Помоги проекту - поделись книгой:
Илья ИЛЬФ, Евгений ПЕТРОВ
АНТОЛОГИЯ САТИРЫ И ЮМОРА РОССИИ XX ВЕКА
Илья Ильф и Евгений Петров
Том 2
Серия основана в 2000 году
Редколлегия:
Аркадий Арканов, [Никита Богословский], Владимир Войнович,
Игорь Иртеньев, проф., доктор филолог, наук Владимир Новиков,
Лев Новоженов, Бенедикт Сарнов, Александр Ткаченко,
академик Вилен Федоров, Леонид Шкурович
Главный редактор, автор проекта
Дизайн переплета
В оформлении переплета использована карикатура
художников Кукрыниксы
При подготовке издания использовались
фотографии и материалы из личного архива А. И. Ильф
Издательство благодарит за предоставленные фотоматериалы: Российский государственный архив литературы и искусства, Одесский литературный музей, компанию
© А. И. Ильф, составление, комментарии. 2007
© Ю. Н. Кушак, составление, 2007
© ООО «Издательство «Эксмо»,
оформление, 2008
От составителя
Второй том построен по тому же принципу, что и первый.
Сначала — автобиография, написанная в 1935 году. Менее юмористическая, чем предыдущие. Потом — «Золотой теленок».
Несколько слов о втором романе, которому было отдано куда больше времени и сил, чем первому. По словам Петрова, «писать было трудно… Мы вспоминали, как легко писались «Двенадцать стульев», и завидовали собственной молодости». Замысел, родившийся в 1928 году, воплотился в окончательный текст лишь осенью 1930-го. В течение всего 1931 года «Золотой теленок» печатался в журнале «30 дней». В процессе публикации сентиментальный финал (женитьба Бендера и Зоей) сменился новой заключительной главой «Кавалер Золотого Руна». Ильф и Петров считали эту замену чрезвычайно важной. В декабре 1931 г. они писали в Париж переводчику: «Что касается изменения конца, то имеющийся у Вас второй вариант является
Мы все-таки сочли возможным предложить читателям концовку главы «Адам сказал, что так нужно». Так сказать, к сведению.
В отличие от первого романа, журнальная версия «Золотого теленка» почти дословно совпадает с первым книжным изданием. Зато во всех последующих обнаруживаются следы грубого вмешательства цензуры. К примеру.
Бендер заявляет: «Мне скучно строить социализм. Что я, каменщик, каменщик в фартуке белом?..» Скрытая цитата из Брюсова («Каменщик, каменщик в фартуке белом,/Что ты здесь строишь? Кому?/ — Эй, не мешай нам. Мы заняты делом./Строим мы, строим тюрьму…») исчезает уже из второго издания романа. В послевоенных изданиях из 2-й главы исключались упоминания о Республике немцев Поволжья (АССР немцев Поволжья перестала существовать с осени 1941 г.): «Все единодушно отказывались от Республики немцев Поволжья. <…> Видимо, не один из собравшихся сидел у недоверчивых немцев-колонистов в тюремном плену», «Ему досталась бесплодная и мстительная Республика немцев Поволжья». Из угроз Паниковского «Предупреждаю, если немцы плохо ко мне отнесутся, я конвенцию нарушу…» вычеркивали слово «немцы». В результате рассказ о нарушении конвенции потерял всякий смысл.
По непонятной причине юмористическое сообщение «Товарища Плотского,
Второй том включает избранные фельетоны и рассказы Ильфа и Петрова, написанные после 23 апреля 1932 года. Можно считать, что Постановление ЦК о ликвидации РАППа спасло литературную репутацию соавторов: в конце февраля 1932 г. группа сотрудников журнала «Крокодил», указывая, что «за последние годы, при обострении классовой борьбы, в среде мелкобуржуазных сатириков начался процесс разложения», заявляла, что Ильф и Петров «находятся в процессе блуждания и, не сумев найти правильной ориентировки, работают вхолостую…». С такой «рапповской» формулировкой далеко не уедешь.
После ликвидации РАППа соавторы начинают пользоваться усиленным вниманием органов периодической печати. Юмористические журналы охотно предоставляют им свои страницы. По наблюдениям соавторов, смех уже разрешен «вполне официально и, есть слух, даже поощряется». Они регулярно дают в «Литературную газету» фельетоны, посвященные «изящной словесности» и «искусству для Главискусства», а в конце 1932 года становятся сотрудниками «Правды», которая, разумеется, ждет от них «жизненной правды в разрезе здорового оптимизма». А «жизненная правда» — это «индустриальная тематика», это участие писателя «в сфере производства», это «производственные романы» — и социалистический реализм, основной творческий метод, провозглашенный на Первом съезде писателей (1934).
Для нашего издания отобраны лучшие фельетоны с меткими характеристиками дельцов от литературы и искусства, с язвительной критикой киносценариев, представляющих «узкосудебный интерес», и «созвучных эпохе» пьес на любые темы («Даже о судаках есть пьеса в разрезе здорового оптимизма»). И если фамилии большинства деятелей искусства и литературы, о которых пишут Ильф и Петров, не будут знакомы читателям, это не помешает им получить большое морально-эстетическое удовольствие.
В гротескных, порой чисто кафкианских зарисовках с натуры советское учреждение предстает то царством абсурда, то сумасшедшим домом, а назначение такого учреждения, как, например, «Клооп», вообще невозможно определить. (Кафкианство «Клоопа» сразу же было замечено вождем народов, который не скрыл своего недовольства.) К сатирическим портретам бюрократов, блатмейстеров, карьеристов, «безмятежных тумб», «веселящихся единиц», «кипучих бездельников» идеально подходит ильфовское определение «Край непуганых идиотов».
Раздел «ПЕТРОВ БЕЗ ИЛЬФА» открывается фельетонами. Самый ранний — «Гусь и украденные доски» — датируется 1924 годом, о чем свидетельствуют и записи самого Петрова, и красноречивый рассказ его старшего брата. В отличие от Ильфа, который писал мало, Петров был исключительно плодовит, сочинял легко, черпая сюжеты, темы и ситуации своих юморесок из повседневной жизни. Фельетонист с неистощимой фантазией, шутливо-юмористическим взглядом на вещи и быстрой комической реакцией, он писал путевые очерки, театральные фельетоны, отличные рассказы («День мадам Белополякиной», «Записная книжка», «Загадочная натура»). Иногда темы Петрова перекликаются с ильфовскими, но оно и понятно: даже когда они писали порознь, действовал «закон сообщающихся сосудов».
Нельзя пройти мимо записных книжек Петрова. В одной — первая публикация путевых заметок, сделанных во время путешествия писателей по Европе в 1933–1934 годах; вторая книжка заполнялась в 1938-м. Записи Петрова почти всегда звучат в унисон с ильфовскими. Некоторые фразы хочется цитировать: «Жена нападает на мужа внезапно, как Япония, — без объявления войны» или «Новелла: человек всё съел на таможне, чтобы не платить пошлину. Сначала он ел шоколад, потом кофе в зернах. Последним съел дамский пуловер с металлическими пуговицами и умер. Ел на глазах таможенных чиновников».
Юмористические отрывки из неоконченного утопического романа, озаглавленного «Путешествие в страну коммунизма» (1939), и сценарий известной кинокомедии «Музыкальная история», написанный в соавторстве с Г. Н. Мунблитом, безусловно расширят представление читателей о последнем периоде творчества Петрова.
Публикуются воспоминания Петрова, написанные к пятилетию со дня смерти Ильфа, и теплые строки из мемуаров современников о Петрове.
Раздел «ОТКЛИКИ. ОТЗЫВЫ. ДОКУМЕНТЫ» связан с романом «Золотой теленок». Уже во время журнальной публикации начались разговоры об опасном сочувствии авторов Бендеру. По словам одного из современников, в те дни Петров ходил мрачный и жаловался, что «великого комбинатора» не понимают, что они не намеревались его «поэтизировать». Особое место в разделе занимают фрагменты из газетных статей и рецензий, «учивших жить» Ильфа и Петрова, а также тексты официальных документов.
Как бы ни были благожелательны (на первый взгляд) отзывы наркома просвещения Луначарского (1931) или Мих. Кольцова (1934), от писателей неизменно требовали, чтобы они со своей сатирой проникли в «сферу производства», а заодно уж отобразили «классовую борьбу, происходящую в сфере искусства». Опасались, как бы «великого комбинатора» не приняли за «героя нашего времени», утверждали, что он «классово враждебен». Цензурный запрет на книжное издание очевиден из письма А. Фадеева (1932) — в то время одного из руководителей РАППа. И если бы не появилось американское издание, если бы не вмешательство Горького, кто знает… Роман вышел в свет отдельной книгой только в 1933 году. Какие же оргвыводы? Сатира по-прежнему не нужна. «Пусть смеются наши классовые враги!» Главный «оргвывод»: «Сатира не может быть смешной!»
Великий сноб и эстет Владимир Набоков, к советской литературе относившийся пренебрежительно (в том числе, быть может, и из-за «особого запаха — тюремных библиотек, — который исходил от советской словесности»), считал Ильфа и Петрова, вместе с Зощенко и Олешей, «поразительно одаренными писателями», а их произведения — «совершенно первоклассными». Набоков надеялся, что авторам удалось «проскочить в политическом отношении», «поскольку политической трактовке такие герои, сюжеты и темы не поддавались».
Но как могли они «проскочить», если в «Золотом теленке» читаем:
У меня с советской властью возникли за последний год серьезнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я не хочу.
В советской России сумасшедший дом — это единственное место, где может жить нормальный человек.
…Как только советской власти не станет, вам сразу станет легче.
Заграница — это миф о загробной жизни… Кто туда попадает, тот не возвращается.
О дальнейшей судьбе книг Ильфа и Петрова известно. Пророчество Мандельштама сбылось — «отбрили как следует». В 1948 году (хвала Создателю, после смерти обоих писателей) Генеральный секретарь Союза Советских писателей А. А. Фадеев направил (секретно!) Сталину и Маленкову постановление Секретариата ССП по поводу «недопустимого» переиздания романов Ильфа и Петрова — романов «пасквилянтских и клеветнических», содержащих «крупные идейные ошибки» и вызывающих естественное «возмущение со стороны советских читателей». Сталин это постановление одобрил, что нашло отражение в прилагаемых документах Агитпропа и Секретариата ЦК ВКП(б).
Бросается в глаза абсурдность этих постановлений. Вот где юмор, вот где сатира! Оказывается, «ни в процессе прохождения книги, ни после ее выхода в свет никто из членов Секретариата ССП и из ответственных редакторов издательства «Советский писатель» не прочел этой книги до тех пор, пока работники Агитпропотдела ЦК ВКП(б) не указали на ошибочность издания этой книги». А кто же тогда в 1932 году выказал отличное знакомство с романом, сообщая Ильфу и Петрову, что их сатира устарела» и что Остап Бендер — «сукин сын»? Тот же Фадеев! А какая замечательная фраза: «Нельзя забывать, что Евгений Петров и, в особенности, Илья Ильф…»!
Тем не менее изгнать Ильфа и Петрова из советской литературы не удалось. И хотя с конца 1940-х до 1956 г. романы не переиздавались, «возмущенные читатели» хранили старые издания, цитировали и заучивали наизусть.
Как мы работаем
Мы начали работать вдвоем в 1927 году случайно. До этого каждый из нас писал самостоятельно. Это были маленькие рассказы, фельетоны, иногда даже весьма сомнительные стихи. Когда мы стали писать вдвоем, выяснилось, что мы друг к другу подходим, как говорится, дополняем один другого. Выяснилось еще одно обстоятельство. Писать вдвоем труднее, сложнее, чем одному. Но зато, как нам кажется, для нас лично это оказалось плодотворнее. Мы не можем рекомендовать такого способа работы как обязательно дающего хорошие результаты. Но в отношении себя мы убеждены, что каждый из нас в отдельности писал бы хуже, чем мы пишем сейчас вдвоем. Что касается метода нашей работы, то он один. Что бы мы ни писали — роман, фельетон, пьесу или деловое письмо, мы все это пишем вместе, не отходя друг от друга, за одним столом. Вместе ищется тема, совместными усилиями облекается она в сюжетную форму, все наблюдения, мысли и литературные украшения тщательно выбираются из общего котла, и вместе пишется каждая фраза, каждое слово. Разумеется, каждый шаг работы подвергается взаимной критике, критике довольно придирчивой, но зато нелицемерной, не допускающей компромиссов и приятельских одолжений. Даже эту маленькую заметку мы составляем сейчас совместно. И так как мы уже говорили, что писать вдвоем трудно, то мы на этом и заканчиваем.
Переходя улицу, оглянись по сторонам.
От авторов
Обычно по поводу нашего обобществленного литературного хозяйства к нам обращаются с вопросом, вполне законным, но весьма однообразным: «Как это вы пишете вдвоем?»
Сначала мы отвечали подробно, вдавались в детали, рассказывали даже о крупной ссоре, возникшей по следующему поводу: убить ли героя романа «12 стульев» Остапа Бендера или оставить в живых? Не забывали упомянуть о том, что участь героя решилась жребием. В сахарницу были положены две бумажки, на одной из которых дрожащей рукой был изображен череп и две куриные косточки. Вынулся череп — и через полчаса великого комбинатора не стало, он был прирезан бритвой.
Потом мы стали отвечать менее подробно. О ссоре уже не рассказывали. Еще потом перестали вдаваться в детали. И, наконец, отвечали совсем уже без воодушевления:
— Как мы пишем вдвоем? Да так и пишем вдвоем. Как братья Гонкуры! Эдмонд бегает по редакциям, а Жюль стережет рукопись, чтобы не украли знакомые.
И вдруг единообразие вопросов было нарушено.
— Скажите, — спросил нас некий строгий гражданин, из числа тех, что признали советскую власть несколько позже Англии и чуть раньше Греции, — скажите, почему вы пишете смешно? Что за смешки в реконструктивный период? Вы что, с ума сошли?
После этого он долго и сердито убеждал нас в том, что сейчас смех вреден.
— Смеяться грешно! — говорил он. — Да, смеяться нельзя. И улыбаться нельзя! Когда я вижу эту новую жизнь и эти сдвиги, мне не хочется улыбаться, мне хочется молиться!
— Но ведь мы не просто смеемся, — возражали мы. — Наша цель — сатира именно на тех людей, которые не понимают реконструктивного периода.
— Сатира не может быть смешной, — сказал строгий товарищ и, подхватив под руку какого-то кустаря-баптиста, которого он принял за стопроцентного пролетария, повел его к себе на квартиру.
Повел описывать скучными словами, повел вставлять в шеститомный роман под названием: «А паразиты никогда!»
Все рассказанное — не выдумка. Выдумать можно было бы и посмешнее.
Дайте такому гражданину-аллилуйщику волю, и он даже на мужчин наденет паранджу, а сам с утра будет играть на трубе гимны и псалмы, считая, что именно таким образом надо помогать строительству социализма.
И все время, покуда мы сочиняли «Золотого теленка», над нами реял лик строгого гражданина.
— А вдруг эта глава выйдет смешной? Что скажет строгий гражданин?
И в конце концов мы постановили:
а) роман написать по возможности веселый,
б) буде строгий гражданин снова заявит, что сатира не должна быть смешной, — просить прокурора республики т. Крыленко
Экипаж «Антилопы»
Глава первая
О ТОМ, КАК ПАНИКОВСКИЙ
НАРУШИЛ КОНВЕНЦИЮ
Пешеходов надо любить.
Пешеходы составляют большую часть человечества. Мало того — лучшую его часть. Пешеходы создали мир. Это они построили города, возвели многоэтажные здания, провели канализацию и водопровод, замостили улицы и осветили их электрическими лампами. Это они распространили культуру по всему свету, изобрели книгопечатание, выдумали порох, перебросили мосты через реки, расшифровали египетские иероглифы, ввели в употребление безопасную бритву, уничтожили торговлю рабами и установили, что из бобов сои можно изготовить сто четырнадцать вкусных питательных блюд.
И когда все было готово, когда родная планета приняла сравнительно благоустроенный вид, появились автомобилисты.
Надо заметить, что автомобиль тоже был изобретен пешеходом. Но автомобилисты об этом как-то сразу забыли. Кротких и умных пешеходов стали давить. Улицы, созданные пешеходами, перешли во власть автомобилистов. Мостовые стали вдвое шире, тротуары сузились до размера табачной бандероли. И пешеходы стали испуганно жаться к стенам домов.
В большом городе пешеходы ведут мученическую жизнь. Для них ввели некое транспортное гетто. Им разрешают переходить улицы только на перекрестках, то есть именно в тех местах, где движение сильнее всего и где волосок, на котором обычно висит жизнь пешехода, легче всего оборвать.
В нашей обширной стране обыкновенный автомобиль, предназначенный, по мысли пешеходов, для мирной перевозки людей и грузов, принял грозные очертания братоубийственного снаряда. Он выводит из строя целые шеренги членов профсоюзов и их семей.
Если пешеходу иной раз удается выпорхнуть из-под серебряного носа машины — его штрафует милиция за нарушение правил уличного катехизиса.
И вообще авторитет пешеходов сильно пошатнулся. Они, давшие миру таких замечательных людей, как Гораций, Бойль, Мариотт, Лобачевский и Гутенберг, Мейерхольд и Анатоль Франс, — принуждены теперь кривляться самым пошлым образом, чтобы только напомнить о своем существовании. Боже, боже, которого, в сущности, нет! До чего ты, которого на самом деле-то и нет, довел пешехода!
Вот идет он из Владивостока в Москву по сибирскому тракту, держа в одной руке знамя с надписью: «Перестроим быт текстильщиков» и перекинув через плечо палку, на конце которой болтаются резервные сандалии «Дядя Ваня» и жестяной чайник без крышки. Это советский пешеход-физкультурник, который вышел из Владивостока юношей и на склоне лет у самых ворот Москвы будет задавлен тяжелым автокаром, номер которого так и не успеют заметить.
Или другой, европейский, могикан пешеходного движения. Он идет пешком вокруг света, катя перед собой бочку. Он охотно пошел бы так, без бочки: но тогда никто не заметит, что он действительно пешеход дальнего следования, и про него не напишут в газетах. Приходится всю жизнь толкать перед собой проклятую тару, на которой к тому же (позор, позор!) выведена большая желтая надпись, восхваляющая непревзойденные качества автомобильного масла «Грезы шофера».
Так деградировал пешеход.
И только в маленьких русских городах пешехода еще уважают и любят. Там он еще является хозяином улиц, беззаботно бродит по мостовой и пересекает ее самым замысловатым образом в любом направлении.
Гражданин в фуражке с белым верхом, какую по большей части носят администраторы летних садов и конферансье, несомненно принадлежал к большей и лучшей части человечества. Он двигался по улицам города Арбатова пешком, со снисходительным любопытством озираясь по сторонам. В руке он держал небольшой акушерский саквояж. Город, видимо, ничем не поразил пешехода в артистической фуражке.
Он увидел десятка полтора голубых, резедовых и бело-розовых звонниц; бросилось ему в глаза облезлое кавказское золото церковных куполов. Флаг клубничного цвета трещал над официальным зданием.
У белых башенных ворот провинциального кремля две суровые старухи разговаривали по-французски, жаловались на советскую власть и вспоминали любимых дочерей. Из церковного подвала несло холодом, бил оттуда кислый винный запах. Там, как видно, хранился картофель.
— Храм Спаса на картошке, — негромко сказал пешеход.
Пройдя под фанерной аркой со свежим известковым лозунгом: «Привет 5-й окружной конференции женщин и девушек», он очутился у начала длинной аллеи, именовавшейся Бульваром Молодых Дарований.
— Нет, — сказал он с огорчением, — это не Рио-де-Жанейро, это гораздо хуже.
Почти на всех скамьях Бульвара Молодых Дарований сидели одинокие девицы с раскрытыми книжками в руках. Дырявые тени падали на страницы книг, на голые локти, на трогательные челки. Когда приезжий вступил в прохладную аллею, на скамьях произошло заметное движение. Девушки, прикрывшись книгами Гладкова, Элизы Ожешко и Сейфуллиной, бросали на приезжего трусливые взгляды. Он проследовал мимо взволнованных читательниц парадным шагом и вышел к зданию исполкома — цели своей прогулки.
В эту минуту из-за угла выехал извозчик. Рядом с ним, держась за пыльное облупленное крыло экипажа и размахивая вздутой папкой с тисненой надписью «Musique», быстро шел человек в длиннополой толстовке. Он что-то горячо доказывал седоку. Седок — пожилой мужчина с висячим, как банан, носом — сжимал ногами чемодан и время от времени показывал своему собеседнику кукиш. В пылу спора его инженерская фуражка, околыш которой сверкал зеленым диванным плюшем, покосилась набок. Обе тяжущиеся стороны часто и особенно громко произносили слово «оклад».
Вскоре стали слышны и прочие слова.
— Вы за это ответите, товарищ Талмудовский! — крикнул длиннополый, отводя от своего лица инженерский кукиш.
— А я вам говорю, что на такие условия к вам не поедет ни один приличный специалист! — ответил Талмудовский, стараясь вернуть кукиш на прежнюю позицию.
— Вы опять про оклад жалованья! Придется поставить вопрос о рвачестве.
— Плевал я на оклад! Я даром буду работать! — кричал инженер, взволнованно описывая кукишем всевозможные кривые. — Захочу — и вообще уйду на пенсию. Вы это крепостное право бросьте! Сами всюду пишут «Свобода, равенство и братство», а меня хотят заставить работать в этой крысиной норе.
Тут инженер Талмудовский быстро разжал кукиш и принялся считать по пальцам:
Поделиться книгой: