Помоги проекту - поделись книгой:
У А. Блока в «Балаганчике» от невесты к смерти даже перехода нет – это одно и то же и заведуют всем этим – мистики (думаем что тут небольшая ошибка в слове)…
В «Незнакомке» вздыхает семинарист (сцена в кабаке): и танцевала она, милый друг ты мой, как небесное создание.
– Эка эка Васинька-то наш размечтался заалел как маков цвет! А что она тебе за любовь-то? За любовь-то что? а?..
– Так бы вот взял ее и унес бы от нескромных взоров и на улице плясала бы она передо мной на белом снегу как птица летала бы. И откуда мои крылья взялись – сам бы полетел бы за ней над белыми снегами…
Это те же самые белые голуби Саломеи – образ невинности!
Но семинарист не одинок в своем одиночестве – все вздыхают по Незнакомке – и юный поэт и старый звездочет и даже светские дамы!..
и вот среди излияний этих верных сердец раздается зловещее –
б р и!
и «все вертится кажется перевернется сейчас. Корабли на обоях плывут вспенивая голубые воды. Одну минуту кажется что все стоит вверх ногами». Такова ремарка; а ведь кажется простое словечко вроде три бери и ничего страшного и грозного в нем нет.
Но если вы внюхаетесь в него – то вас сразу ушибет особый острый запах и озарит.
Так вот что значит бри и почему он повис тут в воздухе!..
«„Бри-бри“ шепчет буржуазка своему мужу в припадке игривой грациозности» (Достоевский) «Брекекекс» – отвечает он…
Философская тройца
Ницше, как амазонка, не мог найти достойной пары и вечно-женственное ему заменила мудрость.
«Мудрость есть женщина – признался базельский отшельник – я хотел бы иметь от нее ребенка».
И так много лет он наслаждался своею мудростью и одиночеством.
И, как поэт, воспел божество весело танцующее на острых ледяных вершинах. Он был поэтом но полюбил отвлеченную мудрость потому что любил одиночество, и бежал от книги (трижды опостылевшей) хотя весь был пропитан ею даже больше, чем одиночеством.
Это был демон дерзкий до головокружения и утешало его лишь одно – божество сотканное из электрических да и нет, легконогое с воздушным станом, предчувствие босоножек Дункан, воплощение танцующей Саломеи –
И снова тоже: ужас ссоры одинокого со всеми и сладкий мир и мир в границах я.
Философские умы издревле были одиноки – и тень Ницше Канта и Шопенгауэра решительно бы потеряла свое значение без одиночества.
Вяч. Иванов и Вл. Эрн в публичных лекциях не раз указывали, что Кант в своем феноменализме – евнух, а его категорич. императив бездейственный, старо-девственный.
Феноменализм – гносеологическое, мировое одиночество.
Но все же тайное умиление не покидало Кенигсбергского китайца, как страус зарывшегося в небесных песках.
А кто знает какие неизъяснимые радости переживал Шопенгауэр любуясь созданной им картиной великой гибели мира, тот поймет многое!
И череп Канта суровые брови Шопенгауэра и холодные вершины Ницше странно сливаются в одно дополняют друг друга и образуют легкий хоровод пляшущих туманных божеств у которых легкомысленны только ноги!..
И никакие весомые девушки лежавшие по бокам и согревавшие старость Шопенгауэра не могли соперничать с ними!..
Биография луны
Луна древняя очаровательница, светившая Парису при похищении Елены и делавшая томными наших бабушек с томиком Тургенева – ее не могли забыть новые воздыхатели!
1000 веков поэзии смотрит на нас с луны!
Вот извечный предмет для мечтателей, тоскующих одиночек, безнадежно влюбленных, вот их голубая голая роза!
Старая лгунья обмани их!
И она посмеялась над ними как никогда!
Ибо не было еще таких томных и млеющих людей.
Ибо появились декаденты с водными ногами, люди – мировые проросли со дна морей, и Петроградских болот, холодные инкубы и русалки, одинокие девственницы и вечные мертвецы с неподвижным, лежачим смеющимся взглядом на холодном лице
И начали скопом вздыхать на луну – да, конечно, но до боли в горле, до хрипоты, насморка и слез, до потери сознания…
Или в другом месте:
Недаром в некоторых губерниях сологубить и значит заниматься самоблудством!
Любовь и томление до боли, до мучительного завывания псов, до садизма – чтоб не вздыхали больше! Схватит башмак или шапку (Гамсун, Кузмин) жует, целует ее и воет. И тогда случилось нечто необычайное и невиданное – чистый молочный лик Дианы, такой круглый и сияющий, добрый и понятный – сморщился, скис и почернел!
Конечно от болезни почернела и скорячилась!
Дни ее сочтены и вот свершилось
вышла книга будетлян: «дохлая луна»,
где поется о жалкой бескровной вше ползующей по истасканной подкладке небес –
но и это в последний раз!
Луна подохла –
и отныне забракована и выброшена из обихода поэзии как ненужная вещь, как стертая зубная щетка!
Ле-люнь, слюнь, плюнь
. . . . . . . . . .
Тель (але стиль) литераторов
Сонный свист!
однообразный, тонкий засасывающий, царство объятое конвульсиями сна – спят сморщенные лбы щеки и волосы спят полинявшие деревья, птица вздрагивая одной ногой повисла в воздухе…
в пустыне улиц подымается дымок ветра и пронизывает свистом уши с одного конца земли до другого… металлические вещи покрылись ржавчиной,
швист швист – кричат двери, но их никто не слышит
люди разучились говорить и только по вечерам со она свистят и енятся и някают –
вот только и слышно гнусавое ени-ани да пронизывающее уши: с-с-с.
– с-с-с, ся, тся…
поэты бегут глагольных рифм потому что они очень доступны и потому что переполняют стих разными: ел… те… ся… тся… но Пушкин перенес это внутрь и простору для ся тся стало больше!
всего «Евгения Онегина» можно выразить в двух строчках:
Сонный свист торжествует!
Слякость ползет!
но бедный читатель уже в школе так напуган Пушкиным что и пикнуть не смеет и до наших дней «тайна Пушкина» оставалась под горчишником!
вот еще пример:
От Триумфальных ворот прачешная
счет г-ну Крысюну:
2 нижний юбки – 60 к.
2 крыхма рубахи – 20 »
5 воротничков – 30 »
2 пары манжет – 20 »
3 навлычки – 9 »
1 куфайка – 5 »
если сравнить эти строки с 8-ю строчками из «Онегина» –
то окажется: стиль их выше Пушкинского! в самом деле: на восьми строчках счета мы видим такие редкие и звучные буквы русичей: ы, щ, кры, ф, ю, ж… (и так редки они в романе) вообще тут больше звуков чем у Пушкина и нет ния-ния, ся-ся, те-те и пр.
Тут видим и цифры – что дает зрительное разнообразие.
И если стиль писателя определяется количеством слов то должен мериться и количеством букв – буква то же слово (звук форма и образ). Жидок Пушкин – но таков Лермонтов и все реалисты и символисты:
или:
– та же околесица и слякотца.
Тошно жить тошно дышать среди этого сопения и сипения.
а они еще поддают: завели аллитерацию чтоб в каждом слове вы уже обязательно встречали какую-нибудь милую парочку
и т. д.
а если даже и звучная буква то будучи повторена 20 раз подряд она становится надоедливой и глухой
символисты знали аллитерацию но неведома им алфавитация.
В их поэзии (да и в мировой) преимущественно сонный ритм салонного танца (раз два три) ритм любви или крепко спящего человека…
Может ли быть что нибудь мертвее и однообразнее?
говоря словами самого Бальмонта, или
Даже у итальянцев:
Не было ни одного стиха подобного лихой рубке подобного будетлянскому:
Или еще чистый спондей:
Поделиться книгой: