Помоги проекту - поделись книгой:
— Это слишком.
— Это моё лучшее платье. Надевай или я обижусь. А в гневе я страшна.
Улыбнувшись, обнажив белоснежные зубы и взмахнув густыми ресницами, она протянула, совсем без намёка на доброжелательный тон:
— Со мной лучше дружить.
Она была драконом — древним существом, внутри которого полыхало горячее закалённое пламя, и она с удовольствием напомнила мне об этом лишний раз. И я отчётливо распознала этот сигнал. Наверное, было разумно остерегаться Валентину не меньше, чем её брата — Константина. Ведь что-то было в ней противоречивое.
Возражать больше я не собиралась, и позволила Валентине пропасть в соседнем помещении — кажется, в ванной.
Я не задавалась вопросами, как она набрала ванную, но точно знаю, как подогрела воду — та была почти кипятком. То, что как раз сейчас нужно.
Убедившись, что предоставила всё необходимое, она сообщила, что оставит меня ненадолго, и когда она сделала несколько шагов по направлению к выходу, я, удивляя саму себя, схватила её за руку, взяв ладонь в свою, останавливая.
— Девушка, — сказала я, — полудракон. Она умер… Её больше нет.
Валентина резко обернулась. Её глаза блеснули лиловым.
— Роксолана?
Я кивнула, всё ещё не разжимая пальцы. Валентину не смущало моё прикосновение — человеческой незнакомки, появившейся в её доме.
— Плохо, — выдохнула она. — Очень плохо. — И добавила, обращаясь больше к самой себе: — Он не сказал мне. Впрочем, как обычно в ситуациях, которые для него важны.
Было видно, что Валентина растревожилась. Эта взбалмошная, казалось, легкомысленная женщина была более чем уязвимой. Но за кого она переживала? За Роксолану? Была ли жизнь полудракона тоже для неё ценна? Либо беспокоилась за Яна, который за несколько минут до появления рядом со своей сестрой попытался принять такой беззаботный вид, словно не терял подругу, словно в его душе царил покой, словно ничего не случилось.
Валентина знала своего брата несравнимо дольше, чем я, но даже мне было хорошо известна эта его привычка — не пускать никого внутрь своей закрытой на замок души. Он мог сколько угодно быть общительным и даже искренним и открытым в чём-то, но были вещи, о которых он никогда и никому не собирается говорить. Или не решается слишком долго.
Он всегда без конца отшучивался, прятался за маской безразличия ко всему и лёгкости. Интересно, это было у него врождённым или воспитанием?
— Он любил её, я знаю, — шепнула я.
— Любил? Ян? — встрепенулась та, удивившись.
Словно «любовь» — это нечто вообще звучащее не про него.
— Нет, не совсем так. Но она была важна. Впрочем, как и для всех остальных. Роксолана была одной из нас.
Момент нашей вынужденной близости закончился. Валентина тронулась с места, я отпустила её, и та ушла, закрыв двери, а я старалась не думать о том, далеко ли она отправится, ведь помнила слова Яна, что мне может причинить вред какой-нибудь её гость, не успевший убежать отсюда. И всё, что мне оставалось — это думать, что его слова не были произнесены слишком всерьёз. Останься кто-то из них в замке, цмоки бы их сразу же почувствовали.
Когда я снимала меховую накидку и чёрные одежды, которые мне дала Роксолана, я вспоминала о том, как на меня сверху падали кирпичи и куски каменных плит разрушенной усыпальницы превращающимися волколаками и драконами внутри неё. Отметины от этих моментов остались на моём теле — кое-где на коже были кровоподтёки и ссадины; а некоторые места просто болели, и я знала, что завтра там появятся синяки. Раздевшись догола, окутанная клубами раскалённого пара, я провела по зеркалу рукой и лишь мельком взглянула на себя. Я была чумазой, как извалявшийся в грязной дождевой луже ребёнок. Запутанные волосы хранили в себе мраморные крошки и осколки стёкол с камнями, причёска выглядела словно кубло дикого зверька или разваливающееся гнездо.
Переступив края ванной, я опустилась в горячую воду и моя плоть, всё ещё живая и почти невредимая, заныла от страдания вперемешку с блеклым удовольствием. Несмотря на всё плохое, было всё же приятно оказаться в тепле. В безопасности. Я больше ничего не хотела от жизни. Всё, что мне было сейчас необходимо — я имела.
Пока я лежала, упираясь затылком в край купальни, я ни о чём не думала, пребывая в исступлении. Чистая, согревающая, живительная влага обволакивала меня. Окунувшись несколько раз с головой, я давала время отмякнуть волосам. Я бы так и лежала там дальше, наверное, до самого утра, которое уже не наступит, если бы не услышала за стеной шаги. Сперва моё сознание напряглось, но почти сразу оттуда последовал голос Яна. Он тихо постучал в дверь, не заходя внутрь.
— Ты в порядке? — вопросил он.
Я ожила. Ответив ему утвердительно и сообщив, что скоро выйду, я вспомнила, что мне всё ещё нужно помыться.
Приподнявшись, потянулась за бортик, к маленькому близко приставленному столику — на нём меня ожидали небольшие баночки с густой жижей разных цветов, напоминающей мыло.
Открыв первую из них, я буквально заставила себя её понюхать, потому что знала: мне просто жизненно необходимо сейчас что-то почувствовать, чтобы не потеряться в этом мире теней, чтобы остаться в нём человеком, которым я всегда была. Чтобы напомнить себе, что я живая. И вдохнув пары мыльной красноватой жижи, я уловила цветочный аромат. Пахло розой. И персиком. Я ещё пару мгновений подержала её у носа, закрыв глаза, и медленно опустила обратно. Следующая баночка оказалась чёрной — я ощутила запах древесного угля и быстро, не воспылав интересом, отставила её подальше. В ещё одной было запечатано благоухание мёда и молока, в стоящей рядом — имбиря и лимона; эти букеты и сочетания напоминали мне дом. Явь. Благодаря им мне было за что зацепиться. Я вдыхала их в себя, снова закрывая глаза. Забыв о Яне, который ждал меня снаружи. А вот в тёмно-зелёной баночке с коричневыми крапинками я ощутила нотки… мяты и пряной корицы. Или это был кофе? Возможно, я придумала себе этот аромат. Возможно, мне хотелось снова его ощутить. Но нет, мне не показалось. Мыло, больше похожее на скраб, действительно имело нечто схожее с тем, чем пахли волосы Роксоланы. В память о ней, я натёрлась им полностью, и хорошенько вспенив, нанесла на пряди.
Смыв с себя мыло и выполоскав волосы, я обтёрлась насухо и переоделась в то, что дала мне Валентина — белую ночную сорочку, мягкую и воздушную, длинной до пят, оголявшей лишь мою шею, увенчанную нетугим бантом, и кисти рук, выглядывающие из-под оборок. Расчёсанные влажные пряди свободно ниспадали на плечи.
Когда я вышла в спальню — Ян сидел на кровати. Он тоже успел сменить одежду и привести себя в порядок — сейчас на нём было всё чёрное: камзол с длинным рукавом, плотно застёгнутый на все пуговицы, узкие замшевые кюлоты и кожаные высокие сапоги. Костюм на старинный манер очень ему шёл, но был совершенно не в стиле Яна. Ему нравилось быть более свободным — следовать правилам, но своим собственным, а эта одежда была оковами. Этот наряд был даже хуже, чем его прошлый — классический, который он нацепил раз за год из-за моего праздника. Волосы он также успел причесать, и с его кожи исчезла пыль; кажется, эта комната была не единственным местом, где можно было принять ванну.
Мы вышли на балкон. На мне был плотный красный плащ, покрывающий тонкую сорочку. Мокрые волосы, здесь, под открытым небом посреди зимы, не беспокоили меня — Ян распалил свой драконий магический огонь рядом с перилами, и мне казалось, что моя прическа даже начала высыхать.
Стоя чуть позади него, печального, смотрящего вдаль — куда-то за пределы внутреннего двора замка, я подступила и прислонилась головой к его спине.
— Дракон, — шепнула я, — мне жаль.
Он страдал. Я догадывалась, о чём он думает: что сам был в какой-то степени виноват. Возможно, думал, что не должен был брать на поиски Хороса ни Роксолану, ни меня с собой. Что должен был пойти один или с Гаем. В конце концов, я знала и о другой его ужасной мысли — дома, на моей ферме, в час нападения волков, он должен был спасти Кристину, мою сестру, а не меня. Кристину, которая могла бы покончить с ними раз и навсегда, обладая магией, которая для меня уже была утеряна. Которую в ночь восемнадцатилетия я ей передала. Но он не успел. Или хуже: он сознательно выбрал меня — этого я уже не знала наверняка.
Мне вспомнилась игривая улыбка Роксоланы, у пылающего очага, в жилище Гая посреди осеннего леса.
«Ты, я, Гай и всего лишь одна человеческая девушка. Что с ней может случиться? Объясни мне, когда ты начал быть таким предусмотрительным? Или это твоя извечная мания всё контролировать?»
Оторвавшись от дракона, я обошла его силуэт со стороны и коснулась лица, обняв его своими ладонями.
— Я пойму, если теперь ты должен оставить меня. Я приму, если ты должен это сделать.
Он очнулся, как от затяжного сна. Я увидела в его взгляде даже не возмущение, а секундную растерянность в ответ на мои слова.
— Я никогда тебя не оставлю. Никогда и нигде, ясно?
Сняв мои руки со своих щёк, он теперь сам заключил меня в объятия, сжав чуть сильнее, чем было необходимо.
Мои глаза наполнились слезами, но я не дала им проступить наружу. Прижатая к нему, я утыкалась в его шею, и плакала, но лишь в собственных мыслях. Над всем, что произошло. Гибель моей семьи. Родителей, дяди и тёти. Моих сестёр. Гибель полудракона. Столкновение со всевозможными пугающими, опасными существами. Мне было страшно и грустно одновременно. Дракон молча гладил меня по волосам, и лишь раз ненавязчиво поцеловал в лоб. Мы были близки в этот момент, как никогда. Я была тем ребёнком, о котором он заботился, когда я была маленькой. Теперь, когда я выросла, мне хотелось заботиться о нём в ответ.
Мы так и застыли, прижавшись друг к другу на несколько минут. Мне было тепло, и порывы ветра, врывающиеся на балкон, не беспокоили меня. Затем мы всё же разъединились, и когда он отстранялся, я видела вспыхнувшую в нём мимолётную тень искреннего удивления. Я поняла: он учуял мой запах.
Теперь мы оба смотрели вдаль, на огни замковых врат.
— Что теперь будет с Хоросом? — вопросила я, вспоминая о ещё одной своей скорби. Мне было жаль, что ничего не удалось сделать — никак не помешать Дивии забрать его. Хорос был добр к нам и хотел помочь.
— Дивия не причинит ему серьёзного вреда. Всё-таки он её родной брат. А когда мы её скуём, Хорос станет свободен.
Его слова немного утешали.
Затем Ян повернулся ко мне и, не меняя мягкости тона, произнёс:
— Ты рассказала Валентине о Роксолане, видя её впервые. Не стоит так просто доверять всем подряд.
Опешив, я нахмурилась, и словно напомнила ему и заодно постаралась оправдать себя:
— Она твоя сестра.
И не пытаясь пока что выведать причины их переменчивых холодно-тёплых отношений, для которых было не время и не место, я немного увела тему в сторону:
— Её имя. Оно похоже на моё.
Валентина. И Алевтина. Я это сразу заметила, но не придала особого значения, потому что его могло и не быть в действительности.
— Совпадение?
— Может да, а может, и нет, — пожал плечами Ян. — Твои родители решали, как тебя назвать. Но, вероятно, кто-то мог дать им совет, а они — его принять.
Он любил её, уверилась я. Он любил свою сестру, и не важно, что именно говорил о ней и как себя вёл. Он был к ней привязан, до этого лишь демонстрируя напоказ, что не склонен к подобным слабостям. Впервые я увидела, чтобы Ян был действительно к кому-то по-настоящему неравнодушен.
— Ты не рассказал бы Валентине сам, — ответила я на его первую фразу, которая, в общем-то, и не была вопросом. — Это могли сделать либо я, либо Гай.
Я слишком хорошо его знала. Он крепко держался за свой беззаботный, ветреный, оптимистичный образ.
Как будто всегда должен был быть в форме.
Ян согласно кивнул и замолчал, ни то благодаря меня, ни то просто соглашаясь.
Снова приблизившись ко мне вплотную, он покрыл рукой моё плечо и приобнял. Я вдруг ощутила тонкий, едва уловимый запах, который почему-то не замечала ранее. То, как пахло от него: лесом, скорее — свежей хвоей и дымом костров, которые он жёг на руинах усыпальницы. Хотя он успел вымыться и переодеться, кожа всё равно хранила следы того, где он побывал. Или от него всегда так пахло, а я просто не обращала внимания? Может, это следы того, не где он был, а кем был?
— Не хочешь поспать? — вопросил он.
— Как будто нет, — шепнула я.
— Тебе надо отдохнуть, — всё равно велел он.
— Я уже не знаю, в какой я реальности. Я почти ничего не чувствую, — призналась я.
— Потому что ты устала.
Я снова прислонила голову к его плечу, уткнувшись в его камзол лбом. И протяжно вздохнула.
— Что если это всё из-за меня, Ян?
— Или из-за меня?
Нам было больно. Обоим. Мы одновременно обняли друг друга, обвив руками. Он склонил голову к моей, и теперь мы чувствовали дыхания друг друга. Что-то не давало нам расстаться этой ночью. Что-то удерживало нас, невидимые силы сковывали, диктуя держаться рядом. Мне, правда, не хотелось его никуда отпускать. Я была не уверена, что смогу уснуть сейчас, хотя и очень устала. Я была истощена.
Но, внезапно, Ян сам отрешился от меня и отшагнул назад.
Я понимала, что это означало. Он был драконом. Цмоком. Мы были почти что родными, но бесконечно разными. В одно и то же время я была ему и своей, и чужой. Хоть он и любил меня. Но место, где мы находились — ясно показывало, что мы — из разных миров, противопоставленных друг другу. Взаимоисключающих друг друга.
У меня уже не возникало сомнений в том, кто он на самом деле. Величественный древний дракон-цмок из легенд? Да, но это был не предел. Не вся картина. Не называя ни вслух, ни даже про себя того, что для меня открылось благодаря синим искрам пепла, вздымающегося в небо и рассказам Гая, умалчивая об этом перед самой собой, я всё ещё могла воображать, что он прежний, кем был для меня восемнадцать лет. И что прежними являются и наши отношения.
Я знала, что он нечто большее, чем мне представлялся все прошедшие годы, просто утаивала это от себя. Возможно, поняла суть даже раньше, чем узрела пепел — когда только услышала о том, что Дивия — его тётя. Когда та в первый раз назвала его племянником. Дальние они были или близкие родственники: разницы — никакой. Он — потомок богов. И теперь я была без сомнений убеждена, что он тоже им являлся.
Я сделала глубокий судорожный вдох, когда в полуметре от нас оглушительно лязгнули перила, и с грохотом на них приземлилось нечто чёрное, величиной с человеческого ребёнка, машущее крыльями.
Опешив, я не успела ни взвизгнуть, ни попятиться назад. Ян в свою очередь даже не шелохнулся. Из-под чёрного рваного балахона, в которое было одето существо, проглядывали белые кости, мерцающие бликами в свете полной луны.
Это была костомаха. Небольшая. Детёныш или точнее… мёртвый примерно шестилетний малыш.
Константин что, позволил ребёнку решать, стать ли ему костомахой? Меня пронзил ужас, не от её пугающего вида, а поступка её хозяина. Затем я резко вспомнила, что решало, вероятно, всё же, не дитя. А бессмертная вечная душа, прожившая много других жизней и запутавшаяся в последней.
Пока я прокручивала всё это в голове, костомаха по-прежнему глядела на меня из пустых щелей черепа, несуществующими глазами. У неё в руках был некий свёрток — целлофановый непрозрачный пакет, какие продавались у нас в магазинах, в яви, в мире людей. Я смутилась от непонимания происходящего. Почти мгновенно я ощутила запах, как ни странно, свежей выпечки, и у меня отнялся не только дар речи, но и способность соображать. Направив взгляд вниз, я наблюдала, что весь внутренний двор заполнился полчищем таких же собратьев-костомах. Среди них, выделяясь ярко горящими красными глазами, рогами, как у чёрта, и замысловатым одеянием, обкрученным цепями, наполовину покрытым старинным, на вид когда-то дорогим, но изорванным плащом — стоял Константин. В худшей и самой тёмной и мрачной своей ипостаси. Именно так в моём представлении и должен был выглядеть Кощей. Если бы его губы не были обожжёнными и сгнившими, я бы подумала, что он улыбается мне, повернувшись в мою сторону.
Кажется, он не попал в неприятности в лесу и теперь нашёл нас. И, кажется, он даже вспомнил, что я человек, и передал с помощью своей костомахи для меня самую настоящую еду.
Я терялась в том, как реагировать на этот жест от того, от кого меньше всего его ожидала.
2. Чёрная королева
Реальность вокруг была большой: комната, предметы мебели, а я — будто сжалась. Я находилась дома, в гостиной. Я была совсем маленькой. Это было одним из тех воспоминаний, о которых можно лишь догадываться, что помнишь их. Из тех, о которых если рассказать родителям — они удивятся и скажут, что ты была слишком мала, чтобы помнить. Но я вижу это в своём собственном мне, своими глазами, а затем словно выбираюсь из тела и смотрю на себя со стороны. В кресле, спиной к кухне и лицом ко мне сидит Ян, и читает газету, однако, никак на меня не реагируя, будто здесь больше никого нет. Слышно, как мама готовит на кухне и стучит приборами. Ребёнок — а этот ребёнок я сама, встаёт и делает несколько шагов, настолько неуверенных, словно вчера научилась ходить. И вдруг маленькое тельце кренится вбок, к угловатой панели низкого журнального столика. Ребёнок, то есть я, не успеваю испугаться, и в силу возраста осознать, что мне вообще что-то угрожает, как вдруг, не обращающий на меня совершенно никакого внимания, мужчина, которого я ещё почти не знаю, резко тянется вперёд и удерживает меня от удара кучерявой головкой о столешницу. Мы долго смотрим друг на друга. Он — будто впервые меня заметив, а я — с интересом, и отчего-то начинаю улыбаться ему. Однако, он не улыбается в ответ. Его лицо остаётся серьёзным. В комнате появляется мама.
«Она тебе мешает, Ян?» — спрашивает она, на ходу вытирая руки клетчатым кухонным полотенцем.
«Нет. Совсем нет», — отвлечённо отвечает он. — «Когда она уже начнёт говорить? Ей нужно выучить пару предложений».
Это теперь я знаю, о чём он говорил. О заклинании, которое буду впоследствии читать каждый месяц каждого года до своего совершеннолетия. Тогда — я вряд ли могла в должной мере различать не смысл этих слов, а вообще — слова.
«Она ещё слишком мала. Имей терпение».
Я тянусь к нему, всем телом, подпрыгивая с места, прошу, как просят обычно дети взять их на руки. Но он не делает этого. Мне, мне взрослой, становится понятно, что это наше первое не знакомство, но контакт с ним. Настоящий. Затем гостиную настигает шум ветра и на несколько мгновений меня ослепляет солнечный свет…
Ребёнок, всё та же кучерявая черноволосая девочка оказывается где-то, где много воды. Однако, она уже чуть постарше. Передо мной расстилается озеро, и я ползу к переливам воды, сверкающим бликами от летних ярких лучей. Впереди словно рассыпаны блёстки, и они меня манят. Я пытаюсь быстрее добраться туда на четвереньках, но неожиданно на пути вырастает преграда. Высокий неулыбчивый мужчина. Ян. Он склоняет голову на бок, с любопытством разглядывая меня.
«Что ты делаешь здесь одна?» — спрашивает он.
Я ещё не могу ничего ответить. Я по-прежнему слишком крошечная и неразумная. И на этот раз я начинаю плакать, потому что мужчина не даёт мне сделать то, чего я хочу. Добраться туда, куда я хочу. Он закрыл своим высоким силуэтом все блёстки. Не сдаваясь, я пытаюсь обогнуть его ноги и добраться до цели. Меня не пускают, а я не сдаюсь. Яну приходится наклониться и взять меня на руки. Откуда ни возьмись, бросив пустое ведро на песок, появляется мама. Она летит к нам. Со страхом. Вероятно, не найдя меня там, где оставила несколько минут назад. Мама протягивает руки, но Ян меня не отдаёт.
«Она была почти что в шаге от воды», — спокойно говорит он, в своей невозмутимой манере холодно обвинять.
Мама плачет. Я тоже. А Ян — поворачивает голову ко мне. Его глаза внезапно загораются синим светом — я впервые вижу это. На миг замолкаю, слёзы перестают скапливаться в глазах, тихо стекая по розовым пухлым щекам, и я заворожённо смотрю на яркий свет. Меня больше не интересуют блёстки на воде. Меня увлекает необычайное ультрамариновое мерцание. Однако, оно слишком быстро потухает. В первую же секунду, когда понимаю, что оно исчезло — рыдание возобновляется. Мой крик оглушает, мужчина морщится, словно в раздражении, от которого радужки на короткий миг вспыхивают, будто разряд молнии. Мигание отвлекает меня, и я начинаю успокаиваться. Ян чуть нахмуривается, удивляясь, подмечая мою перемену в настроении, улавливая взаимосвязь. И повторяет мигание глаз до полного прекращения режущего слух рыдания.
А затем реальность вокруг тускнеет, озеро накрывает пеленой пустоты, как покрывалом, мама исчезает из поля зрения и остаётся лишь Ян. Ультрамариновый цвет вспыхивает в последний раз и меня взрослую, наблюдающую со стороны, силой вбрасывает в собственное тело. Я зажмуриваюсь, ощущая головокружение, и распахиваю глаза…
Мир уже не такой огромный. А я — больше не ребёнок. Я высокая. Кажется, я взрослая. Пышная чёлка чуть застилает мне обзор, а кончики длинных волос достают почти что до талии. Значит, мне примерно четырнадцать лет. В моих руках ошейник Кинли. Я твёрдо знаю, что ищу его — хотела посадить проказника на поводок, потому что тот мал, а его голова полна безрассудства — он всё ещё бросается на цмока, свирепо размахивая крыльями, когда тот появляется здесь, и это слишком скоро может плохо закончиться. Но я его нигде не нахожу. Оставляя ошейник на шезлонге, спешу в дом: влетая в кухню, уже вижу Яна. Рядом с ним стоят мама и папа — они болтают. Его не было пару недель, он уезжал. А я его ждала. Теперь меня переполняют радостные чувства.
Поделиться книгой: