На луче света

— На счёт всего. Я хочу написать об этом книгу.

— Жизель, ты же знаешь, что психиатрическая больница — не место для общественной выгоды. Единственная причина, по которой я позволили тебе работать здесь в прошлый раз, это ценные услуги, которые ты нам предоставила.

Она свернулась калачиком в чёрном виниловом кресле напротив моего стола.

— Вы, наверное, будете писать ещё одну книгу о нём, как о пациенте, верно? Моя будет другой. Я хочу выяснить всё, что он знает, собрать в каталог, проверить это всё и посмотреть, чему мир сможет у него поучиться. Его знания, вам придётся признать, довольно удивительны, верите ли вы в то, что он с КА-ПЭКСа или нет.

Она на мгновение склонила голову, затем посмотрела на меня своим умоляющим взглядом лани.

— Я не встану на вашем пути, обещаю.

Это меня не убедило. Но я также не находил её идею плохой. Я знал, что она может помочь мне наладить отношения с протом (позже, возможно, и с Робертом).

— Вот что я скажу. Вы можете заниматься этим при двух условиях.

Она резко развернулась ко мне лицом, как щенок, ждущий угощения.

— Во-первых, вы можете беседовать с ним только по часу в день. Несмотря на ваше отношение к проту, он здесь не для того, чтобы помогать вам писать книгу.

Она кивнула.

— И, во-вторых, вам нужно его согласие. Если он не заинтересован сотрудничать с вами, это конец.

— Я согласна. Но если ему не понравится моя идея, я ведь всё равно смогу навещать его?

— По установленным для посещений часам, на стандартных условиях.

Она, конечно же, знала, что наши правила вполне либеральны, и она могла общаться с ним почти каждый вечер и по выходным (поскольку журналисты и любознательные искатели отсеивались, появление у него других посетителей было маловероятно).

— Договорились!

Она вскочила и протянула маленькую руку, которую я взял.

— Теперь я могу его увидеть?

— Ещё кое-что, — добавил я, когда мы направились (я пропустил Жизель) во второе отделение. — Узнай, если сможешь, когда он собирается уходить.

— Он уходит?

— Не волнуйся — пока ещё нет. Он собирается забрать с собой несколько человек, когда будет уходить.

— Он? Кого?

— Я бы хотел, чтобы ты это выяснила.

Когда мы пришли во второе отделение, мы обнаружили прота в гостиной в окружении других пациентов, которые, казалось, говорили все одновременно. Полдюжины кошек отделения соревновались за место, чтобы потереться о его ноги. Рудольф, самопровозглашённый "величайший в мире танцор", выписывал пируэты вокруг комнаты. Рассел бегал взад-вперёд, выплакивая "Хвала Господу! С нами Учитель!" Милтон, наш внештатный шутник, кричал: "Стулья для постоянной армии!" Другие что-то бормотали, и я сделал мысленную заметку спросить прота, понимает ли он их язык. Были и подарки: ореховая паста и фрукты (от знавших о его прошлом визите, чтобы стать его любимчиками), нить паутины, невидимый талисман, оставленный на газоне в один дождливый день пять лет назад, в память о "синей птице счастья".

Когда он увидел Жизель, он оторвался от группы и подошёл к ней с распростёртыми объятиями. Он горячо обнял её, затем отступил на шаг и молча посмотрел ей в глаза. Прот, очевидно, с нежностью о ней вспоминал.

Имея массу других обязанностей, я покинул их и поспешил на встречу с моим первым на тот день пациентом.

Когда я достиг своего кабинета, я обнаружил, что господа Родриго и Ковальски уже ждали снаружи с Майклом, двадцатидвухлетним белым мужчиной, пытавшимся убить себя, по крайней мере, трижды, прежде чем поступить в МПИ.

И он не одинок. Количество самоубийств в США и других странах значительно выросло за последние несколько лет, особенно среди молодёжи и, кажется, никто не знает, как объяснить это трагическое явление. Есть много причин, по которым человек пытается покончить с собой: горе, стресс, общая депрессия, неоправданные ожидания, чувство безнадёжности, но ни одна из них не является первопричиной суицидальной тенденции (большинство скорбящих и депрессивных людей не пытаются покончить с собой). Как и во всех медицинских проблемах, каждый случай должен рассматриваться индивидуально. Терапевт должен попытаться определить причину самодеструктивных чувств пациента и помочь ему справиться с ними, предлагая более разумные решения проблем, заставляющих его страдать.

Майкл, к примеру, взял на себя ответственность за смерть своего брата-близнеца и отчаянно желает "сравнять счёт". Хотя он и правда сыграл важную роль в событиях, приведших к гибели его близнеца, но это был несчастный случай, который мог произойти с кем угодно. Мне не удалось убедить его в этом, как, впрочем, и освободить его от чувства ответственности и вины ("Почему он, а не я?").

Но Майк продвинулся по этой логике на одну ступень дальше, чем большинство. Он чувствует ответственность за судьбу каждого, с кем он когда-либо пересекался, боясь, что мог запустить цепную реакцию катастрофических событий. Обычно он держится подальше от всех, избегает взглядов, мало разговаривает.

Но не в этот раз. Хоть он, как обычно, был неопрятен и небрежно одет, он вошёл в кабинет в хорошем (для него) настроении. Он даже попытался улыбнуться. Я заметил это, надеясь, что это была настоящая перемена в его отношении к жизни. Но было вот что. Он услышал о проте и с нетерпением ждал встречи с ним. "Не волнуйтесь, — добавил он, глядя мне прямо в глаза. — Я не собираюсь больше пытаться, пока не пообщаюсь с парнем с КА-ПЭКС". Когда я с сомнением посмотрел на него, он ухмыльнулся и поднял покрытую шрамами руку в армейском приветствии. "Честное скаутское".

Старая психиатрическая аксиома: "Остерегайтесь весёлых самоубийц". Я знал, что он не шутит и, вероятно, ждёт, что скажет прот о возможном решении его проблем. Но я, разумеется, не прекращу наблюдения и не буду переводить его во второе отделение.

Размышляя о том, что прот мог бы сделать для Майкла и для остальных, я вдруг понял, что его возвращение столкнуло нас с другой дилеммой. Все пациенты были наслышаны о более раннем визите прота и их надежды на то, что он снимет с них груз их недугов, как он уже делал для многих наших бывших пациентов, росли, возможно, слишком стремительно. Я не мог сдержать своё любопытство: что же станет с пациентами, подобно Майклу, чьи надежды рухнут, если он не сумеет удовлетворить их радужные ожидания?

Тем вечером я убрался на своём столе или пытался убраться — когда я закончил, он выглядел ненамного лучше, чем прежде, — и я нашёл бумагу, уже две недели ожидавшую моего рассмотрения. Я стал изучать её, но всё о чём я мог думать — это моя предстоящая беседа с протом. Хотя он только вернулся, но я уже чувствовал себя бессильным. В такие моменты я начинаю всерьёз подумывать о досрочном уходе на пенсию, хотя моя жена уже прожужжала мне все уши о том, что это ошибка.

Многие люди придерживаются о психиатрах и, возможно, обо всех медиках подобного мнения: мы работаем, когда захочется, берём большие выходные, тратим много времени на отдых. И даже когда мы приходим на рабочее место, никакой реальной деятельности не производим и за это получаем огромные гонорары. Поверьте, это вовсе не так. Работа занимает двадцать четыре часа в сутки. Даже когда мы не посещаем наших пациентов и не ходим по вызовам, мы проводим умственную работу над их историями, стараясь думать о том, что мы, возможно, забыли что-то, что может им помочь. И страх сделать ошибку часто берёт верх. Часто мы мало спим, много едим, мало упражняемся — делаем всё то, против чего выступаем.

Я, наконец, просмотрел дело прота, к сожалению, ни одной свежей идеи мне в голову не пришло. И я знал, что не смогу спокойно спать ни в ту, ни в последующие ночи, пока у нас с Робертом не выйдет изгнать всех демонов, с грохотом ревущих в глубинах его истерзанного сознания.

БЕСЕДА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

На утро перед следующей своей встречей с протом я получил звонок от Чарли Флина, астронома из Принстона, коллеги моего зятя, который изучал планетарную систему, с которой, как утверждал прот, он пришёл. Его голос напомнил мне скрипучее колесо.

— Почему вы не сообщили мне, что он вернулся? — спросил он, даже не поздоровавшись.

— Я…

— Ого. Вы должны понимать, что прот мой пациент. Он здесь ни для вашей выгоды, ни для чьей бы то ни было ещё.

— Не соглашусь.

— Это не вам решать! — отрезал я. Той ночью я плохо спал.

— А кто занимается подобными вопросами? Он может многое нам поведать. То, что мы от него узнали, уже изменило способ нашего мышления в вопросах астрономии, и, я уверен, мы лишь коснулись поверхности. Он нужен нам.

— Моей первичной обязанностью является мой пациент, а не мировая астрономия.

Последовала небольшая пауза, пока он пересмотрел свой подход.

— Конечно. Конечно. Смотрите. Я не прошу принести его в жертву на алтаре науки. Всё, чего я прошу, это позволить нам поговорить с ним, когда он не занят лечением или чем-то другим.

Я мог понять его позицию и действительно, припев начинал звучать знакомо.

— Я предложу вам компромисс, — сказал я ему.

— О, нет. Отсылать список вопросов, как в прошлый раз — это не дело.

— Если позволить вам говорить непосредственно с ним, каждый астроном в стране будет готов тарабанить в дверь.

— Но я постучался первым.

— Нет, не вы. Кое-кто попал сюда раньше вас.

— Что? Кто?

— Журналистка, которая помогла нам заполнить пробелы в его истории пять лет назад. Жизель Гриффин.

— Ах. Она. Но что она будет делать с ним? Она не учёный, не так ли?

— Тем не менее, вот вам моё предложение. Вы и все остальные можете общаться с ним через неё. Это приемлемо?

Снова пауза.

— Встречное предложение. Я соглашусь с вашим предложением, если смогу встретиться непосредственно с ним только раз. Мы ведь тоже приняли участие в этом деле пять лет назад, когда помогли опознать в нём настоящего учёного, помните?

— Хорошо, но вам придётся договариваться с ней. В её распоряжении час в день.

— Как с ней связаться?

— Я попрошу её связаться с вами.

Проворчав что-то о репортёрах, он повесил трубку. Я тут же позвонил главе нашего секретариата, чтобы запросить всю документацию прота для Жизель.

— Включить туда стопку писем, полученную нами за последние пять лет?

— Всё, — я сказал ей, что мне не терпится избавиться от всего этого груза.

Когда вышла статья Жизель с участием прота в 1992 году, на больницу обрушился шквал звонков и писем. В большинстве были запросы информации о родине прота и просьбы указать, как туда добраться. Когда спустя три года вышла книга "КА-ПЭКС", пришло ещё несколько тысяч запросов со всего мира. Многие люди, казалось, хотели найти какой-то способ, помимо суицида, чтобы убраться с планеты. Так как мы не могли ответить на эти вопрос, большая часть корреспонденции была отложена без ответа.

С другой стороны, все запросы на предоставление копий его "доклада", оценки жизни на Земле и его сумеречного прогноза для будущего хомо сапиенс были выполнены. Данный трактат — "Предварительные замечания по B-TIK (RX 4987165.233)"- породило некоторое количество споров среди учёных, многие из которых верили, что его предсказания относительно нашей неминуемой гибели сильно преувеличены, что только сумасшедший назвал бы причиной конца устоявшиеся обычаи, которые, по мнению прота, питают огонь нашего самосожжения.

Что касается меня, я рассматриваю отчёт прота и другие его замечания и заявления, как высказывания замечательного человека, который был в состоянии использовать скрытые возможности своего мозга, недоступные для остальных из нас, за исключением, возможно, людей, страдающих другими формами синдрома Савант. В случае с протом, однако, значительная часть его мозга принадлежала кому-то ещё: его альтер-эго, Роберту Портеру. Это был Роберт, безнадёжно больной пациент, которому я так сильно хотел помочь, даже если это платой за это будет исчезновение прота.

— Персики! — воскликнул прот, войдя в мой кабинет. Он был одет в свой любимый наряд: небесно-голубая джинсовая рубашка в сочетании с вельветовыми брюками.

— Не ел их столько лет. Ваших лет, конечно же.

Он предложил укусить мне, затем широко раскрыл рот, чтобы откусить большой кусок самому. Струя слюны брызнула на полкомнаты.

Это был один из фруктов, семена которого он не потреблял. Я спросил его, почему.

— Тяжело для зубов, — объяснил он, сплёвывая одну из косточек обратно в чашку. — Корм дантиста.

— На КА-ПЭКС есть дантисты?

— Не дай бог.

— Счастливчики.

— Удача тут ни при чём.

— Пока ты ешь, позволь спросить: планируешь ли ты написать о нас ещё один отчёт?

— Неа, — ответил он, громко чавкая. — Если только здесь не произошло каких-то серьёзных изменений с моего прошлого визита.

Он остановился, одарив меня искренним, невинным взглядом.

— Их ведь не произошло, правда?

— Имеешь в виду на Земле.

— А где мы сейчас, не на ней?

— Ничего, что ты бы мог назвать серьёзным, я полагаю.

— Я этого боялся.

— Даже ни одной мировой войны, — весело сказал я.

— Всего лишь десятки религиозных.

— Это ведь прогресс, не считаешь?

Он улыбнулся, хотя это больше походило на животный оскал.

— Это одно из самых забавных вещей здесь. Вы убиваете миллионы и миллионы существ каждый день и, если позднее вы убьёте чуть меньше, вы готовы сломать себе руки, поглаживая себя по спине. На КА-ПЭКС вы, люди, считаетесь буйными.

— Да ладно, прот, мы не убиваем "миллионы и миллионы" людей каждый день.

— Я не говорил "людей".

Ещё одна косточка звякнула в чашке, как весёлый звон колокольчика.

Я забыл, что он считает всех животных одинаково важными, даже насекомых. Я решил сменить тему.

— Ты говорил с кем-нибудь из других пациентов с нашей прошлой встречи?

— Они говорили со мной по большей части.

— Я полагаю, все они хотят вернуться с тобой.