Взял. Барабан футуристов

Цензурными вырезками превращенная в отрывки, притушенная, но и в этом виде огненная, вышла книга Маяковского «Облако в штанах». Из книги вырезано почти все, что являлось политическим credo русского футуризма, остались любовь, гнев, прославленная улица и новое мастерство формы.

К форме поэмы Маяковского можно применить те слова, которые он говорит про себя:

У меня в душе ни одного седого волоса, и старческой нежности нет в ней! Мир огромив мощью голоса, иду – красивый, двадцатидвухлетний.

В поэме тоже нет ни седых волос – старых рифм и размеров, – ни старческой нежности прежней русской литературы – литературы бессильных людей. Поэма написана таким размером, свободным и закономерным, как ритм плача или брани. Рифмы Маяковского не дают полного совпадения звуков, но как бы отступают друг от друга на полшага, так же, как отступают, напоминая друг друга, но не совпадая, параллельные образы, которыми широко пользуется автор.

Опять влюбленный выйду в игры, огнем озаряя бровей загиб. Что же! И в доме, который выгорел, иногда живут бездомные бродяги!

Это применение параллелизмов скорее роднит прием поэта Маяковского с героическим эпосом, чем со вчерашним искусством. Поэма производит впечатление какого-то большого единства; слова держатся друг за друга мертвой хваткой.

И кто-то, запутавшись в облачных путах, вытянул руки к кафе и будто по-женски, и нежный как будто, и будто бы пушки лафет.

В новом мастерстве Маяковского улица, прежде лишенная искусства, нашла свое слово, свою форму. Сегодня мы у истоков великой реки. Не из окна смотрел поэт на улицу. Он считает себя ее сыном, а мы по сыну узнаем красоту матери, в лицо которой раньше смотреть не умели и боялись.

Так, как саги оправдали разбой норвежцев; так, как навсегда сделал правыми в троянской войне Гомер греков; так, как Дант из междоусобной войны и городской свары буржуазного средневековья создал красоту его; так сегодня созидается новая красота. Мы,

каторжане города-лепрозория, где золото и грязь изъязвили проказу, мы чище венецианского лазорья, морями и солнцами омытого сразу!

Безголовая, безгласная и безглазая жизнь нашла сама свое слово.

Их ли смиренно просить: «Помоги мне!» Молить о гимне, об оратории! Мы сами творцы в горящем гимне – шуме фабрики и лаборатории.

Посмотрите, как красив новый человек. Он не сгибается. Он кричит. Вы все так хорошо научились смеяться над собой, вы так очеховились и кричать разучились.

Вот война пришла, и кто из вас смог написать песню наступления. Вы ушли от жизни, хотели обратить искусство в комнатную собаку. И вот вы отлучены от искусства.

Новый уже пришел, а не обещан только, поэт; грозно его лицо, и он прекрасно болен «пожаром сердца». Он говорит:

– . . . . . . . . . . Уже ничего простить нельзя. Я выжег души, где нежность растили. Это труднее, чем взять тысячу тысяч Бастилий!.. вам я душу вытащу, растопчу, чтоб большая! и окровавленную дам, как знамя… . . . . . . . . . . Я, обсмеянный у сегодняшнего племени, как длинный скабрезный анекдот, вижу идущего через горы времени, которого не видит никто.

Кажется, наступает великое время. Рождается новая красота, родится новая драма, на площадях будут играть ее, и трамваи обогнут ее двойным разноидущим поясом цветных огней.

Мы стоим у ваших ворот, и кричим «разрушим, разрушим», и знаем, что выше скучных античных крыш взбежали в небо побеги готических зданий, подобных столбам пожара.

О. Б. Хлеба!

«Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные». Мы ели пирожные, потому что нам не давали хлеба. И какой только пакостью не кормили нас предприимчивые кондитеры. «Пирожные! самые обсахаренные, самые свеженькие, тают во рту. Пожалуйте! Снежные буше Блока, вкуснейшие эклеры Бальмонта, не прикажете ли свешать фунтик карамели без начинки „Акмэ“ новой фабрики Гумилева бывшего старшего приказчика и т. д. В. Брюсов с братом. Фабрика оборудована по последнему слову техники; все машины выписаны из-за границы. Очень рекомендую». И наконец наиновейшее достижение кондитерского искусства «Мороженое из сирени».

Сосали, пережевывали, захлебываясь, глотали эту сахарную снедь, вымазывая патокой губы и души. Потом валялись на всем, что помягче: куда деться от тошноты.

Радуйтесь, кричите громче: у нас опять есть хлеб! Не доверяйте прислуге, пойдите сами, встаньте в очередь и купите книгу Маяковского «Облако в штанах». Бережней разрезайте страницы, чтобы как голодный не теряет ни одной крошки, вы ни одной буквы не потеряли бы из этой книги-хлеба.

Если же вы так отравлены, что лекарство здоровой пищи вам помочь не может, умрите, – умрите от своей сахарной болезни.

А

нам здоровеньким с шагом саженьим

нам, которые

держим в своей пятерне миров приводные ремни.

Только этой книги не хватало, чтобы жить.

Раньше было

Не кляните мудрые, Что вам до меня. Я ведь только облачко Полное огня. Я ведь только облачко Видите плыву И зову мечтателя, Вас я не зову.

Теперь

От вас которые влюбленностью мокли От которых в столетья слеза лилась Уйду я Солнце моноклем Вставлю в широко растопыренный глаз. Невероятно себя нарядив Пойду по земле, чтоб нравился и жегся А впереди На цепочке Наполеона поведу как мопса. И вся земля поляжет женщиной Заерзает мясами хотя отдаться Вещи оживут и губы вещины Засюсюкают: цаца, цаца, цаца.

А это

Мы с дрожью страсти и печали Едва над морем рассвело Ей чресла розами венчали И гиацинтами чело Тело твое Я буду беречь и любить Как солдат Обрубленный войною. Непутный Ничей Бережет свою единственную ногу.

Раньше – где?

Близ медлительного Нила, там, где озеро Мерида, в царстве пламенного Ра…

Теперь

Это было Было в Одессе.

Ибо

Что мне до Фауста феерией ракет Скользящего с Мефистофелем в небесном паркете. Я знаю Гвоздь у меня в сапоге Кошмарней чем фантазия у Гете.

Наконец-то

Мы Каторжане города лепрозория

Дождались своего поэта-пророка.

Он кричит нам

Господа! Остановитесь! Вы не нищие Вы не смеете просить подачки. Нам здоровенным С шагом саженьим Надо не слушать, а рвать их Их Присосавшихся бесплатным приложением К каждой двуспальной кровати. Их ли смиренно просить помоги мне Молить о гимне об оратории Мы сами творцы в горящем гимне Шуме фабрики… и лаборатории . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Плевать, что идея у Гомеров и Овидиев. Людей как мы От копоти в оспе Я знаю Солнце померкло б увидев Наших душ золотые россыпи.

Он кланяется

Когда приход его… оглашая Выйдите к спасителю Вам я Душу вытащу Растопчу Чтоб большая И окровавленную дам как знамя.

Д. Бурлюк. «Взгляд загробного мира»

В. Хлебников. Буги на небе

Если есть два понятия близнеца, то это место и время. Но какая разная у них судьба! Одно изучено, и лишь неточность мешает решить, какое оно: греческое, немецкое или русское; о другом – неизвестно ни одной истины. Если а, b, с суть законы пространства, то все, что находится в пространстве, подлежит действию этих законов. Если m, n, t суть законы времени, то все граждане времени, начиная от души и кончая государством, подлежат действию этих законов m, n, t.

Первым шагом было бы, если бы на пока чистом холсте понятия времени удалось сделать несколько черт, наметив углами и точками нос, уши, глаза, лица Времени.

Некоторые (Гамильтон) считают алгебру учением о возможности времени. Первые истины о времени должны говорить не о том, каким оно могло быть, но каким оно есть.

Учению о времени суждено вызвать растущий луч чудес. Возможно будет построить зажигательные зеркала и подзорные трубы для лучей с длительностью волны в 317 лет. Открываемые здесь лучи народов и отдельной души окончат прекрасный ряд лучей Френеля, Бекереля, Рентгена, Герца.

Далее будет изложена одна черта времени, именно, условия подобия двух точек в нем, выведенные из опыта.

Сейчас найденные черты следующие:

1. Единицам времени свойственно убывать в порядке ряда

S = a3, a2, a, 1/a, 1/a2, причем an/an-1 = 365

2. Время x может быть понято как многочлен

А_n 365n + А_n-1 365n-1 … А₂ 3652 + A₁ 365 + А₀ = x,

где x – время между двумя подобными точками.

3. Для того, чтобы время x соединяло две подобные точки, нужно условие: чтобы x = о [modul 48].

4. Или, что то же, x = o [modul 365 ± 48n] [Далее берется господствующий случай 365 ± 48n, именно 365 − 48 = 317].

5. Закон колебательного движения государства отличается от закона движения отдельной души только тем, что времена измеряются двумя соседними членами в ряду S: единицей 365 ± 48n для государств является год, для отдельной души – день.

6. Некоторый свет на эти соотношения проливает любопытная связь между скоростью света и скоростями земли солнечного мира, связь заслуживающая имени бумеранга в Ньютона и далее приводимая.

7. Происхождение числа 48 остается темным, но в законе света и земель кругом солнца оно одинаково распространено по солнечному миру и выходит за пределы земного. Чтобы сузить исследование, далее повсюду вместо 365 ± 48n взят его частный случай 317 дней или лет.

Вот примеры луча народов [люд-луча]:

1871 ≡ 1237 ≡ 31 ≡ 665 ≡ 2250 [modul 317]; 1028 ≡ 711 ≡ 77 ≡ 1191 [m. 317]; 1770 ≡ 1453 ≡ 502 ≡ 449 [mod. 317]; 1644 ≡ 376 ≡ 59 [mod. 317]; 543 ≡ 1176 ≡ 1493 [mod. 317]; 1905 ≡ 1588 ≡ 1271 ≡ 637 ≡ 314 [mod. 317]; 1915 ≡ 1281 ≡ 2205 [mod. 317]; 533 ≡ 1801 [mod. 317].

Это только небольшое число примеров, из имевшихся в руке.

Нетрудно видеть, что было бы возможно новое летосчисление с помощью числа вида a + b √-1, если избрать сравнение 1915 ≡ 1281 ≡ 2205 исходным, а внутри его выбрать исходным 1915 год, то 1281 год будет = −2 − 0 √-1, 2205 = −13 − 0 √-1, 1871 = 0 − 44 √-1, 1237 год = −2 − 44 √-1, проще = −2 − 44; 31 год = −6 − 44, 665 год = −8 − 44; 2250 год = −13 − 44; 1453 год = −1 − 145; 449 = −7 − 145, в числе а + b не пишется √-1; b состоит из числителя и знаменателя 317, который не пишется. При помощи его вместо сравнения 1871 ≡ 1237 ≡ 31 ≡ 665 ≡ 250 (mod. 317) было бы: 0 − 44 ≡ 2 − 44 ≡ 6 − 44 ≡ 8 − 44 ≡ 13 − 44 (mod. 317) n = 317 (a + (b + √-1)/317)

То же для отдельной души. Жизнь Пушкина дает примеры колебательных волн через 317 дней, как ни закрыт луч его жизни разными облаками.

Именно: его свадьба была на 317-й день после его помолвки с Н. Г., а первое проявление анакреонтического ряда – пирушка в Лицее, из-за которой он едва не был исключен, была за 316_n дней до свадьбы.

Удивительно, что во множествах, толпах также сказывается колебательный закон 365 ± 48. Именно: число кончивших бестужевское училище за 25 лет было 317·11, в Астраханском Соколе за 1913 год было 317 членов; число судов, вошедших и вышедших из Англии за 6 месяцев подводной борьбы, деленное на число потопленных судов, дает в частном число 317 (31382:99 = 317); в письмах число букв кратно часто 317; т. е. множества тоже суть волнообразное движение.

Но лучшие примеры колебательного волнения души через 317 дней дает «Дневник Марии Башкирцевой». Подробнее об этом в книге «Несколько слов о природе времени на земном шаре».

Так, 31 марта 1877 года она восклицает: «Умереть! Боже мой, умереть!» через 317 дней 12 февраля 1878 то же настроение: «Умереть? это было бы дико и однако я должна умереть». Далее удивительно меткое замечание, указывающее, что М. Башкирцева имела право печататься в «Пощечине общественному вкусу»: «Если бы я была богиней и вся вселенная была бы к моим ногам, я находила бы, что мои владения дурно устроены. Я не могу жить».

Вот пример для объяснения происхождения памяти.

19 мая 1876, как указывает дневник, Мария Б. поцеловала итальянца А; через 317·3 – 26 декабря 1878 внезапно воспоминаниям о нем посвящена целая страница; при этом воспоминание о А. 26 дек. 1878 через 317 дней после припадка отчаяния 12 февр. 1878.

24 мая 1876 страницами дневника отмечено раскаяние за проступок поцелуя 19 мая (за 5 дней) через 317·5 после 24 мая 1876; 28 сентября 1880 Мария Башкирцева видит А. во сне, и на утро просыпается «беленькой, хорошенькой, красивой».

Точно так же 13 октября 1873 было «роковым днем» (известие о женитьбе гр. Г); 18 октября 1873 <через 5 дней> был перелом: вспышка ненависти к Г. Через 317·3 после 18 октября 1873 Мария Башкирцева вспоминает снова Г. и посвящает несколько строк его красоте.

Точно так же знакомство с чилийцем 26 апреля 1880 г. отделено 317·3 от желания купить драгоценные камни. Этой покупке посвящено полторы страницы.

Удивляющий пестротой своих записей дневник при сопоставлении дней сравнимых по 317 удивляет стройностью и способен убедить каждого, что подобные дни в жизни одного человека приходят через (365 ± 48) дней. Но здесь приведено только незначительное число примеров. В некоторых случаях имеет место не 317 дней, а 317 ± 1 день.

Если закон государств, мировой души есть (x), а закон души одного человека есть F₂(z), то опытные данные приводят к двум положениям:

1) F₁ = F₂; 2) x = 365_z.

То есть душа человечества относится к душе человека, как год ко дню, давая в частном (голос земли) число 365.

Вообще говоря, раз осмелились жить на земном шаре, люди должны тщательно изучить условия жизни на нем. Но до сих пор время было какой-то золушкой, выполнявшей работы в уравнениях опытных наук. Ay-люд, приходящий на смену уа-люду, отдает времени должное.

У «владеть» есть два значения: 1) знать, уметь и 2) господствовать, приказывать. Владетели будущего будут, предвидя будущее, приказывать ему прийти. Никто лучше не исполняет приказаний, чем солнце, если ему приказать взойти на следующий день.

Теперь остается показать удивительные, почти чудесные связи между скоростью света и скоростями земли.

Если скорость света М, скорость движения земли по годичному пути d; скорость (наибольшая, на экваторе) суточного движения = b, то M = 317 d2/2b; допуская M = 299.860 к. = 300.000 к., b = 46510 сант., d = 2960 000 сант.

Иначе это можно написать так:

M·365·24·60·60·v = πR2  − 48πR2/365; радиус земли v, радиус орбиты = R.

То есть площадь прямоугольника, одна сторона которого равна радиусу земли, а другая пути, проходимому светом в течение года, равна площади, описываемой прямой, соединяющей солнце и землю, в течение 317 дней.

Для Юпитера уравнение принимает вид:

300.000·1044·11·6000·86400 = 3.7772 1012 − 48·3·7722·1012/1044.

Первая половина уравнения равна 1728·1015