Миллиорк

«Там где жили свиристели Где качались тихо ели Пролетели улетели Стая легких  Времирей».

или:

«Любезь борзость туч, Любезь бледных лучей».

Или более певучая юная поэма:

«Неголи легких дум Бегали к легкому свету». (См. «Изборник») «И в дебрях голубых стонало солнце Любри голубри, небо рассыпало»

Этакая простота и невинность!

И вышеприведенное:

«Небистели, небистели Озарив красу любени В нас стопали любистели Хохотали каждый ин…»

Но тем более великий и желтый (гумигутный) Иуда глядит из-за этой благолепной ясности сюсюкасловия.

Так же ослюнявил, под видом поцелуя П. Хлебников и Любавицу (обабиться, бабица).

Конечно Маяковского видишь за версту и не ошибешься.

«Вот вы прохвосты бездарные многие!»

И раз человек вывесил на лбу:

«Умный! Талант! Я сутенер и карточный шулер»,

то сразу видно с кем имеешь дело и в карты играть с ним никто не сядет, а если сядет, то шулер похлестче его!

Не то Хлебников – его дсп. все девицы называют воробушком, считают необыкновенно нежным, а «ведающие миры иные в 8-ое измерение» – верным.

Да и как не считать?

Ведь может это у него от большой любви слюнявость такая? Ведь может он слишком уж предан, до приторности?

Он так пропитан «сладостью» и сладостью, что она у него из каждой буквы, из каждой прорехи!

Его словарь начинается с любви и кончается любистелью, между ними тщательно спрятаны юбка и постель.

Падеж любви.

Она склоняется и спрягается на 5-ти притах, Хлебников довел до конца, начертил все возможности этого слова – (в Дохлой луне). Он закончил дело символистов и начал новое.

Л Ю Б Ю.

За любясь влюбнось любиша лублея в любиевах.

«Любный, любилу любеж, любялех любяшечников, в любитвах и любой олюбил, залюбил улывнулся в любищу»…

«Любаны, любило, любанье, залюбилось нелюбью к любиму, любицей любимоч прилюбилась в залюбье…»

ю, лю, ли, ли, ню, ня – любимые его буквы! это чистое словесное ню!

Как отнестись к этими словам баяча? с их эстетической стороны?

Небистель… Лиска. Небязь, Мизна, Мизнь,

В. Брюсов критикуя И. Северянина просто пишет: и в одной из своих поэз (какое безвкусное слово!)…,

Но все таки – почему поэз – безвкусно?

Брюсов глубокомысленно промолчал, а между тем это нас чрезвычайно интересует.

Душевно больной (как уверяет д-р Радин) Мартынов например происхождение всех слов находит в еде

Естество – есть, ество эстетика – естетика радость – от ядость День – Едень и т. д.

Конечно такая наука неприемлима, но если приведенные объяснения понимать лишь эстетически – то нам многое станет ясным. В самом деле разве поэзия и поэзы не напоминают нам Поэзия поедать или другой физиологический акт? и разве бывшие дсп. поэты не творили в точности от переполненного желудка? Под влиянием «настроения» –

«Поэзия приятна, сладостна, полезна, Как летом вкусный лимонад –

Пренебрегая словом, как таковым?

Может и «поэзы» показались Брюсову безвкусным, напоминая ему какой-нибудь физиологический акт?

Во всяком случае отрыжкой несет от слов: поэзник, небистели, лизна, лиюнь и т. д.

Поэт изливается истекает…

Он так. плодовит – у И. Северянина 6 или 12 книг, у Хлебникова больше дюжины поэм, деюг, трактатов да бессчетное количество мелких стихотворений.

Манера Хлебникова – сперва наслюнявит, а потом утопит в «ложке воды».

Самая подлая смерть!

Берегитесь слюнявых, п. ч. убьют не из ненависти, а лишь по глупости своей воистину – «поцелуем предают» по неловкости любить и растерянности от своей неудачливости.

Предатели любят кровь, а еще больше удушение и утопление.

Дева которую обидел жрец в ярости своей потопила всю Атлантиду.

(Садок судей II)

Смерть в озере

Гибнут конечно серые солдаты: хлынули воды

У плотин нет забора Глухо визгнули ключи. Кто по руслу шел утопая, Погружаясь в тину болота. Тому смерть шепнула: пая… И вот протяжно ухали Моцарта пропели лягвы»

И не случайно «бежит любезного венца» жених, утопивши невесту.

Такова разбойничья река:

«И Волги бег забыл привычку Носить разбойников суда Священный кличь „Сарынь на кичку“ Здесь не услышат никогда».

Слава Разину п. ч. он:

«Полчищем вытравил память о смехе И черное море сделал червонным».

Вода не случайно является нам стихией страсти…

Страстная натура поэта (Тютчева), как и «вод» его глубока; никогда не бывает больною: мятется природа поэта, словно юноша, не утративший способности любви.

(А. Белый)

Хотя этой окраской (у Тютчева – анальное болото) воды можно не соглашаться, по примем к сведению это признание важности влаги для поэта. У Хлебникова вода отомстила за себя; сперва слюни, влажность ю, не находя себе исхода, не растворяясь в других вещах и звуках, стали убийцей поэта и мира!

Все в природе должно погибнуть…

Если вы прислушивались к голосам диких гусей, не слышали-ли вы:

«Здравствуй, долженствующие умереть приветствуют тебя!»

Таков этот Иуда – любящий предающий не из-за денег, не из ненависти, не по повелению долга, а по великой любви – великий провокатор хотел всех благословить, а вместо того утопил вселенную.

Любил Русь, сочинял манифесты («Радой славун» см. приложение) звал посолон на нем – а не к тому ли звал, что и юняюк?

Он уж и сам видит потоп – да остановить не можёт!

Если лишь остается утешать себя тем, что он не признанный гений – Велемир, что откроется «общество изучения его жизни», что он один неприступный возвышающийся под окровавленный морем:

«На острове ые. Завется он Хлебников. Среди разъяренных учебников Стаит как остров храбрый Хлебников. Остров высокого звездного духа. Он омывается морем ничтожества»… («Рыкающий парнас»).

Утопив всех можно на диком камне надгробную надпись:

«Кукси кум и мука скук!»

Это конечно одна из его граней, во многих произведениях он более энергичный и плясучий.

Ведь только Хлебников мог придумать такую китайскую пытку, такую скуку и безнадежную смерть! вот уж ссесюканье, а настоящее лицо речаря-смерти

Читайте справа или слева – надежды нет, одной улыбки, а одна кукса (рука лишенная пальцев, обрубок такой трагичный в наши дни).

Кукса евнух на скуксившемся лице которого отпечатлелись навек муки скук – скука в усиленной степени, скука мужского рода – скук!

«Супротивица моя Ходит в модной юбке; Если не гнушаешься любить – Так люби облюбки!» (народная)

от юбки к облакам

от кулота юнях, Хлебников переходит к сумраку обрубленного му

«Помирал морень, моримый морицей»

А вы видели Хлебникова живого?

Сумрачнее этого не бывает и медленно шагает высокий крепко сшитый человек в длинном сюртуке, а голова устало повисла на грудь и виден только гиганский высокий лоб с вертикальной морщиной, подойдя ближе вы рассмотрите ближе и свежие детские глаза неизвестно куда смотрящие, а потом бесполезную улыбку отвислых губ.

Заглянув в рот заметите острые черные зубы.

Могилой зияет его рот.

И как предсмертный стон (кто еще может головами видеть человека) зовет его зазовь.

«Зазовь. Зазовь манности тайн. Зазовь обманной печали. Зазовь уманной устали. Зазовь синки прежников. Зазовь зыбких облаков. Зазовь водностных таин. Зазовь». (Судок судей II)

А. Крученых.