Родился я в начале мая Там, где сошлись Ока и Волга. И вот я маюсь, долго, долго По всем путям родного края. Вернулся в первый раз сюда, Чтобы проститься навсегда. Но май хитер. Бродил везде я. Везде хотел жить вечно, долго. Святого гения – злодея Зовут назад Ока и Волга. Людьми хвалим, но духом хром, Опять пришел я в отчий дом. Хвала же вам, Ока и Волга, Что в третий раз меня призвали. Но я еще приду едва ли. Но не надолго, не надолго Я в третий раз пришел домой Чтоб расколоть дом – замок мой. Сергей Третьяков
Вадиму Шершеневичу
На поле Польши посеяна озимь. Взойдет на Пасху зерно родимое. Клянутся вьюги: не заморозим, Лепечут ливни: не сгноим. Ничего, что в глине так мало места Ничего, что в трауре Рождество. У одного была мать, у другого – невеста, А у третьего не было никого. Старый Бог захмелеет на жирных жертвах, А в мире уже возмужал другой. Когда крикнут в церкви «Воскресе из мертвых!» Он придет, непреложный, простой и нагой. И выползут те из суглинков Польши, И сердца свои в пригоршнях нам принесут, Потому что лежать не в силах больше, Потому что радостен страшный суд. Суббота
Иду как будто бы один В червонцы улицы синеватой. Досадно сыплет нафталин Небо, простеганное ватой. Червонится навязчивый онер. Как холодно после пулек. Для одних я – резонер. Для других – жулик. А в общем остался рубль. Разменять бы на фонарики сквериков! А благословиться для купль Зайти хоть в эту церковь. В церкви свечи больны трахомой И сладкий запах греха. Через свечи смотрит знакомый Гладкий, как оленья доха. Электричество пляшет польку Перед Боженькой наших детей. Стиснуть пальцы в апельсинную дольку И тронуть между бровей. Вон! Вон! Это слишком! И без того мне светло. Стукать по глазетовым крышкам Не мое ремесло. В фонари! Орпеджио Брамса! Стен домовых карт крупный крап. Ха! Сейчас никому не дамся, Щелкая уличный трап. И звон трамвайный забыстрил А из глаз сигнальный флаг. В визге – изгородь. Это выстрел. Шапо-кляк. Считалка
Этак так по турьим турам Стал Ванюша штукатуром С лестниц песни целый день Вышел шышел телепень Белочки сосенки белые палочки Гоня погоня погожей Наталочки Вылезем селезень пали дожди Малая шалая вон выходи В полено колено споткнулась Елена В поле сидим По лесу дым Ночью свищем Утром сыщем Угори Раз два три. Город
(Фрагмент)Ночь.
Чтец.
Солнце! Ты мне надоело. Уходи пожалуйста спать… Земля в одеяло. Кошачьих глаз тысяч пять. Он.
В сады! В сады! Миллион лампионов. Костюм арлекина Сельтерской воды И самого модного сплина. Потому что хочу на лоно Природы, лаковых туфель И лавров из блестящей бумаги, В Баре ль, в Буффе ль Или в Праге. Мадемуазель! Обнимите меня. И вас прочитаю, как книжку. Мадемуазель! Побольше огня. Но только не мните манишку. Мадемуазель! Вы знаете жупел? Нет. Я тоже нет. Смотрите, месяц потупил За трубою монолорнет. Чтец.
Висеть. Падать в сеть. В корсете нащупывать сердце. Небосвод клетчат, Калечит и лечит С черноусой любезностью перса. Он.
Девушка! Сколько тебе лет? Девушка! Сколько тебе денег? Давно билет? Любовник-мошенник? Девушка! А часто кричат, проказничая: – Навзничь ее! Ты старая, как портсигар мой, Кожа тихая, в лоск. Сегодня кто за казармой Издавит девичий воск. Прости меня мерзкого. Я – поросший щетиною зверь! Не верь. Это из Достоевского! Она.
Желтым усом шевелит Месяц к окну прилипший. Он.
Ну, и тип же Полотерит паркеты плит. Она.
Я спала в граммофонных трубах, На проводах сушила белье. Сколько тихих и грубых Входило в мое жилье. Чтец.
Убегали бульвары в скверы, Проползали дома в дома. Поблескивало начало эры В уме, сходившем с ума. А тоска была ментором И солнца не принимала всерьез. И кокетничал с черным центром Каучук качельных колес. Виктор Хлебников
«Малюток…»
Малюток В стае чижей, Чужой, Молю так: Я видел выдел Вёсен в осень, Зная Зной Синей Сони. Сосни, летая, Сосне латая Взоры голубые Прической голубей. «Ветер – пение…»
Ветер – пение Кого и о чем? Нетерпение Меча быть мячом. Люди лелеют день смерти, Точно любимый цветок. В струны великих, поверьте, Нынче играет Восток. Быть может, нам новую гордость Волшебник сияющих гор даст, И, многих людей проводник, Я разум одену, как белый ледник. Вадим Шершеневич
Поэта страдание
Чтоб не слышать волчьего воя возвещающих труб, Утомившись сидеть в этих дебрях бесконечного мига, Разбивая рассудком хрупкие грезы скорлуп, Сколько раз в бессмертную смерть я прыгал. Но крепкие руки моих добрых стихов За фалды жизни меня хватали… и что же? И вновь на Голгофу мучительных слов Уводили меня под смешки молодежи. И опять как Христа измотавшийся взгляд, Мое сердце пытливое жаждет, икая. И у тачки событий, и рифмой звенят Капли крови на камни из сердца стекая. Дорогая! Я не истин напевов хочу! Не стихов, Прозвучавших в веках слаще славы и лести! Только жизни! Беспечий! Густых зрачков! Да любви! И ее сумашествий! Веселиться, скучать и грустить, как кругом Миллионы счастливых, набелсветных и многих! Удивляться всему, как мальчишка, впервой увидавший тайком До колен приоткрытые женские ноги! И ребячески верить в расплату за сладкие язвы грехов, И не слышать пророчества в грохоте рвущейся крыши. И от чистого сердца на зов Чьих-то чужих стихов Закричать, словно Бульба: «Остап мой! Я слышу!» «Все было нежданно, до бешенства вдруг…»
Все было нежданно, до бешенства вдруг. Сквозь сумрак по комнате бережно налитый Сказала: а знаете – завтра на юг Я уезжаю на-лето. И вот уже вечер громоздящихся мук, И слезы крупней, чем горошины… И в вокзал, словно в ящик почтовый разлук, Еще близкая мне, ты уж брошена. Отчего же другие, как я, не прохвосты, Не из глыбы, а тоже из сердца и мяс Умеют разлучаться с любимыми просто, Словно будто со слезинкою глаз? Отчего ж мое сердце, как безлюдная хижина? А лицо, как невыглаженное белье? Неужели же первым мной с вечностью сближено Непостоянство, любовь, твое? Изрыдаясь в грустях, на хвосте у павлина Изображаю мечтаний далекий поход И хрустально-стеклянное вымя графина Третью ночь сосу напролет… И ресницы стучат в тишине, как копыта, Но щекам зеленеющим скукой, как луг И душа выкипает, словно чайник забытый На спиртовке ровных разлук. Это небо закатно не моею ли кровью? Не моей ли слезой полноводится Нил? Оттого что впервой с настоящей любовью Я стихам о любви изменил. «Когда сумерки пляшут присядку…»
Когда сумерки пляшут присядку Над паркетом ваших бесед, И кроет звезд десятку Солнечным тузом рассвет, – Твои слезы проходят гурьбою, В горле запутаться их возня. Подавился я, видно, тобою, Этих губ бормотливый сквозняк. От лица твоего темнокарего Не один с ума богомаз… Над Москвою саженное зарево Твоих распятых глаз. Я тобой на страницах вылип, Рифмой захватанная, подобно рублю. Только в омуты уха заплыли б Форели твоих люблю! Если хочешь тебе на подносе, Где с жирком моей славы суп, – Вместо дичи подстреленной в осень Пару крыльев своих принесу. И стихи размахнутся, как плети Свистом рифм, что здоровьем больны, Стучать по мостовой столетий На подковах мыслей стальных. «От 1893 до 919 пропитано грустным зрелищем…»
От 1893 до 919 пропитано грустным зрелищем: В этой жизни тревожной, как любовь в девичьей, Где лампа одета лохмотьями копоти и дыма, Где в окошке кокарда лунного огня, – Многие научились о Вадиме Шершеневиче, Некоторые ладонь о ладонь с Вадимом Габриэлевичем, Несколько знают походку губ Димы, Но никто не знает меня. …Краску слов из тюбика губ не выдавить Даже сильным рукам тоски. Из чулана одиночества не выйду ведь Вез одежд гробовой доски. Не называл Македонским себя или Кесарем, Но частенько в спальной тиши Я в повадкою лучшего слесаря Отпирал самый трудный замок души. И снимая костюм мой ряшливый Сыт от манны с небесных лотков, О своей судьбе я выспрашивал У кукушки трамвайных звонков. Весь мир переписанный начисто Это я на эстраде ниской. Но я часто люблю без чудачества Себя подчеркнуть, как описку. Вадим Шершеневич пред толпою безликою Выжимает, как атлет, стопудовую гирю моей головы, А я тихонько, как часики, тикаю В жилетном кармане Москвы. Вадим Габриэлевич вагоновожатый веселий, Между всеми вагонный стык. А я люблю в одинокой постели, Словно страус, в подушек кусты. Губы Димки полозьями быстрых санок По белому телу любовниц в весну, А губы мои ствол Ногана, Словно соску стальную, сосут. О зубах
От полночи частой и грубой От бесстыдного бешенства поз Из души выпадают молочные зубы Наивных томлений Влюблений И грез. От страстей в полный голос и шопотом, От твоих суеверий, весна, Дни проростают болезненным опытом, Словно костью зубов проростает десна. Вы пришли и с последнею, трудною самой, Болью взрезали жизнь, точно мудрости зуб. Ничего не помню, не знаю упрямо, Утонувши в прибое мучительных губ. И будущие дни считаю Числом оставшихся с тобой ночей… Не живу… не пишу… засыпаю На твоем глубоком плече. И от каждой обиды невнятной Слезами глаза свело. На зубах у души побуревшие пятна, Вместо сердца сплошное дупле. Изболевшей душе не помогут коронки Из золота. По ночам Ты напрасно готовишь прогнившим зубам Пломбу из ласки звонкой. Жизнь догнивает, чернея зубами. Эти черные пятна – то летит воронье. Знаю: мудрости зуба не вырвать щипцами, Но сладко его нытье. За нас тост
Мы последние в нашей касте И жить нам недолгий срок! Мы – коробейники счастья, Кустари задушевных строк! Скоро вытекут на смену оравы Незнающих сгустков в крови, Машинисты железной славы И ремесленники любви. И в жизни оставят место Свободным от машин и основ: Семь минут для ласки невесты, Три секунды в день для стихов. Со стальными, как рельсы, нервами (Не в хулу говорю, а в лесть!) От двенадцати до полчаса первого Будут молиться и есть! Торопитесь же, девушки, женщины, Влюбляйтесь в певцов чудес. Мы пока – последние трещины, Что не залил в мире прогресс! Мы последние в нашей династии, Так любите ж в оставшийся срок Нас, коробейников счастья, Кустарей задушевных строк! Мой Отче наш
Ты, грустящий на небе и кидающий блага нам крошками, Говоря: Вот вам хлеб ваш насущный даю! И под этою лаской мы ластимся кошками И достойно мурлычем молитву свою. На весы шатких звезд, коченевший в холодном жилище, Ты швырнул мое сердце, и сердце упало, звеня. О уставший Господь мой грустящий и нищий, Как завистливо смотришь ты с небес на меня! Весь ваш род проклят роком навек и незримо, И твой сын без любви и без ласк был рожден. Сын влюбился лишь раз, но с Марией любимой Эшафотом распятья был тогда разлучен. Да! Я знаю, что жалки, малы и никчемны Вереницы архангелов, чудеса, фимиам Рядом с полночью страсти, когда дико и томно Припадаешь к ответно встающим грудям. Ты, проживший без женской любви и без страсти, Ты, не никший на бедрах женщин нагих, Ты бы отдал все неба, все чуда, все власти За об'ятья любой из любовниц моих. Но смирись, одинокий, в холодном жилище И не плачь по ночам, убеленный тоской! Не завидуй, Господь, мне, грустящий и нищий, Но во царстве любовниц себя упокой!
