Война

Луи-Фердинанд Селин

ВОЙНА

Следующую ночь я тоже встретил там. Окровавленное левое ухо приклеилось к земле, как и рот. В ушах страшно шумело. Этот шум меня убаюкивал, а потом к нему присоединился еще и стук дождя, довольно сильного. Тело лежавшего рядом со мной Керсюзона разбухло и почти скрылось под водой. Я протянул к нему руку. И пощупал его. Другой рукой я шевелить не мог. С моей второй рукой творилось что-то непонятное. Она то улетала в небеса, прямиком в космос, то снова падала, и мое плечо содрогалось от удара куска сырого мяса. Всякий раз я громко вскрикивал, но от этого становилось только хуже. Постепенно я приноровился орать потише, хотя полностью сдержаться от крика у меня не получалось, голова раскалывалась от шума, словно внутри нее громыхал поезд. Да и зачем было напрягаться. И вот наконец в этой каше, под свист несущихся отовсюду снарядов, в самом эпицентре жуткого грохота, я впервые заснул, правда кошмар вокруг никуда не делся, полностью сознания я не терял. Я вообще все время оставался в сознании за исключением разве что нескольких часов, когда меня оперировали. А этот оглушительный шум не оставляет меня по ночам во сне с декабря 14-го. Война проникла ко мне в голову. Так и живу теперь с ней в голове.

Ну да ладно. Главное, что ночью я смог перевернуться на живот. Уже хорошо. Шумы внутри, раз уж они остались со мной навсегда, я научился отличать от тех, что снаружи. Вот с плечом и коленом пришлось не на шутку помучиться. И все же мне удалось подняться на ноги. Ко всему прочему я еще и жутко проголодался. Ну и видок у меня, наверное, был в том загоне, где нашел свой конец наш с Ле Дрельером отряд. Куда, интересно, он сам подевался? А все остальные? Уйма времени прошло, ночь и потом еще почти сутки, с тех пор как по ним здесь проехались катком. Остались лишь небольшие холмики в саду и на склоне, где повсюду дымились, потрескивали и догорали наши машины. Большая походная кузница еще не полностью обуглилась, знаки различия на мундирах тоже находились в процессе. Но аджюдана[1] от других я бы уже не отличил. Одну из лошадей, правда, я все же сумел разглядеть, как и покрытый пеплом кусок дышла за ней, к которому прилипли и болтались в виде лохмотьев остатки обвалившейся с одного конца стены фермы. Должно быть, они вернулись и снова пустились в галоп среди развалин под бомбами, а сзади, что немаловажно, по ним били пулеметы. Ле Дрельера тут обработали по полной программе. Я же по-прежнему сидел на корточках все в том же самом месте. Вокруг все было завалено мусором от разорвавшихся на мельчайшие осколки снарядов. А их тогда за считаные секунды прилетело сюда не меньше двухсот. Трупы, куда ни ткни. Парнишку с вещмешком, что характерно, разворотило, как гранату, от шеи до пояса. В его брюхе уже невозмутимо копошились две крысы, пожирая содержимое вещмешка и засохшие внутренности. Воздух был пропитан смрадом гниющего мяса и гари, особенно несло оттуда, где свалили в кучу с десяток выпотрошенных лошадей. Именно здесь и оборвался его галоп, хватило одного крупнокалиберного снаряда в двух-трех метрах. Внезапно я вспомнил еще и про сумочку с бабками, которую Ле Дрельер везде таскал с собой[2], в голове у меня все окончательно спуталось. Я совсем разучился думать. Не получалось ни на чем толком сосредоточиться. И это, наряду с бушевавшим в моем мозгу нескончаемым ураганом, беспокоило меня даже больше творившейся вокруг херни. В конце концов шанс выбраться из этой заварушки, похоже, оставался только у меня одного. А я даже не был уверен в пушках вдали. Все смешалось. Я видел, как окрестные поля покидают малочисленные конные и пешие отряды. Лично я был бы рад и немцам, но они двигались в противоположном направлении. Очевидно, решили отсюда сваливать. Приказ есть приказ, ничего не поделаешь. Сражение на этом участке фронта, судя по всему, окончено. Значит, мне придется разыскивать свой полк в одиночку. И где же он теперь? Чтобы додумать хотя бы одну мысль до конца, мне приходилось возвращаться к ней по нескольку раз, словно ты беседуешь с кем-нибудь на перроне, а мимо проходит поезд. Особенно надоедает постоянно повторять то одно, то другое. Приноровиться к такому процессу совсем не просто, можете мне поверить. Сегодня-то я уже натренировался. Двадцать лет обучения не прошли даром. Моя душа окрепла, подобно бицепсу. И не надо мне рассказывать про врожденные способности. Я сам научился музыке, спать, прощать и, как вы видите, даже освоил изящную словесность, ловко выхватываю аккуратные кусочки ужаса из шума, который уже никогда не закончится. Проехали.

Среди останков походной кузницы обнаружились банки тушеной говядины. Их разворотило огнем, но мне было не до изысков. Жажду, правда, тоже никто не отменял. Я ел одной рукой, и вся жратва пропиталась кровью, хорошо бы только моей, но еще и чужой. Теперь мне нужен был трупешник, у которого сохранилось бухло. И такой стрелок-кавалерист в конце концов нашелся у самого выхода из загона. Да еще сразу с двумя бутылками бордо за пазухой шинели. Позаимствованными, само собой, у офицеров.

После чего я решил потихоньку двигать на восток, мы же оттуда пришли. По сотне метров. Вскоре я обнаружил, что у меня проблемы с распознаванием окружающих предметов. Мне показалось, что я вижу в поле лошадь. Я собрался сесть на нее, а вблизи выяснилось, что это раздувшаяся корова, сдохшая не менее трех дней назад. Сил у меня от этого явно не прибавилось. Потом я заметил еще и орудия батареи, которых опять-таки не существовало. Со слухом у меня тоже было глухо.

Реальных же фронтовиков я так пока и не встретил. Еще несколько километров. Я снова подкрепился кровью. Шум у меня в голове слегка поутих. И вдруг я все выблевал, обе бутылки. Вокруг все ходило ходуном. Черт, сказал я себе, Фердинанд. Ты же не собираешься сдохнуть сейчас, когда самое сложное уже позади!

Я твердо решил не сдаваться. Но тут я вспомнил сумочку и полностью обчищенные [полковые][3] фуры, после чего мои страдания утроились, к руке и нескончаемому шуму в голове добавились, потеснив их на второй план, муки совести. По натуре я совсем не злодей и едва снова не запаниковал. Вдобавок ко всему из-за крови язык у меня окончательно склеился, и я больше не мог говорить даже с самим собой. Обычно это помогало мне взбодриться.

Местность здесь в целом достаточно ровная — однако предательские канавы, очень глубокие и заполненные водой, сильно затрудняют продвижение вперед. Без конца приходилось сворачивать и идти в обход, чтобы вернуться практически на то же самое место. Плюс мне еще постоянно мерещился свист пуль. Водопой, правда, возле которого я остановился на привал, все-таки оказался настоящим. Рука больше не выпрямлялась, и мне приходилось поддерживать ее другой рукой. Она безжизненно болталась у меня сбоку. На уровне плеча образовалось что-то вроде полностью пропитавшейся кровью тканевой губки. Стоило мне ею чуть пошевелить, как я буквально прощался с жизнью, такой резкой и, если так можно выразиться, высасывающей из меня все, что теплилось во мне живого, была эта боль.

А я чувствовал, что жизни во мне оставалось еще довольно много, и таким образом она сама себя во мне защищает, я бы даже так сказал. Никогда бы не поверил, что такое возможно, если бы мне об этом кто-нибудь рассказал. Держаться на ногах я теперь стал значительно увереннее и проходил уже по двести метров за раз. Однако мои мучения вовсе не стали меньше, и боли по всему телу, от коленной чашечки до содержимого черепушки, продолжали сопровождать каждое мое движение. В ушах у меня окончательно воцарилась какофония, предметы вокруг утратили свою привычную форму и постоянно менялись. Они стали податливыми, как замазка, деревья больше не стояли на месте, дорога колебалась под моими говнодавами то вверх, то вниз. Мундира на себе я уже не чувствовал — только дождь. И по-прежнему ни души вокруг. Но даже в совершенно безлюдной заброшенной деревне шум у меня в ушах не стал тише. Эта пытка начинала меня по-настоящему пугать.

Мне казалось, что я способен спровоцировать возобновление боевых действий, настолько сильно шумело у меня в голове. А внутри меня уже громыхало, как во время настоящего сражения. Светило солнце, и в его лучах была отчетливо видна возвышавшаяся вдали над полями высоченная колокольня. Почему бы мне не пойти туда, говорю я себе. Это направление ничуть не хуже любого другого. И почти сразу же сажусь — в башке гремит, рука в клочья, а я мучительно пытаюсь вспомнить, что же я собирался делать. И не могу. С памятью у меня тоже полный швах. И тут меня бросает в жар, расстояние до колокольни на глаз уже не определишь, она то приближается, то снова удаляется. Возможно, и она всего лишь мелькающий у меня в голове мираж. Однако так просто меня с толку не собьешь. Боли-то у меня настоящие, значит, и колокольня тоже существует. Несложная логическая выкладка, и я снова обретаю веру в себя. И вновь отправляюсь вниз по обочине дороги. Какой-то тип шевелится в луже на повороте, меня он, разумеется, тоже замечает. Сначала я решил, что наверняка у меня опять глюки, и это корчится жмурик. Весь в желтом, с винтовкой, такой формы, как у него, я еще ни разу не встречал. Не пойму, это он дрожит, или меня самого трясет. Он подзывает меня к себе рукой. Можно и подойти. Я ведь ничем не рискую. И только он начинает говорить, как меня осеняет. Это же англичанин. Хотя встретить в моем положении англичанина — это было что-то из сферы фантастики, безусловно. В пасти у меня полно кровищи, а я вдруг отвечаю ему по-английски, само как-то получилось. Когда я у них был, меня и дюжину слов не могли заставить выдавить из себя, чтобы научить языку, а тут я беседую с типом в желтом. Сказались пережитые мной потрясения, не иначе. Между тем, начав изъясняться на английском, я ощутил некоторое облегчение в ухе. Шум как будто немного стих. Неожиданно он предлагает мне опираться на него. И очень бережно берет меня под руку. Я постоянно останавливался. Ладно, думаю, пусть уж лучше он, а не какой-нибудь мудила из наших меня подберет. По крайней мере ему мне не придется пересказывать все, что приключилось со мной во время войны, чтобы объяснить, как завершилась наша экспедиция.

— Where are we going?[4] — спросил я его…

— В Ипрэ-эс! — отвечает он.

Ну конечно же, эта колокольня в Ипрэ-э-эсе. Городская колокольня, мне ничего не почудилось. И ходу до нее не меньше четырех часов, с нашей-то хромотой, по тропинкам, а то и прямиком через поля. Перед глазами у меня стоял туман, слегка подернутый сверху красной пеленой. Мое тело словно распадалось на части. Промокшую часть, пьяную, жуткую часть руки, отвратительную часть уха, ту, что вселяла в меня надежду и была исполнена дружеских чувств к англичанину, часть как бы ненароком отклонявшегося в сторону колена, часть, оставшуюся в прошлом, которая пыталась, я как сейчас это помню, безуспешно прицепиться к настоящему — и, наконец, часть, устремленную в будущее, пугавшее меня сильнее всего, и была еще одна, смеющаяся часть, которая, не обращая внимания на остальные, хотела обо всем рассказывать. А к такому числу напастей действительно уже невозможно стало относиться всерьез, они и вправду выглядели забавно. Мы прошли где-то около километра, и тут мне расхотелось идти дальше.

— Ты далеко собрался? — уточняю я у него на всякий случай.

И останавливаюсь. Больше ни шагу вперед. Между тем до Ипра осталось не так уж и далеко. Расстилавшиеся вокруг нас поля вздувались разбухшими шевелящимися кочками, казалось, это огромные крысы поднимают комья земли, перемещаясь под бороздами. А может, даже и люди. Там вполне могла орудовать целая подземная армия… Кругом все колыхалось, как море с настоящими волнами… Пожалуй, мне стоило бы присесть. Да и бушевавший в моих ушах ураган ни на секунду не смолкал. Внутри меня уже вообще ничего не осталось, кроме нескончаемого ураганного сквозняка. И вдруг я изо всех сил заорал.

—  I’m not going! I’m going[5] исполнить свой воинский долг!

Сказано — сделано. Я вновь поднимаюсь, весь в крови, рука и ухо тоже при мне, и направляюсь навстречу врагу, туда, откуда мы пришли. Теперь уже мой компаньон начинает на меня кричать, причем я понимал буквально все. Похоже, у меня усилился жар, и чем выше у меня поднималась температура, тем совершеннее становилось мое знание английского. Да, я едва передвигаю ноги, но чего-чего, а отваги мне всегда было не занимать. И ему, как бы он ни старался, меня не остановить. Так мы с ним и собачились, иначе не скажешь, стоя посреди равнины. К счастью, нас там никто не видел. В конечном итоге, правда, он все-таки победил, с силой сжав мою изувеченную руку. После чего я просто вынужден был уступить. И пойти за ним. Однако не прошли мы и четверти часа в направлении города, как я замечаю, что нам навстречу по дороге скачет около дюжины кавалеристов в хаки. Они стремительно надвигались, и я уже было подумал, что нас сейчас снова атакуют.

— Ура! — завопил я практически сразу, как их увидел. — Ура!

И тут до меня дошло, что это англичане.

— Ура! — в ответ поприветствовали меня они.

Их офицер приближается. И делает мне комплимент.

—  Brave soldier! Brave soldier![6] — говорит он. — Where do you come from?[7]

Хороший вопрос, я бы и сам не прочь узнать, откуда я кам фром. Этот урод опять сбил меня с толку.

Теперь я готов был идти и вперед, и обратно, куда угодно, лишь бы побыстрее отсюда свалить. Мой спутник, на которого я опирался, пинками подгонял меня по направлению к городу. И срать они хотели на мой воинский долг. Да я и сам уже перестал понимать, зачем собирался вернуться, да и собирался ли, я чувствовал только сильную боль внутри. Ле Дрельер об этом тоже не узнает. Он уже покинул нас навсегда. Между тем дорога плавно, можно даже сказать, словно намереваясь меня поцеловать, приблизилась к моим глазам, и я улегся на нее, как на мягкую перину, в то время как в башке у меня продолжались бомбардировки. А потом все смолкло, и только всадники в хаки никуда не делись, точнее их [приглушенный] галоп, потому что я больше ничего не видел.

Очнувшись, я обнаружил себя в церкви лежащим в настоящей постели. Меня разбудил все тот же шум в ушах, и еще, кажется, привидевшаяся мне во сне собака грызла мою левую руку. Но это уже мелочи. Боль, какую я испытывал, превысила все мыслимые пределы, и если бы мне тогда без заморозки, по живому разрезали живот, и то, наверное, хуже бы не стало. И так продолжалось не час и не два, а всю ночь. В какой-то момент во тьме у меня перед глазами взлетела и вяло, но не без изящества, опустилась чья-то рука, и у меня внутри словно что-то встрепенулось.

Невероятно. Это реально была рука телки. И несмотря на свое состояние, я почувствовал, как у меня встает. Краем глаза я стал вглядываться в темноту между двух коек, где должна была находиться ее пятая точка. И сумел разглядеть колыхавшуюся под натянутой тканью задницу. Похоже, я опять вижу сон. В жизни ничему нельзя доверять. Мысли вновь путались и сбивались в кучу у меня в мозгу, словно эта задница на них так подействовала. Меня задвинули в самый дальний угол церкви, который был хорошо освещен. И тут я потерял сознание, судя по запаху, из-за наркоза. Должно быть, прошло не меньше двух дней, когда я очнулся от еще более нестерпимой боли, голова буквально раскалывалась от шума, я даже не сразу поверил, что это в реальности. Удивительно, но я как сейчас помню этот момент. И дело вовсе не в обилии или разнообразии испытываемых мной тогда страданий, куда хуже, что ты погружаешься в состояние полного дебилизма и не способен контролировать вообще ничего, включая собственную тушку. Это была такая глубина падения, ниже которой опуститься уже невозможно. Ваше призвание, долг, верность которым вы всегда хранили, годы лишений, упорного труда, все летит к чертям, превращается в груду никчемных осколков, и попробуйте потом их собрать. Жизнь надо мной тогда вдоволь поизмывалась. И когда она снова решит заставить меня биться в агонии, я просто плюну ей в рожу. Рано или поздно ее блядская сущность проявляется в полной мере, и не надо со мной спорить, уж я-то ее знаю. Достаточно на нее насмотрелся. И мы обязательно с ней еще встретимся. У нас свои счеты. Я ее тоже достал. Ну и пошла она.

Но я еще не все рассказал. Через три дня в главный алтарь попал настоящий артиллерийский снаряд, раздался взрыв. Сновавшие по госпиталю англичане запаниковали. Я же сразу понял, что волноваться особо не о чем. Изнутри церковь была оформлена достаточно красочно, увитые мальвами пилоны перекликались с желтыми и зелеными витражами, создавая ощущение праздника. Мы посасывали лимонад из рожка. Так что атмосфера была вполне подходящая. В самый раз для таких напитков. Потом меня посетило кошмарное видение, я увидел генерала Метюле дез Антрая[8], который восседал в вышине под самым куполом на крылатом золотом коне и, разумеется, разыскивал меня… Заметив меня, он еще раз внимательно вгляделся, не обманывает ли его зрение, после чего пошевелил губами, и его усы затрепыхались, как крылья бабочки.

— Ну что, не узнаешь меня, Метюле? — отбросив церемонии, вполголоса поинтересовался я у него.

Наконец я все же заснул, и еще больше приблизился к отчаянию, гнездившемуся, как я отчетливо ощущал, прямо между глазницами, где-то в глубине моего черепа, сразу за мыслями и не смолкавшим ни на секунду шумом, о котором я уже устал говорить.

Судя по всему, нас перевезли на вокзал и разместили в поезде. Это был вагон. Там все еще ощущался аромат свежего навоза. Мы едва тащились. Теперь мы направлялись туда, откуда еще совсем недавно прибыли на фронт. Всего один, два, три, четыре месяца назад. Мой вагон был полностью забит расставленными в два ряда носилками. Я лежал возле дверей. Пахло еще чем-то, я сразу почувствовал хорошо знакомый мне запах смерти и карболки. Из полевого госпиталя нас, похоже, пришлось экстренно эвакуировать.

— Эй… Эй! — пробормотал я сразу же, как пришел в себя, выглядело это по-дурацки, но так там все делали.

Поначалу мне никто не ответил. Ехали мы, прямо скажем, не спеша. На третий раз я услышал, как вдалеке кто-то откликнулся:

— Эй! Эй! — раненые только так между собой и общались. Это восклицание легче всего было выговорить.

— Чух! Чух!.. — а это уже паровоз вдалеке поднимался на склон. Грохот в ухе больше не сбивал меня с толку. Процессия притормозила на берегу залитой лунным светом реки, а потом, снова покачиваясь, двинулась дальше. Все, как во время пешей прогулки, короче. Помню, я так когда-то гулял по Перону. Интересно было бы узнать, кто еще едет в этом поезде, чьи солдаты, французы, англичане или, может быть, бельгийцы.

С «эй, эй!» тебя везде поймут, с них я снова и начал.

Никто не ответил. Разве что все стонавшие замолкли. Кроме одного, который все твердил, и, похоже, с акцентом, про деву Марию, да еще периодически неподалеку от меня раздавалось буа-буа, определенно какого-то чудика выворачивало наизнанку. Уж эти звуки ни с чем не спутаешь. А за два месяца я изучил практически все шумы, какие только способны порождать неодушевленные предметы и люди. Следующие два часа мы неподвижно простояли на насыпи, изнывая от холода. Только чух-чух локомотива. И еще корова на лугу напротив издавала му-му, у нее получалось гораздо громче, чем у меня. Я ей ответил, чтобы потренироваться. Должно быть, она проголодалась. В ответ послышалось слабое брум-брум… Колеса, куски мяса, обрывки мыслей смешались в одну кучу и громыхали у меня в голове. И тут моему терпению пришел конец. Я решил, что с меня хватит. Опустил одну ногу на пол. Вроде удалось. Повернулся набок. И даже сел. Посмотрел назад, вперед, весь вагон был заполнен тенями. Я пригляделся. Это были тела, неподвижно застывшие на койках под одеялами. Сами койки стояли в два ряда. Я снова выдавил из себя:

— Эй, эй.

Ответа не последовало. Мне удалось удержаться на ногах, ненадолго, но достаточно, чтобы доковылять до дверей. Здоровой рукой я приоткрыл их пошире. И уселся на краю в темноте. Невозможно было избавиться от ощущения, что, направляясь на войну, мы совершили восхождение вверх, а теперь потихоньку катимся обратно вниз. Лошадей в вагоне тоже больше нет. В это время года всегда бывает жутко холодно, но я буквально изнывал от жажды и духоты, как в самые жаркие летние дни, а потом я еще и кое-что увидел. Сначала среди преследовавших меня шумов послышались чьи-то голоса в темноте, и вслед за ними предо мной предстали пешие колонны, шествовавшие по полям в двух метрах над землей. Теперь настал их черед. Все они шли на войну и двигались по восходящей. Тогда как я с нее возвращался. Я бы не назвал наш вагон особо вместительным, но внутри него, думаю, находилось около пятнадцати жмуриков. В остальных наверняка было не меньше. Издалека все еще доносилось что-то похожее на артиллерийскую канонаду. Чухх! Чухх! Небольшому локомотиву тащить такой груз было нелегко. Мы ехали назад. Я же один из них, вдруг подумал я, и тоже запросто мог бы быть покойником, что в каком-то смысле было бы даже неплохо, по крайней мере, я не чувствовал бы такую боль и избавился бы от шума в голове. И тут у меня перед глазами высветилось лицо трупешника, лежавшего в глубине на койке справа, а затем и лица остальных, наш вагон внезапно остановился прямо под газовым фонарем. И стоило мне их увидеть, как я снова заговорил.

— Эй, эй! — обратился я к ним.

А затем поезд тронулся и углубился в сельскую местность, луга вокруг были покрыты настолько густым слоем грязи, что я сказал себе: Фердинанд, здесь ты будешь чувствовать себя как дома.

И я пошел по нему. Отправился, обратите внимание, прямиком по этому липкому покрывалу. Я двигался бесшумно, как тень. Теперь-то я точно стал дезертиром, можно не сомневаться. Было очень мокро, но я все равно сел. Впереди показались высокие крепостные стены, окружавшие город, настоящий бастион. Это был крупный северный город, судя по всему. На подступах к нему я и уселся. Наконец-то я больше не одинок, какое облегчение. Мое лицо расплывается в лукавой улыбке. Меня окружают Керсюзон, Керамплек, Гаргадер и крепыш Ле Кам[9], мы снова собрались в тесном кругу, так сказать. Правда теперь у них закрыты глаза. Это их упрек мне. А вообще-то они пришли со мной повидаться. Мы ведь не расставались почти четыре года! Тем не менее я им никогда ничего не рассказывал. У Гаргадера на лбу красовалась кровоточащая рана. Из-за чего туман вокруг него окрасился в красный цвет. Я даже не удержался и сказал ему об этом. У Керсюзона отсутствовала рука, но уши-то остались при нем и довольно большие, так что со слухом у него было все в порядке. А черепушка крепыша Ле Кама была продырявлена, и через его глаза было видно все, как сквозь очки. Забавно. Керамплек отрастил бороду, и волосы у него стали длинными, как у дамы, он сохранил свою каску и чистил себе ногти кончиком штыка. Ему тоже не терпелось меня послушать. Он тащил за собой по земле растянувшиеся вдоль местных полей кишки. Мне нужно с ними объясниться, иначе они меня сдадут. Война, как я уже сказал, продолжалась на севере. А вовсе не здесь. Но они молчали.

Король Крогольд[10] вернулся к себе. Отголоски пушечных выстрелов, как я тоже уже говорил, все еще доносились до нас. Хоть я и сомневался, что действительно их слышу. Возможно, мне просто мерещилось. Мы затягиваем хором. Король Крогольд вернулся к себе! Все вместе и ужасно фальшивя. Я плюю красным в окровавленную рожу Керсюзона. И тут меня осенило. Это же здорово. Мы находимся рядом с Христианией. Как я раньше не догадался. Тибо и Жоад[11] уже в пути и идут на юг, то есть направляются к нам. Прикид у них еще тот, сплошные лохмотья. И шли они не откуда-то, а из Христиании, а заодно и грабили всех, наверное. Вы подцепите лихорадку, чертовы ублюдки! Вот что я проорал. Керсюзон и остальные не осмелились мне возразить. Даже после того, что случилось, я все еще оставался их бригадиром. И это мне решать, нужно дезертировать или нет. Необходимо все тщательно взвесить.

— А ну-ка расскажи нам, — обратился я к Ивону Гаргадеру, который был из этих краев. — Ведь это Тибо убил его, папашу Морвана, отца Жоада, ты же знаешь, что это был он. Говори, не стесняйся. Выкладывай все начистоту, детали тоже важны. Он же не саблей или кинжалом его прикончил, и не веревкой придушил? Не так ли? Он размозжил ему башку здоровенным булыжником.

— Да, это правда, — ответил Гаргадер, — именно так все и было.

Папаша Морван одолжил ему немного денег, чтобы он угомонился и не морочил его сыну голову, отстал от того и позволил ему спокойно провести остаток дней рядом с ним в Тердигонде в Вандее, а там они не знали забот, как мы когда-то в Романше в Сомме, где был расквартирован наш 22-ой полк до войны. Как-то отец Жоада устроил званый вечер, все гости, представители высшего общества, богатеи и члены парламента ужрались до усрачки. Отец Морван тоже не отставал и перебрал так, что едва сдерживался, чтобы не блевануть. Он отошел от стола и свесился из окна. На улочке внизу было абсолютно пусто. Ну, если не считать маленького котенка возле увесистого булыжника. А Тибо как раз выходил из-за угла.

— Твой приятель не придет. Ему заплатили, и он должен был нас развлекать игрой на своем инструменте. Он даже взял у меня в качестве аванса двадцать экю… Тибо вор, я всегда это говорил.

Именно это Тибо и услышал, он схватил тяжелый булыжник и нанес смертельный удар, угодив папаше Морвану прямо в висок. Жесть, конечно. Но в конце концов с ним просто поквитались за нанесенное оскорбление. И его душа отлетела, как звук после первого удара тяжелого колокола улетает ввысь.

Тибо смешался с толпой в доме. Старосту похоронили через три дня. Мамаша Морван была вне себя от горя и ни о чем не догадывалась. Тибо как друга семьи поселили в комнате покойника.

И они с Жоадом отправились в загул по тавернам. Вскоре, правда, им обоим это наскучило. Жоад мог думать только о своей далекой возлюбленной, дочери короля Крогольда, принцессе Ванде, из верхнего Моранда на севере Христиании. А Тибо мечтал о приключениях, ради которых он готов был отказаться даже от преимуществ жизни в состоятельном семействе. Он и убил-то, по сути, ни за что, а ради забавы. И вот они оба уехали. Мы видим, как они пересекают Бретань, как когда-то Гаргадер, навсегда покинувший Тердигонд в Вандее, а потом и Керамплек.

— Ну что, — обратился я к трем моим придуркам, — интересную историю я вам рассказал?..

Сначала они ничего не ответили, и только через какое-то время ко мне приблизился Камбелек, хотя именно от него я такого ждал меньше всего. Физиономия у него была раскроена надвое, и на месте нижней челюсти болтались малоаппетитные лохмотья.

— Бригадир, — сказал он мне, обеими руками придерживая челюсть и помогая себе говорить… — Мы больше не хотим это слушать, подобные рассказы нам не по душе…

* * *

Даже странно, что у меня окончательно не поехала крыша. После того, через что мне пришлось пройти, а я ведь выпал из вагона и провалялся там внизу на лугу двое суток прежде, чем меня подобрали. Не надо было мне, конечно, страдать херней. В результате меня поместили в больничку. Сначала, правда, долго не могли решить, в какую. Необходимо было определиться, бельгиец я или англичанин, да и француза нельзя было исключить, мундир на мне превратился в труху, вот они и гадали по дороге. Я мог оказаться и немцем, тоже вариант. К тому же в Пердю-сюр-ла-Лис имелись полевые госпитали на любой вкус. Городок это небольшой, но расположен так, что сюда стекались раненые со всех фронтов. Мне на пузо нацепили бирки, и в итоге я очутился в Деве Марии Заступнице на улице Труа Капусин, где помимо монахинь всем заправляли еще и светские барышни. Позже я убедился, что вовсе не обязательно было ехать именно сюда. Меня уже порядком достала эта возня с выбором окончательного направления, сколько можно толочь воду в ступе, пора было уже меня куда-нибудь привезти. Но высказать все, что я об этом думаю, я не мог. Два дня и две ночи на свежем воздухе в траве, ясное дело, меня еще больше закалили, чувствовал я себя просто охренительно. Лежа на носилках, я изо всех сил скосил глаза в сторону, чтобы получше разглядеть сопровождавших меня в город болванов: это были убеленные сединой санитары. Что касается боли, шума, свиста и прочего тарарама, то все они вернулись ко мне так же внезапно, как и сознание, но я не жаловался. Хотя, пожалуй, и предпочел бы оставаться в глубочайшей отключке, когда я почти что умер, без всей этой хрени в виде боли, [музыки] и мыслей. К тому же теперь в случае, если со мной заговорят, мне наверняка придется ответить. Отвертеться не удастся, хотя во рту у меня еще и было полно кровищи, а из левого уха торчала огромная затычка из ваты. Можно было бы втюхать им какую-нибудь легенду, но ее стоило тщательно обдумать и на холодную голову, а не трясясь от холода, как я сейчас. Так-то я жутко замерз, и башка у меня стала холодной, как у покойника. Условия, в которых я находился, все еще были далеки от идеальных. В город меня ввезли через ворота, с соблюдением множества предосторожностей, по настоящему подвесному мосту. Вокруг было полно офицеров, даже генерал промелькнул, бистро, парикмахерских, англичан тоже до фига, и все в хаки. Лошади, которых вели на водопой, навеяли на меня тысячу воспоминаний. Они словно сошли с пасторальной открытки. Сколько уже месяцев прошло с тех пор, как мы уехали? Такое впечатление, что мы оказались в другой вселенной, как будто упали с луны…

На новом месте нужно было держать ухо востро. Стать еще более убогим и жалким, чем я был тогда, казалось бы, уже невозможно, однако не стоит обольщаться, останься в итоге от меня хоть крошечный обрывок мысли, кусок окровавленного мяса, одно громыхающее ухо или втоптанная в грязь голова, они все равно от меня не отстанут, скотам в человеческом обличий и этого будет недостаточно, и они продолжат меня доставать, причем даже хуже, чем раньше.

— Итак, Фердинанд, — сказал я, — ты вовремя не сдох, поэтому готовься к худшему, жалкий трус, блядское ничтожество, ничего хорошего, безмозглый тупица, тебя не ждет.

И я не сильно ошибся. Никого не хочу обидеть, но во всем, что касается интуиции, со мной мало кто сравнится. Правде в лицо я тоже не боюсь смотреть, а того, что происходило в Пердю-сюр-ла-Лис, с лихвой хватило бы для подрыва боевого духа целой группы войск, как минимум. Можете не сомневаться. Я ничего не преувеличиваю. Сами увидите. В подобной ситуации каждый сам за себя. Если не верить, что тебе повезет, легко впасть в отчаяние. Рассчитывать больше не на что, и ты цепляешься за слабый лучик надежды в конце погруженного во враждебную тьму тоннеля. Ничего другого тебе просто не остается.

— Проходите же. Не задерживайтесь.

Вот мы и на месте. Санитары заносят меня в подвал дома.

— Он в коме! — объявляет чрезвычайно бойкая бабенка бальзаковского возраста. — Кладите его здесь, а там посмотрим…

Услышав эти указания, я начинаю громко шмыгать носом. Мне бы очень не хотелось, чтобы меня засунули в один из ящиков. А ящики на треногах сразу бросились мне в глаза. Бойкая дамочка внезапно возвращается.

— Я же вам сказала, он в коме! — Но ее беспокоит еще кое-что: — У него хотя бы пустой мочевой пузырь?

Хотя я и плохо соображал, но ее вопрос показался мне странным. Парням, несшим меня, точно было ничего неизвестно о моем мочевом пузыре.

Мне, кстати, как раз захотелось помочиться. Терпеть я не стал, и все сразу потекло на койку, а оттуда на кафельный пол. Тетка это замечает. И внезапно расстегивает мне штаны. Начинает ощупывать мой член. Парни ушли за очередным доходягой. И бабенция решила вплотную заняться моими штанами. Вы не поверите, но у меня случился стояк. Меньше всего мне хотелось, чтобы меня приняли за бесчувственного мертвеца и упаковали в ящик, но все равно лучше бы у меня так явно не вставал, я бы предпочел оставаться в рамках приличий. Куда там, эта стерва так основательно меня ощупала, что я окончательно ожил. И приоткрыл один глаз. Комната с белыми занавесками, на полу — кафель. И тут справа и слева от себя я замечаю накрытые плотными простынями койки. Так и есть. Мое чутье меня не обмануло. А там еще на треноги ставят новые гробы. Сложно было обмануться.

— Соберись, Фердинанд, ты здорово влип. Не обмануться тут недостаточно, нужно еще самому обмануть всех.

Похоже, я приглянулся этой сучке, не иначе. Так-то она была совсем не уродина. И вцепилась в мой болт мертвой хваткой. А я все еще не решил для себя: нужно мне улыбаться или и так сойдет? Оказать ей какие-нибудь знаки внимания или притвориться, что без сознания? Я по-прежнему был ни в чем не уверен, короче. Лучше, наверное, не рисковать. И я снова затягиваю старую песню:

— Я хочу попасть в Мореанд!.. — декламирую я в такт толчкам… — К Королю Крогольду… Я собираюсь в крестовый поход…

Внезапно малышка ускоряется, устраивает мне прямо жесткую дрочку, от моего бреда, судя по всему, она окончательно раскрепостилась, хорошо бы еще рука так не болела, а то она трясется у меня, как у лягушки. Я испускаю сдавленный крик и сразу кончаю, прямо ей в руки, глаза при этом я больше не открываю, я просто брежу, вот и все. Она вытирает меня ватой. Входят еще какие-то барышни. Я на них пялюсь. Все такие чопорные. А моя мадам, я слышу, им говорит:

—  Этого раненого необходимо зондировать, приступайте, мадмуазель Котидон, заодно и научитесь, у него, похоже, что-то с мочевым пузырем… Доктор Меконий перед отъездом настоятельно рекомендовал это делать… «Не забывайте зондировать раненых, у которых проблемы с мочеиспусканием… Не забывайте о зондировании…»

Меня поднимают на второй этаж, естественно, чтобы зондировать. Я немного успокаиваюсь. На втором этаже хотя бы гробов нет. Только разделенные ширмами койки.

Сразу четыре дамы принимаются меня раздевать. Сначала меня с головы до ног смочили водой, потому что все мое тело, от волос до носков, было облеплено лохмотьями. Кожа ботинок и вовсе намертво приросла к ступням. Так что это достаточно болезненная процедура. У меня на руке копошатся опарыши, я не только их чувствую, но и вижу, как они шевелятся. Внезапно бедняжке Котидон становится плохо. Зато моя баловница продолжает работу. Она не такая уж и уродина, и дрочит что надо, зубы, правда, какие-то зеленоватые и торчат, гнилых тоже довольно много. Но это мелочи. Атмосфера здесь вполне приемлемая, я смотрю, все о тебе заботятся. Теперь я открыл оба глаза и уставился в потолок.

—  Смерть изменнику Гвендору, смерть предавшим нас немцам… Смерть захватчикам многострадальной Бельгии.

Я разошелся на полную катушку. Они ко мне приглядываются, и я решаю подстраховаться… Их по-прежнему четверо.

—  Он все еще бредит, бедняжка. Принесите мне все необходимое. Я прозондирую его сама, — восклицает мастерица-рукодельница.

И они оставляют меня наедине с этой телкой. А дальше все, как намечено, так и было исполнено. На сей раз она взялась за дело всерьез и начала методично выскребать мой член изнутри. Тут уже мне стало не до шуток. И не до стояков. Я едва сдерживался, чтобы не заорать. Затем она меня перевязала, наложила повязку на голову, ухо и руку, дала попить из ложечки и оставила в покое.

— Теперь отдыхайте, — сказала мне главная специалистка по членам, — вскоре к вам зайдет капитан Буази Жусс из нашей администрации, он хочет задать вам несколько вопросов. Если, конечно, вы будете в состоянии на них отвечать, ну а вечером вас осмотрит доктор Меконий…

Вот и будущее нарисовалось. Неясно только, «буду ли я в состоянии», как она верно заметила. Я понятия не имел, кто такой этот Буази Жусс. Но догадаться было несложно, они ведь уже почти десять дней пребывали в полном неведении. Документов у меня не было. На мне тоже живого места не осталось, табло в крови, внутренности всмятку, остальное не лучше, никаких зацепок. И меня еще ужасно напрягало, что меня снова могут зондировать. Я постоянно об этом думал. За зондирование отвечала мадмуазель Л’Эспинасс, она тут была за главного. Ближе к вечеру у меня поднялась температура, и мне даже немного полегчало. Гангрены пока удалось избежать, но только пока. Запах от меня чувствовался на расстоянии. И по-прежнему оставался открытым вопрос, отправят меня обратно вниз к агонизирующим или нет. Л’Эспинасс, похоже, утратила всякий интерес и к моему зондированию, и к дрочке. Вечером доктор так и не пришел, он оказался занят. И она, проходя между кроватей, незаметно поцеловала меня в лоб за ширмой. В ответ я с хрипом выдал ей еще один небольшой образец своего поэтического творчества… как будто испуская дух…

— Ванда, не жди больше своего жениха, Гвендор, не жди больше спасителя… Жоад, в твоем сердце нет отваги… Я вижу, как с Севера приближается Тибо… Крогольд встретит меня на севере Мореанда… и заберет с собой…

А потом я сделал буа-буа, и даже умудрился несколько раз чихнуть кровью, с силой втягивая в себя воздух, после чего она растекалась у меня вокруг носа. Осушая мне ноздри снизу компрессом, она снова меня поцеловала. В сущности, она просто делала свою работу. Я почти ничего про нее не знал, но чувствовал, что уже достаточно сильно к ней привязался, к этой чертовке. И это действительно было так.

На следующий день доктор Меконий, стоило ему меня увидеть, сходу бросился меня ощупывать. Ему не терпелось побыстрее меня прооперировать, сегодня же вечером, как он сразу заявил. Но Л’Эспинасс считала, что я еще слишком истощен. Это, думаю, меня и спасло. Он намеревался, если я правильно понял, извлечь застрявшую в глубине моего уха пулю. Не согласна была только она. А я тогда с первого взгляда на Мекония понял, что, если такой полезет мне в черепушку, мне наступит трындец. Когда же он ушел, все клуши вокруг Л’Эспинасс тут же стали наперебой выражать поддержку ее принципиальной позиции относительно меня. «Меконий, он же просто врач, а не хирург, и если уж ему так приспичило потренироваться, то есть и более легкие случаи. Война же еще не кончается… времени у него будет достаточно, мог бы, например, попробовать вправить кость руки, которая также сломана, но голова, для него это чересчур сложно… нашел, с чего начать». К тому же сперва меня поместили в каморку внизу в подвале, и я до сих пор так и не отошел до конца от пережитого там шока, меня все еще буквально трясло от ужаса. Не побывай я в том закутке с двумя гробами на треногах, возможно, я бы сейчас так не упрямился и смирился со своей участью, но то, что я там увидел, особенно эти ящики, заставляло меня сопротивляться с удвоенной силой. Не говоря уже об отвратительном запахе разлагающейся мертвечины, которым там все пропиталось. Да даже если бы Меконий и не прикончил меня своей операцией, после нее головокружения у меня бы наверняка только усилились, как и грохот поезда и раскаты грома у меня в голове, он бы просто придал им дополнительный импульс изнутри. Поэтому я так громко и бредил, чтобы от меня отвязались и не подвергали этой пытке. И меня можно понять, я ведь совершенно ему не доверял. Достаточно было на него посмотреть. Начнем с того, что он постоянно носил очки, а вдобавок зачем-то еще и лорнет, лица у него вообще не было видно из-за бороды, мундир ему был явно тесен, причем до такой степени, что он не мог толком расставить локти в стороны, кисти рук заросли волосами до самых ногтей, обмотки на ногах вечно свисали и болтались сзади возле каблуков. Более опустившегося неряшливого типа, чем Меконий, трудно себе представить. Решение между тем пока не было принято, он украдкой поглядывал на меня по утрам во время обхода, а я продолжал мучиться от неопределенности, и тут еще как-то утром Л’Эспинасс как бы между делом попыталась выведать у меня мой личный номер. Я назвал ей случайный набор цифр. Просто чтобы отвязалась. Я уже давно решил для себя, что буду делать все, чтобы меня идентифицировали как можно позже. А на следующий день я еще и оттянулся, нюхнув эфира. Неприятных ощущений мне хватало, я только и делал, что мучился, но на сей раз Л’Эспинасс меня угостила, крепко удерживая двумя руками перед моим носом трубку с респиратором. Сил у нее было достаточно.

Ну и, разумеется, я приторчал. Клянусь, они его столько в меня закачали, что я прям-таки присосался к этой маске для бреда, даже что-то похожее на счастье почувствовал. А я совершенно не ожидал, что у меня от эфира в черепушке так заштормит. Я полностью погрузился в какофонию, словно очутился в сердце локомотива, ничего подобного я еще никогда не слышал. Вот только я прекрасно понимал, что вся эта свистопляска подпитывается исключительно биением моего собственного сердца. И это не могло меня не беспокоить. У тебя же такое замечательное сердце, Фердинанд, в нем столько отваги, попытался я себя урезонить… Ты не должен им злоупотреблять… Это низко, подло, так нельзя… Ты пользуешься…

Внезапно мне захотелось вынырнуть на поверхность этого тарарама и навешать Л’Эспинасс пиздюлей… Но сучка вцепилась в меня и маску, хватка у нее была бульдожья, не как у дам, как говорится, умру, но не отдам… От такой фиг куда всплывешь… Я извивался в ее руках, как уж, колотился башкой… Голова болталась то туда, то сюда… Бум — глазами, бам — ухом… Я почти выплыл… Красное… нет… белое… Но эта шлюха опять со мной справлялась.

Ладно. А теперь я хотел бы перейти к своему пробуждению… Я услышал, не поверите, свои же собственные вопли…

— Малютка! Моя малютка!.. — и так все громче и громче.

Вот что я нашел в ином измерении. Я возвращался из долбаного небытия вместе с малюткой! Однако никакой малютки у меня не было. Никогда, хочу подчеркнуть, в моей блядской жизни у меня не было никаких малюток. Так выплескивалась переполнявшая меня нежность, и мне это сразу не понравилось [стоило мне себя услышать]. Первым, что я увидел, стали цветы и ширма, а потом я ощутил во рту горечь и начал блевать желчью, ее следы остались повсюду, особенно на подушке. Меня всего скрючило. Рука того и гляди оторвется. Держат меня уже мужики, причем минимум вчетвером. А я продолжаю блевать. И тут я сначала натыкаюсь взглядом на свою мать, затем на отца, а чуть поодаль за ними стоит Л’Эспинасс. Они расплываются и покачиваются, как в глубине аквариума, но в конце концов все стабилизируется, и я отчетливо слышу голос своей матери:

— Послушай меня, Фердинанд, тебе нужно успокоиться, мой мальчик…

Она едва сдерживала слезы, и я сразу замечаю, как ей тяжело видеть меня в таком состоянии. И хотя я все еще не пришел до конца в себя, стоящего чуть поодаль отца я тоже узнаю. На нем белый галстук и костюм, официальный визит как-никак.

— Руку вам полностью выправили, Фердинанд, — говорит мне Л’Эспинасс, — доктор Меконий остался чрезвычайно доволен результатом операции.

— О, мы вам очень признательны, — не дает ей закончить моя мать. — Наш сын, поверьте, тоже будет ему весьма благодарен, как и вам, мадмуазель, за внимание и заботу, какими он здесь окружен.

У них с собой, кстати, припасены еще и подарки, которые они взяли у себя в магазине и привезли из Парижа в качестве дополнительного жертвоприношения. И наша признательность тут же была ими подкреплена. Судя по выражению лица стоявшей у меня в ногах матери, она все еще не отошла от шока, в какой ее повергли мои ругательства, блевотина и дерьмо, что касается моего отца, то он тоже находил, что мне не стоило так опускаться.

В моем кармане все же нашли воинское удостоверение, поэтому их и оповестили. Мысль об этом, подобно не растаявшей до конца льдинке, продолжала свербить у меня в мозгу.

И это было совсем не смешно. Они просидели так уже два или три часа, наблюдая, как я прихожу в себя. Необходимо было прояснить ситуацию, и мне пришлось напрячься изо всех оставшихся у меня сил, чтобы наконец их выслушать. Моя мать снова со мной заговорила. Этого требовал ее материнский долг. Я не ответил. Я по-прежнему с трудом сдерживал отвращение, которое она у меня вызывала. С удовольствием бы ей как следует вмазал, если уж на то пошло. Причин для этого у меня была тысяча, а может, и больше, какие-то, наверное, я еще даже не успел до конца осознать, но все они подпитывали мою ненависть. Я едва не лопался от переполнявших меня причин. А он пока в основном помалкивал. Решил не лезть на рожон, короче. Просто таращил глазки, как жареный карась. Это же была война, о которой он всегда предупреждал, поэтому мы и здесь. Они приехали из Парижа специально, чтобы меня повидать. Им пришлось обратиться за разрешением в комиссариат в Сен-Гае. Тут они сразу же переключились на свой магазин[12], где дела шли хуже некуда, что также прибавило им проблем. Из-за шума в ухе я слышал далеко не все, что они говорили, но мне и этого хватило. Никакого сочувствия я к ним не испытывал. Я еще раз на них взглянул. У изножья своей кровати я видел двух потрепанных жизнью несчастных людей, и все равно сознание у них так и осталось младенчески незамутненным.

— Черт, — произнес я в итоге, — мне нечего вам сказать, можете валить…

—  О! Фердинанд, — воскликнула в ответ моя мать — ты опять за свое. Мог бы уже и угомониться. Свое ты уже отвоевал. Ты, конечно же, ранен, но жив и вскоре непременно пойдешь на поправку. Война рано или поздно закончится. Ты найдешь себе хорошее место. И если возьмешься наконец за ум, твоя жизнь обязательно наладится. Твоему здоровью, по сути, уже ничего не угрожает, твои родители тоже еще бодры и полны сил. Ты же знаешь, мы никогда не позволяли себе ничего лишнего… Дома ты всегда был окружен заботой… Здешние дамы за тобой ухаживают… По дороге сюда мы встретили твоего лечащего доктора… Он отзывается о тебе с большой теплотой…

Я окончательно заткнулся. Никогда в жизни я еще не видел и не слышал ничего более отвратного, чем мои отец и мать. Я решил сделать вид, что заснул. И они, причитая, отправились на вокзал…

— Он бредит, вы знаете, он постоянно бредит, — пыталась оправдать меня Л’Эспинасс, провожая их, чтобы они не расстраивались.

Ее слова доносились до меня из коридора.

Но так просто, разумеется, это закончиться не могло. Беда никогда не приходит одна. И часа не прошло, как заявляется наша маркитантка мадам Оним собственной персоной. Она тоже останавливается у изножья моей кровати и что-то бормочет. Меня все еще лихорадит. На ней шляпка с птичкой и вуалькой, боа и меха. Шик. Она так огорчена, что подносит к лицу носовой платочек, но я сразу все понял по ее глазам. Я-то ее знал. Она собирается меня обо всем расспросить. Поэтому она и нагнетала обстановку. Но сумеет ли она хоть что-то понять? Это первое, что пришло мне в голову. Я и сам уже почти ни о чем не вспоминал, только иногда. Нет таких слов, какими можно было бы передать смысл нашего рейда, и то, как он завершился. Подобные вещи нужно чувствовать. А эта шлюха Оним вообще была не способна на какие-либо чувства.

— Он погиб, — сухо бросил я. — Он умер героем! И больше мне нечего сказать.

Тут она грохнулась на колени.