Бог – Природа.
Природа – Гипноз.
Эгоист – Интуит.
Интуит – Медиум.
IV. Созидание Ритма и Слова.
Ареопаг:
Иван Игнатьев
Павел Широков
Василиск Гнедов
Димитрий Крючков».
Эгофутуризму суждено было пройти «Пути василисковые». Первый Путь пройден. Недолгость его искуплена жертвами.
Погиб поэт Игорь-Северянин, материальности предпочивший Идейность, рыночному спросу – Свободу.
О Поэте Северянине нельзя не опечалиться.
Тем паче что остальные «жертвы вечерние» ничтожны даже своею множественностью.
Утром о них не говорят.
И. В. ИГНАТЬЕВ
Василиск Гнедов
На возле бал
Слезетеки невеселий заплакучились на Текивой, Борзо гагали веселям – березячьям охотеи – Веселочьем сыпало перебродое Грохло Голоса двоенились на двадцать кричаков – Засолнило на развитой листяге – Обхвачена целовами бьетая ненасыта, – И Вы понимаете ли в этом что-нибудь: Слезетеки эта – плакуха – извольте – Крыса… Кук
Кук! Я. А стрепет где? Гнезда перепельи разбухли, Птенцы желторотили лес… Кук! Я. Стрепетили стрепетки уныво – Лес желтевел белокол… Кукала кука: Кук! Галоче станывал Бук – Кук его – Гук! А где-ж стрепета? Маршегробая
Крылобрат! Водопад! Разгули звери дно! Раскинжаль на Планеты два Сердца! Сердце в Гробу – Сонячко Сердце на гробе. Я блескаю Гробам! Столоку Виноград! Разрыдавлю Все Горы сквозь полночь… Где полосят ущелье гробое… Я и правдить хочу – и на Стон залетнуть – целовать Бирюзу – крокодилить в Гробу – проглотать Троглодит – пусть не будет Стези – я Стезя – Я свой гроб – Я и марши маршу – на плечах Я свой Гроб и себя уношу. – Я свой Гроб и Себя осклепляю в траве, разношу по кустьям – и обглодки божу… Запишу на скалах белых написей Рок: «Здесь лежит», «Здесь лежит»: «Белый Я» – «Кровь моя». Впалачу: «Сожалей» под людские Сердца… Законю на Скалой полосато Мечо: «Не ходите к Мечу» – на Горе закричу – «Положайте Сердца на Доланах!».. На Долистых Доланах кишинеть станет Мир – поставлять под Мечаку Калину… Как Калина Кровка, – Мечает Мечак… Выклоняются Горы в наклоне – Я мечи золочу над Смеянкой лечу – и мечу хохочу, крик ломчу… Две зверяные клетки висут на руках – Столокнилось ба горе счастье. Два полгоря и счастья расшиблись на клетки, клеть одья побежала в могилу, другая на выши рыдачить. Дерзачай Крапива! – Гром затворчу – усну…
Свирельга
Ги! Поэт белоснегий – раскрыленка неяроча сна, Распоясаны Лебедь – беззадорка задорка Крашень… Колеса расцветенная спица, – вертовертаный дно небоклон… Переезжил на Дачу Зимую – переканчивал лес еляки… Подводовил ГуашоЧиненки – на встрети губы локал. Назовлял я тебя дрога-дрога – рукой еловито люблял. Ты томнялся Синевоче Горой – не чаял – не чаял – Передольчу к тебе ли на Дачу, – буду ласками лгать… Переехала Кошка на Дачу – загорелся сыр-бор – пустяки, Снопы долинато плескали – репейник поджалал камыш. Кругопляш развинтяли колеса – в небе Белка подвышала картон… Эва! Милостивые Государи – скажите – в котором ухе у меня звенит камертон… Грудь верблюдкой твоя застонила. Стоноем заводил Караван – две Пустыни сошлись в поцелуе. Лебедовик плескался в диван… Уверхи златопляшу полую – диван под Горою стонал. Ты Поэт белоснежий, Раскрывое жало у Пежи… Стоноемно тебя целовчал… Павел Широков
Сказка миража
Я не знаю, – близко-ль, далеко ли… Знаю, что за волокнистым морем, Где в лучах вонзились, словно колья, В глуби неба шелковые зори, Пролегали выпуклые земли… Воздух спал, зачаровав проливы… Воздух спал, скажите не затем-ли, Что бы сделать души прихотливей?.. Возвышались хрупкие палаццо, В них, казалось, жили сами боги. Все умели весело смеяться, Потому что не были убоги. Не скрывали от смущенья лица, Не дрожали, словно лист осины. Для того, чтоб плакать и стыдиться. Были нужны веские причины. Защищал от гнусных покушений Там живущих добрый царь Драконов… Так цвела страна без злых лишений, Без забот и даже без законов. Но проспала опытная стража Черных туч убийственные перья, Разнеслися клочьями Миража Все обрывки шелковых поверий. Снег улегся на тропинки рая. На кусты, на камни и на крыши, И теперь вот нет такого края!.. Если-ж есть, то не такой, как выше. Первая поэза о Грезэлии
Цепя и режа чувствованья, звуки Текут порывно в жуткой глубине… Бросают их невидимые руки. Касаясь струн, звенящих будто вне. И каждый звук меня ведет глубоко… Я иногда вхожу в безстенный зал, Где каждый – Все, но вечен одиноко, И каждый, знаю, вечность разгадал. Я – принц Фантаст! В Грезэлии забыто Все внешнее, – к нему я так-же слеп. Когда-же грудь кольнет слегка избыток, То он ведь нем и, словно Мир, нелеп. Я ухожу за жизненные стены, Чтоб жить душой, чтоб не звала назад В свой топкий круг цепь повседневной пены… Во мне мой Мир и я им властно взят. Февраль 1913.
Вадим Шершеневич
Коломбина сомневается
Весенние талые звуки… Сомнение давит грудь… Ах, облегчит-ли муки Кто-нибудь? Амура стрелы так тонки, Но ядом пропитан конец… Я жду на-днях ребенка И не знаю: кто-же отец? Любила двоих я сразу, Двоим обнажила свой стан – Тебе, Пьеро светлоглазый, Тебе, Арлекин – Дон-Жуан. Одному отдалась я в смехе, И взял он меня, как тигр. Другому-же – зная утехи И радость любовных игр. Один целовал мои руки, Другой пылавшую грудь. И вот под талые звуки Глаза застилает муть. Ах, облегчит-ли муки Кто-нибудь? Я тоже Пьеро
Сижу я, глупый, как сказка, На талом, бледном пути… Коломбины пахнет подвязка Сырой фиалкой Coty. Сижу, никому не мешаю, Как голос совести – нем… Видеть сны себе разрешаю Вишь в оправе французских поэм. В стиле Джотто на блеклой бумаге Вывожу пируэтом «S» И в старинной ржавой отваге Обнимаю холодный эфес. И всю злость своего каламбура Посылаю Вам, Арлекин… Отстраняюсь от стрел Амура, Как от брызнувших грязью шин, И в снежных опавших розах Я – искусственный, как триолет, О больше, чем сладостных, грезах Мечтаю – Пьеро и поэт. Москва.
