Киноповести

– Кто – свои?

– Колокольников.

– Командировочный, что ль?

– Да.

В круг света вышел дедун – сторож в тулупе, с берданкой.

– Ехать, что ль?

– Ехать.

– Закурить имеется?

– Есть.

Закурили.

– Дождь, однако, ишо будет, – сказал дед и зевнул. – Спать клонит в дождь.

– А ты спи, – посоветовал Пашка.

– Нельзя. Я тут давеча соснул было, да знаешь…

Пашка прервал словоохотливого старика:

– Ладно, батя, я тороплюсь.

– Давай, давай. – Старик опять зевнул.

Пашка завел машину и выехал со двора.

На улицах в деревне никого не было. Даже парочки куда-то попрятались. Пашка ехал на малой скорости. У Настиного дома остановился. Вылез из кабины. Мотор не заглушил.

– Так, – негромко сказал он и потер ладонью грудь: волновался.

Света в доме не было. Присмотревшись во тьме, Пашка увидел сквозь голые деревья слабо мерцающие темные окна горницы. Там, за этими окнами, – Настя. Сердце Пашки громко колотилось.

Он кашлянул, осторожно потряс забор – во дворе молчание. Тишина. Каплет с крыши.

Пашка тихонько перелез через низенький забор и пошел к окнам. Слышал только приглушенное ворчание своей верной машины, свои шаги и громкую капель.

Около самых окон под его ногой громко треснул сучок. Пашка замер. Тишина. Каплет. Пашка сделал последние два шага и стал в простенке. Перевел дух.

Он вынул фонарик. Желтое пятно света поползло по стенам горницы, вырывая из тьмы отдельные предметы: печку-голландку, дверь, кровать… Пятно дрогнуло и замерло. На кровати кто-то зашевелился, поднял голову – Настя. Не испугалась. Легко вскочила и подошла к окну. Пашка выключил фонарик.

Настя откинула крючки и раскрыла раму.

Из горницы пахнуло застойным сонным теплом.

– Ты что? – спросила она негромко.

«Неужели узнала?» – подумал Пашка. Он хотел, чтобы его принимали пока за другого. Он молчал.

Настя отошла от окна. Пашка снова включил фонарик. Настя направилась к двери, прикрыла ее плотнее и вернулась к окну. Пашка выключил фонарь.

Настя склонилась над подоконником… Он отстранил ее и полез в горницу.

– Додумался? – сказала Настя потеплевшим голосом. – Ноги-то хоть вытри, Геннадий Николаевич.

Пашка продолжал молчать. Сразу обнял ее, теплую, мягкую… Так сдавил, что у ней лопнула на рубашке тесемка.

– Ох, – глубоко вздохнула Настя. – Что же ты делаешь? Шальной…

Пашка начал ее целовать… Настя вдруг вырвалась из его объятий, отскочила, судорожно зашарила рукой по стене, отыскивая выключатель.

«Все. Конец». Пашка приготовился к худшему: сейчас она закричит, прибежит ее отец и будет его «фотографировать». На всякий случай отошел к окну. Вспыхнул свет… Настя настолько была поражена, что поначалу не сообразила, что стоит перед посторонним человеком в нижнем белье.

Пашка ласково улыбнулся ей.

– Испугалась?

Настя схватила со стула юбку, надела ее, подошла к Пашке…

– Здравствуйте, Павел Егорыч.

Пашка «культурно» поклонился. И тотчас ощутил на левой щеке сухую звонкую пощечину. Он ласково посмотрел на Настю.

– Ну зачем же так, Настя?

А Гена ходит, мучается по комнате.

«Неужели все это серьезно?» – думает он. Постоял у окна, подошел к столу, постоял… Взял журнал, прилег на диван.

И тут вошел Пашка.

– Переживаешь? – спросил он.

Гена вскочил с дивана.

– Я не понимаю, слушай… – начал он строго.

– Поймешь, – прервал его Пашка. – Любишь Настю?

– Что тебе нужно?! – взорвался Гена.

– Любишь, – продолжал Пашка. – Иди – она в машине сидит.

– Где сидит?

– В машине! На улице.

Гена взял фонарик и пошел на улицу.

– А ко мне зря приревновал, – грустно вслед ему сказал Пашка. – Мне с хорошими бабами не везет.

Настя сидела в кабине Пашкиной машины.

Гена постоял рядом, помолчал… Сел тоже в кабину. Молчат. Чем нелепее ссора, тем труднее бывает примириться – так повелось у влюбленных.

А Пашка пошел на Катунь – пожаловаться родной реке, что не везет ему с идеалом, никак не везет.

Шумит, кипит в камнях река… Слушает Пашку, понимает и несется дальше, и уносит Пашкину тоску далеко-далеко. Жить все равно надо, даже если очень обидно.

Утро ударило звонкое, синее. Земля умылась ночным дождиком, дышала всей грудью.

Едет Пашка. Устал за ночь.

У одной небольшой деревни подсадил хорошенькую круглолицую молодую женщину.

Некоторое время ехали молча.

Женщина поглядывала по сторонам.

Пашка глянул на нее пару раз и спросил:

– По-французски не говорите?

– Нет, а что?

– Так, поболтали бы… – Пашка закурил.

– А вы что, говорите по-французски?

– Манжерокинг!

– Что это?

– Значит, говорю.

Женщина смотрела на него широко открытыми глазами.

– Как будет по-французски женщина?

Пашка снисходительно улыбнулся.

– Это – смотря какая женщина. Есть – женщина, а есть – элементарная баба.

Женщина засмеялась.

– Не знаете вы французский.

– Я?

– Да, вы.

– Вы думаете, что вы говорите?

Бежит машина. Блестит Катунь под нежарким осенним солнышком.

– …А почему, как вы думаете? – продолжается разговор в кабине.

– Скучно у нас, – отвечает Пашка.

– Ну а кто виноват, как вы думаете?

– Где?

– Что скучно-то. Кто виноват?

– Начальство, конечно.

Женщина заметно заволновалась.

– Да при чем же здесь начальство-то? Ведь мы сами иногда не умеем сделать свою жизнь интересной. Причем с мелочей начиная. Я уж не говорю о большем. Вы зайдите в квартиру к молодой женщине, посмотрите!.. Боже, чего там только нет! Думочки разные, подушечки, слоники дурацкие…

Пашкиному взору представилась эта картина: думочки, сумочки, вышивки, слоники… Катя Лизунова вспомнилась (знакомая его).

– …Кошечки, кисочки, – продолжает женщина. – Это же пошлость, элементарная пошлость. Неужели это трудно понять? Ведь это же в наших руках – сделать жизнь интересной.

– Нет, если, допустим, хорошо вышито, то… почему? Бывает, вышивать не умеют, это действительно, – вставил Пашка.

– Да все равно, все равно!.. – загорячилась женщина. – Поймите вы это, ради бога! Неужели трудно поставить какую-нибудь тахту вместо купеческой кровати, повесить на стенку три-четыре хорошие репродукции, на стол – какую-нибудь современную вазу…

Пашке опять представилась комната знакомой ему Катьки Лизуновой. Волшебством кинематографа высокая Катькина кровать сменяется низкой тахтой, срываются со стен вышивки и заменяются репродукциями картин больших мастеров, исчезают слоники…

– Поставить книжный шкаф, на стол бросить несколько журналов, торшер поставить, – продолжает женщина.

…А в комнате Катьки Лизуновой (по команде женщины, под ее голос) продолжают происходить чудесные преобразования…

И вот – кончилось преобразование. (Смолк голос женщины.)