я бы все-таки попросил вас подумать о сенсации в номер.

— Сектанты, — подала голос неприметная до этого девушка в темном платье, худенькая и черноволосая. — На городском кладбище начали орудовать сектанты.

— Так-так-так, — подбодрил я ее. — Напомните, пожалуйста, как вас зовут?

— Соня Кантор, — с готовностью ответила девушка. — То есть… Извините, София Адамовна Кантор. Корреспондент.

Кантор. Знакомая фамилия. Точно! Вот ведь я дурень, сам же недавно вспоминал портреты известных сотрудников, висящих в коридоре нашего холдинга. Иосиф Кантор — военный корреспондент «Любгородских известий», отец Адама Кантора, спецкора по криминальной хронике… А эта скромная девушка с типичной семитской внешностью — его внучка. Тоже, к слову, из старой гвардии, ветеранов районной журналистики. Только если Марта Мирбах потом уехала в Питер, то София Адамовна Кантор в те же приснопамятные девяностые репатриировалась в Израиль. И возрожденные «Любгородские известия», занявшие место «Андроповских», потеряли вместе с ее отъездом отличного журналиста-расследователя. Но все это в моем интересном сне пока еще не наступило, и молодая София Кантор сейчас у меня в подчинении. Эх, нам бы в две тысячи двадцать четвертый год этих фанатов своего дела! Кажется, я начинаю совсем по-другому относиться к нашим пожилым корреспондентам…

— Спасибо, София Адамовна, — все это пронеслось в моей голове за считанные секунды, и я вежливо кивнул будущей звезде журналистских расследований. — Извините мою забывчивость, скоро все придет в норму. Так что вы там говорите про сектантов на кладбище?

Вся редакция с неподдельным интересом повернулась к Соне, и та тихим, но уверенным голосом принялась рассказывать.

— Это было одиннадцатого октября, на прошлых выходных. В этот день отмечается Покровская родительская суббота, и одна семья пришла на кладбище убраться на могилах…

От меня не укрылось выражение лица Клары Викентьевны, когда она услышала о церковном празднике. Как парторг товарищ Громыхина этого, разумеется, не одобряла, однако благоразумно промолчала. И это прекрасно, потому что от истории Сони уже веяло чем-то таинственным. А еще — жареным[4].

— Так вот, — продолжала девушка, — они заметили, что могила их родителей и еще несколько соседних подкопаны. В чужие эта семья, разумеется, не полезла, но из захоронения родственников достали… кости животных, черепа. А рядом, в мусорной яме, нашли зарезанную белую козу.

— Ох-х! — по кабинету разнесся тяжелый вздох.

— А что милиция? — сосредоточенно спросил я, удивляясь, почему все остальные слышат об этом впервые.

— Насколько я знаю, они приезжали, составили протокол, — пожала плечами Соня. — Но больше мне ничего не известно… А что самое жуткое — я ведь еще не все рассказала… Рядом с могилами валялись миниатюрные гробики с фотокарточками людей.

— Так, — во мне моментально включился журналистский азарт. — Начинаем собственное расследование. Валя! Валентина! Зайдите, пожалуйста!

Только покричав на всю округу, я, к своему стыду, осознал, что на моем столе стоит коммутатор, и секретаршу можно было вызвать одним нажатием кнопочки.

— Да, Евгений Семенович? — тем не менее, никто не засмеялся, и даже сама Валентина не подала виду, что я сделал что-то не так.

— Валя, свяжитесь с Доброгубовым и скажите, чтобы готовил машину к городскому кладбищу. Если будет перечить, переключайте на меня.

— Хорошо, Евгений Семенович, — с готовностью кивнула Валя. — Я подготовлю путевой лист. На кого выписывать редакционное задание?

— На Софию Кантор, — не раздумывая, сообщил я и потом добавил: — На фотографа Леонида Фельдмана. И я тоже поеду.

— Евгений Семеныч, разреши мне? — неожиданно поднял руку худой и длинный Виталий Бульбаш.

— Едем, — согласился я. — Остальные — готовим свои материалы. По запросам обращайтесь к Вале… Впрочем, вы все знаете. Я на телефоне… — сказав так, я тут же осекся, вспомнив, что никаких мобильников тут и в помине нет. — Буду, когда приеду.

С машиной никаких проблем не возникло. Когда мы собрались и спустились к крыльцу, нас уже ожидала черная двадцать четвертая «Волга» с водителем средних лет. Я сел впереди, Соня с Леней и Бульбашом разместились сзади. А потом мы поехали по советскому Андроповску, который пока еще не успели переименовать обратно в Любгород.

Машин встречалось намного меньше, чем в наше время, зато было гораздо больше автобусов — желтые шестьсот семьдесят седьмые ЛиАЗы с «бутылочным» звуком двигателя, длинные венгерские «Икарусы» с гармошкой. Нам даже попался один шестьсот девяносто пятый ЛАЗ, который я в собственной реальной жизни видел только в старых советских фильмах и на фотографиях.

В голове промелькнула мысль: а может, все это — не сон? Слишком уж он подзатянулся, да и выглядит все как-то уж слишком реально. Но если мне ничего не чудится, то как тогда я попал в прошлое? Реинкарнация? Переселение душ? Не зря же я очнулся в теле Кашеварова…

— Приехали! — доложил водитель, отвлекая меня от нелегких раздумий.

Раньше в Любгороде было огромное старое кладбище под названием Успенское — в самом центре города, рядом с главным собором. Но в тридцатых годах прошлого века его взорвали, а вместо погоста построили парк. В свое время о нем ходили разные жуткие истории, даже люди, говорят, пропадали. Но в двадцать первом веке об этом уже просто не думали и каждый год теперь проводили день города, как в Твери. С мороженым, аттракционами и салютом.

А вот другое кладбище, которое называли просто городским или муниципальным, сохранилось, оставшись единственным действующим. Более того, остался в относительной целости и центральный вход — красивая арка из красного кирпича. Сейчас, правда, перед нами предстала довольно обшарпанная конструкция, и общее зрелище с учетом промозглой октябрьской погоды вызывало тоску.

— Соня, вы знаете, куда идти? — я повернулся к внучке знаменитого военкора, и тут же после моих слов пронзительно каркнула ворона. — А ты помолчи!

Птица возмущенно захлопала крыльями и улетела, а Леня подхватил ее на лету и сделал кадр с проводкой. Я про себя отметил, что именно сейчас, при мне, и рождается его профессиональный талант. Точнее, уже родился, а теперь только крепнет.

— От центральной входной группы по главной аллее, — ответила, провожая ворону взглядом, Соня. — Метров сто примерно, далековато довольно. Я покажу.

Глава 5

Соня шла первой, за нею я. Следом не отставал длинный Бульбаш, который затянул крепкую невкусную сигарету. Леня замыкал нашу небольшую процессию, периодически щелкая затвором. Лично я никогда не понимал кладбищенской эстетики, и особенно любви к ней у молодых готов, которые устраивали свидания под полной Луной у старинных могил…

Однако сейчас я во все глаза пялился на окружавший нас унылый ландшафт. Помимо советских обелисков с пятиконечными звездами здесь попадались старинные каменные надгробия времен Российской империи. Надписи поистерлись, но кое-где были видны «еры» и «яти», характерные для дореволюционной грамматики. Еще я заметил совсем уж непривычные надгробия, которые раньше мне не попадались: словно циферблаты часов на железном штыре. А внутри, под стеклом, не стрелки с числами, а фотографии покойных. Сами «циферблаты», судя по всему, были изготовлены из жести и при беглом рассмотрении казались похожими на старые тазики.

— Чтобы от дождя защищать портреты, — отметив внимательным взором мой интерес, пояснил Бульбаш. — Раньше таких много было, но ты, скорее всего, не помнишь.

Тонкий снова перешел на «ты», и мне стало интересно, какие у них с Кашеваровым отношения. Друзья-товарищи? Коллеги, которые начинали одновременно, а потом его, то есть меня повысили до главреда? Едва я об этом подумал, как память услужливо подсказала: Бульбаш был редактором, когда Кашеваров пришел в газету, учил его, правил тексты. А потом Бульбаша сместили из-за обидной, как он говорил, особенности организма — Виталий Николаевич пил. Даже бухал. По-черному. Газету сдавал без задержек и проволочек, тут к нему не было никаких претензий. Но каждую пятницу, а иногда и уже в четверг… В общем, в райкоме грохнули кулаком по столу, Бульбаша разжаловали, переведя в старшие корреспонденты. На его место поставили Бродова, но тот, тоже мужик талантливый, руководить не любил и часто брал бюллетени. Кашеваров его замещал и в итоге сам стал главредом.

— Вот она, эта могила, — Соня остановилась и указала до сих пор подкопанную плиту. — Ее не убрали, потому что милиция не разрешила.

— Бог ты мой, — пробормотал Бульбаш, быстро прикурил еще одну сигарету и достал из кармана помятый блокнот с огрызком карандаша.

— Леня, снимай! — приказал я. — Все снимай, тщательно, с разных планов. Больше фоток, потом отберем лучшие.

— Евгений Семеныч, у меня с собой только одна пленка на смену, — виновато сказал фотограф, и я опять мысленно чуть не треснул себя по лбу.

— Тогда действуй как считаешь нужным, — я повернулся к нему. — Самое главное, чтобы снимки были яркими, скандальными, чтобы бросались в глаза…

— Понял, — кивнул Фельдман и принялся за работу.

Я осмотрел место преступления — иначе и назвать такое безобразие было нельзя — и сразу отметил несколько ключевых точек. Могила и впрямь подкопана, а рядом валяются раздробленные кости. К счастью, явно животных, а не людей. Раз. К дереву, что росло рядом, туго примотан альпинистский трос. Причем не новый, только что из магазина, а старый, потертый и даже чем-то заляпанный. Два. И туша мертвой белой козы в яме, аккуратно приваленная еловыми ветками. Над трупом животного вились мухи, но запаха не было — ветер относил его в сторону.

— Какой ужас, — покачала головой Соня, но сразу же переключилась в рабочий режим и взялась за осмотр оскверненной могилы.

Бульбаш что-то строчил в блокноте, у него стерся грифель, и он расковырял карандаш ногтем. Я было удивился: почему бы не взять ручку, чтобы так не мучиться? А потом вспомнил — наша старая гвардия тоже предпочитала чернильным и гелевым навороченным ручкам простые карандаши. Как бы крута ни была канцелярия, чернила могли вытечь или, наоборот, высохнуть. Ручка могла промокнуть, сломаться, перестать писать, просто следуя закону вселенской подлости. А дешевый простой карандаш был незаменим и практически неубиваем.

— А это что такое? — размышления не мешали мне внимательно разглядывать окрестности, и я приметил у кучи веток с козой какую-то маленькую размокшую коробку.

Подошел ближе, нагнулся, раздумывая, брать ли эту дрянь в руки. Потом все же аккуратно поднял и тут же инстинктивно отбросил в сторону. Коробочка оказалась нестандартной, но очень знакомой формы: кто-то, обладающий нездоровой тягой к странным развлечениям, изготовил миниатюрный картонный гробик. Внутри него были набиты тряпки, из которых с намокшей и начавшей расползаться от сырости фотографии на меня смотрело лицо женщины. Улыбающейся и щурящейся от солнца. Но с учетом всей этой кладбищенской атмосферы улыбка виделась мне мрачным оскалом.

— Леня! — позвал я фотографа. — Иди-ка сюда! Сделай снимок и постарайся запечатлеть лицо. Нам надо будет найти эту женщину.

— Тьфу ты! — в сердцах выругался Фельдман, когда подошел ближе и увидел страшненькую коробочку. — Вот что в голове у того, кто так делает?

— Маргарин, Леня, — я покачал головой. — Если хотя бы он есть. Интересно, почему милиция это не забрала?

— Скорее всего, пропустили, — предположила Соня. — Тут все-таки их много валялось, могли не заметить.

— Может, и так, — Бульбаш выпустил струю дыма. — А может, просто не стали брать.

— Почему это? — изумился я.

— Так ведь преступления как такового нет, — Виталий Николаевич показательно развел руками. — Козу ведь убили, не человека. И гробы эти мелкие — скорее дурацкая шутка. Хулиганка и вандализм.

«И жестокое обращение с животными», — хотел было добавить я, но вовремя вспомнил, что в уголовном кодексе СССР такой статьи не было. А вот ненормальных, у которых в голове черт знает что, их уже хватало. И сейчас, в этом времени, в Ростовской области еще разгуливал Чикатило, а в Подмосковье — Фишер. С ними советской милиции еще предстоит схлестнуться по-настоящему, а пока в Союзе даже нет такого понятия как «серия». Серийный убийца. И кто знает, как далеко может зайти сумасшедший, который клепает миниатюрные гробики, кладет в них фотки людей и забивает животных среди могил?

— Если преступления нет, то это вовсе не значит, что оно не планируется! — я был возмущен. — Может, это угроза? Как черная метка! Вдруг эти психи от коз перейдут к человеческим жертвоприношениям?

— Семеныч, вот ты разошелся, — попытался меня успокоить Бульбаш. — Какие жертвоприношения? Здесь? В Андроповске?

— Смотрите, тут кинжал, — неожиданно воскликнул Леня, который в поисках удачных ракурсов отошел довольно-таки далеко от изначального места съемки.

Мы с Бульбашом закончили перепалку и одновременно вместе с Соней повернулись к нему. Фотограф стоял, наклонившись, над кучей прелой листвы под кладбищенской яблоней, и что-то брезгливо, но сосредоточенно рассматривал. Я с неожиданной для доставшегося мне обрюзгшего тела ловкостью подбежал к нему и посмотрел туда, куда он указал пальцем.

Среди начавшей разлагаться листвы и впрямь затерялся кинжал. Короткий и загнутый, словно звериный коготь. А вертикальная рукоятка, как у штопора для открывания бутылок, напоминала формой то ли морского конька, то ли…

— Это что, черт? — удивленно воскликнул Бульбаш, подойдя поближе и тоже наклонившись.

— Нет, — рядом встала Соня. — Это демон. Похож на те статуи, которые в детском доме…

— В поселке Лесозаготовителей? — понимающе уточнил Фельдман.

— Ага, тот самый, — кивнула девушка.

В моем времени поселок Лесозаготовителей давно расселили. А детский дом из старой усадьбы переехал в новое здание после пожара, который случился в конце восьмидесятых. В две тысячи двадцать четвертом от старого дворянского гнезда остались только стены с рухнувшими перекрытиями… Никто там ничего путного не делал, и усадьба больше тридцати лет просто гнила, разрушалась, превращаясь в очередной памятник человеческому бескультурью.

— На нем кровь, — отметил я, аккуратно раздвинув ветви подобранной поблизости палочкой.

Кривой кинжал с рукояткой в виде оскалившегося демона выглядел и впрямь мерзко. Судя по всему, именно им и убили несчастную козу, а потом выбросили в мусор немного дальше от места преступления, явно понимая, что милиция такое дело расследовать не будет. Во всяком случае сыщики вряд ли искали бы по всему кладбищу орудие убийства козы. В какой-то мере их можно было понять — выглядело все это отвратительно, но не опасно. А вот портрет человека в миниатюрном гробике — это попахивало либо чертовщиной, либо идиотизмом с бытовой магией, либо…

— Соня, позвоните в милицию, — обратился я к девушке. — Пусть выезжают и собирают улики, раз опростоволосились. Кровь точно нужно на экспертизу.

— Жень, может, я лучше сбегаю? — предложил Бульбаш. — Чего девчонку гонять? Только две копейки дай.

И снова я чуть не попал впросак. Если в редакции пусть даже образца восьмидесятых мне было все в целом знакомо, то «в поле» приходилось быть гораздо внимательнее. Как Сонька должна была позвонить? Только по таксофону, которого на кладбище явно нет. Значит, надо бежать к выходу — он либо на автобусной остановке, либо у ближайшего магазина.

Я похлопал по карманам пиджака, нащупал тугой кошелек, вытащил и раскрыл его. Несколько трешек, червонец и четвертак — бумажные двадцать пять рублей. В другом отделении как раз нашлась мелочь: гривенники, пятачки и копейки. Я отсчитал Бульбашу несколько монет на таксофон, и он резвым кабанчиком, несмотря на свой возраст, побежал к выходу с кладбища.

А мне становилось тревожно. Только бы мой ностальгический сон не превратился в кошмар.

Глава 6

Милиция приехала быстро. Не успел вернувшийся Бульбаш выкурить вторую сигарету, как на границе слышимости скрипнули потрепанные колодки. Захлопали тяжелые дверцы — судя по кондовому звуку, явно «козлик». А вскоре и сами гости пожаловали: грузный мужчина в милицейской форме и трое парней, одетых по-граждански. Один из них выделялся темной курчавой головой и усами, за которые в двадцать первом веке его обвинили бы в старомодности, а в этом времени такой образ считался довольно стильным.

— Здорово, Григорьич, — Бульбаш протянул ладонь милицейскому начальнику, и они обменялись крепким рукопожатием.

— Привет, Виталий Николаевич, — пропыхтел тот, и я понял, что это и есть капитан Величук, знакомый моего подчиненного.

— Евгений Семенович, рад приветствовать, — офицер поздоровался со мной за руку. — Так что у вас тут случилось? Звонит мне Бульбаш, приезжай, говорит, тут какие-то бандитские метки…