Ненужный

— Хватит с него. Теперь мы поняли друг друга? — воспитанник что-то прохрипел в ответ такое, что можно было принять за согласие. — Будем считать, что мы заключили соглашение. Итак…

Замолчав, Петерсон с удобством расположился в роскошном кожаном кресле, положил ногу на ногу, немного ослабил узел галстука. И лишь после этого со скучающей миной на лице повернулся к парню.

Все доктору было понятно. Мадам Калышева провернула очередное дело к своей выгоде, и теперь нуждалась в небольшой помощи со стороны доктора. Дело это, в принципе, было для него рутинным, уже не раз проделанным. Нужно было сделать уже случившееся с пропавшей воспитанницей дело таким, чтобы и комар носа не подточил. Нужные бумаги о продолжительной болезни и смерти девочки он подготовит уже сегодня, затем добавив их в личное дело. В результате, мальчишка окажется перед простым выбором: признать очевидное и сохранить привычную жизнь или завтра же оказаться в спецприемнике для буйных с очень нехорошим диагнозом. И нетрудно представить, какой будет сделан выбор.

—… И второй путь, представляющийся мне наиболее очевидным с твоей стороны, — подытожил Петерсон, складывая руки в замок и смотря через них. — Все вновь возвращается на круги своя. Ты опять живешь своей обычной вольной жизнью и наслаждаешься свободой за стенами нашего чудесного заведения. И, естественно, не забываешь каждые две недели приносить в известный тебе кабинет небольшой конверт. Сумма, как ты понимаешь, выросла втрое. И каков будет твой положительный ответ?

Парень недолго раздумывал. Не прошло и минуты яростного «бодания» взглядами, как он кивнул.

— Славненько, — обрадовано хлопнул в ладони доктор. Как говориться, одной проблемой меньше. — Сейчас приведи себя в порядок. Вот влажные салфетки, там зеркало. Воспитанник императорского приюта, как ты прекрасно понимаешь, должен выглядел соответственно, а не каким-то бродягой после драки. И поторопись.

Парень с трудом встал на ноги и, морщась, дернул головой. Видимо, дворник сильно его приложил.

— Не забудь рубашку заправить, — заботливым тоном напомнил Петерсон, когда парнишка оказался у зеркала. — Если нужно помочь попроси, думаю, Семен не откажет, — последнее было произнесено с откровенной ухмылкой. — Так ведь, Семен? Потом он тебя и проводит. Вот и славненькой. Как ты быстро собрался…

Уже у двери воспитанник бросил напоследок долгий взгляд на доктора. Смотрел пристально, цепко, словно запоминал. Наконец, резко развернулся и вышел из кабинета.

— Щенок, — прошипел ему вслед Петерсон, едва дверь закрылась. — Взгляд у сучоныша, как у бульдога. Того и гляди вцепиться…

-//-//-

Оказавшись на улице, Рафи прошел немного по мостовой и замер возле стены, на которой крепилась роскошная мраморная вывеска с названием приюта. Долго так стоял без единой мысли в голове.

— Пропала… Она пропала… Исчезла без следа… — с губ срывался бессмысленный шепот. По щекам катились слезы. Жуткое ощущение беспомощности накрыло его с головой, и, казалось, вот-вот его раздавит. — Ланочка пропала…

Мимо него то и дело пробегали другие воспитанники. Бросали на него любопытные взгляды и бежали дальше. Никому здесь не было дела до чужого дела. Таков был жестокий закон жизни в приюте. Хочешь выжить — не лезь к другим.

—… Исчезла, — его размытый от слез взгляд скользну от мраморной таблички дальше, в сторону высокой рекламной тумбы, обклеенной многочисленными театральными афишами и объявлениями. — Пропа… — случайно наткнувшись глазами на небольшой лист бумаги со строгим готическим шрифтом внизу, Рафи застыл. — Нет, нет, не пропала.

Шок, охвативший его после всех этих событий, начал проходить. К нему вновь возвращалась способность мыслить рационально. Сделав над собой усилие, он окончательно затолкал эмоции в самую дальнюю часть своего «Я».

Упрямо тряхнул головой, и снова уставился на то рекламное объявление, в котором его заинтересовало лишь одно слово — «стряпчий».

— Государственный стряпчий Наварин Геннадий Михайлович имеет честь предложить свои услуги по наследственным и экономическим делам. Абсолютная конфиденциальность гарантируется. Сухаревский переулок, дом 15, — медленно прочитал Рафи витиеватый шрифт. — Это же дом мадам Анны…

Тут же вспомнилась сухонькая бабулька в сером чепчике, экономка в большом дома из красного кирпиче, которая вечно расхваливала своего хозяина. Мол, он у нее один из самых уважаемых стряпчих, к которому непрестанно обращаются разные господа с большими доходами.

— Значит, стрпячий… Наварин Геннадий Михайлович, — парнишка с остекленевшим взглядом развернулся и пошел прочь от здания приюта, не переставая бубнить себе под нос имя и фамилию стряпчего. — Геннадий Михайлович… Наварин…

Через некоторое время он перешел на быстрый шаг, а потом и вовсе побежал, отчего вскоре оказался и у нужной улицы.

Поднялся по лестнице и коснулся кнопки дверного электрического звонка в виде бронзовой капли, вызывая громкую трель в холе дома. В нетерпении еще раз нажал кнопку, заставляя снова звучать звонок.

И когда, потеряв терпение, уже занес кулак для стука, дверь отворилась. На пороге его встретила не привычная фигурка сгорбленной экономики, а высокий подтянутый мужчина.

— Э-э, молодой человек? — он явно удивился, встретив на пороге своей двери подростка в одежде с гербом имперского сиротского приюта. Видно, совсем не привык встречать таких гостей. — И?

Рафи быстро оглядел мужчину, отметив явно дорогой светлый костюм, белоснежную батистовую сорочку с бриллиантовыми запонками и выглядывавшую из специального кармашка золотой цепочки от часов. Похоже, это и был сам хозяин дома, Наварин Геннадий Михайлович, присяжный поверенный по наследственным и экономическим делам.

Стоит сказать, что выглядел Наварин соответственно своему непростому статусу, в неофициальном табеле о рангах приравнивавшемуся к действительному статскому советнику II-го класса. Холеный лицом, с едва заметными следами умелой пластики. На вид ему чуть больше пятидесяти лет, что считалось самым подходящим возрастом для поверенного в судебных делах. К такому и возрастные клиенты с доверием относились, и дамы еще с благосклонностью и интересом принимали комплименты и знаки внимания.

— Ну-с, молодой человек? Чего молчим? — усмехнулся он, оглядывая вдобавок улицу. Видимо, решим, что попрошайка не один и за углом может еще кто-то скрываться.

Рафи не сразу ответил, и заминка его была понятна. Господин Наварин был совсем не его уровня собеседник. В приюте к таким, вообще, запрещали подходить, а уж тем более обращаться с какими-то просьбами. Можно было тычок в зубы получить, если повезет. А в другом случае, если благородный господин будет не в духе, можно было и тростью отхватить по хребту.

— Господин, я Рафи… Рафаэль, воспитанник Имперского приюта имени Ее Высочества великой княжны Анны… Понимаете, случилось кое-что… — говорил парень сбивчиво, быстро, боясь, что его остановят и вышвырнут с порога. — У меня была… Есть сестра, и ее похитили прямо в приюте. Вот!

Затем в воздухе повисла пауза, во время которой во взгляде стряпчего удивление сменилось некоторым интересом. Похоже, дело показалось ему довольно занятным. Или просто после сытного обеда скучно стало и возникло желание немного поразвлечься. Ведь, как известно, умственные размышления очень уместны в таком качестве.

— Что же, прошу, — улыбка, по-прежнему, не сходила с его губ. — Рассказывайте, молодой человек.

-//-//-

Знаете, Назаров отнюдь не был бессребреником, по первому призыву бросающим все свои дела и бегущим на помощь. Скорее напротив, слыл довольно жестким и жутко прагматичным человеком, всегда остающимся при своем интересе. Но даже у такого человека случались моменты, когда на него что-то находило и хотелось сделать нечто «просто так», для души. Это было своеобразным порывом, которому почти невозможно было сопротивляться.

Случившееся сейчас было именно из такой категории поступков. Ему вдруг отчаянно захотелось разобраться в деле, о котором ему пытался сумбурно рассказать этот приютский паренек. И спроси его в этот момент, а в чем же причина такого неожиданного великодушия, он вряд ли бы ответил. Может вспомнил самого себя в детстве, когда, оставшись на попечение бессердечной тетки, каждый день выслушивал ее бесконечные попреки куском хлеба. А может всплыл в памяти образ давно и трагично погибшей сестры Лизоньки, белокурого ангелочка, попавшего под колеса мчавшегося экипажа. Словом, сложно сказать, что его подвигло, да и, наверное, уже не нужно.

— Присаживайтесь, молодой человек.

Назаров показал на широкий диван, оббитый глубоким синим бархатом. Сам же в этот момент внимательно следил за воспитанником приюта, подмечая каждую делать. Именно с этого, обычно и начиналось его знакомство с будущим клиентом, портрет которого Назаров и пытался составить.

Мальчишка, с которым его свела судьба, определенно являл собой необычный экземпляр, разительно отличаясь от сотен и сотен точно таких его сверстников. Пожалуй, главное отличие, замеченное хозяином дома, состояло в невероятной серьезности и, кажется, взрослости. Нежданный гость вел себя не как скромный и боящийся своей тени сирота, а как настоящий клиент стряпчего. С удобством расположился на диване, без особого удивления осмотрелся в шикарной обстановке рабочего кабинета. Вдобавок, смотрел с надеждой, но без всякого подобострастия, почти как равный, что и заставило Назарова обращаться с парнишке по взрослому…

— Давайте, повторим еще раз обстоятельства дела. Значит, говорите, вашу сестру похитили в стенах имперского приюта? — парнишка кивнул. — Странно получается. Это очень серьезное преступление. Ведь, приют имени Ее Высочества великой княжны Анны является имперским учреждением второго ранга, что позволяет классифицировать любые происшествия связанные с ним, как особо тяжкие. Сейчас я проверю…

Стряпчий взял с рабочего стола невероятно толстый фолиант серого цвета с золотым корешком и начал быстро листать его. Через несколько секунд он нашел нужное место и сразу же захлопнул книгу, положив ее на место.

— Как я и сказал, происшествия в стенах такого рода учреждения выделены в особую категорию преступлений с особым субъектом и объектами. Хм… — Назаров задумчиво погладил подбородок. Дело, действительно, обретало характер головоломки, что сулило ему особое удовольствие от его раскрытия. — Давайте подробности.

Парнишка, сидевший до этого совершенно неподвижно, отмер и заговорил. От недавней сумбурности его речи не осталось и следа. Сейчас вся было четко, подробно, но от этого дело почему-то становилось еще более запутанным.

—… Я уже второй месяц ей платил за себя и Лану по нашей договоренности. Она сама так предложила. Сказала, что может поспособствовать вырваться из приюта. Я и согласился.

Несмотря на выдержку, чувствовалось, что Рафаэль нервничал. Это для Назарова, мнившего себя весьма неплохим физиономистом, было очевидным признаком того, что гость говорил правду. Даже тщательно скрываемые эмоции свидетельствовали о том, что говоривший принимал свои слова близко к сердцу.

—… А тут она конверт не стала брать. Кричать на меня начала, что я ей взятку даю, — продолжал рассказывать парнишка, переходя к самому интересному. У стряпчего тут же появилось в руках перо, которым он принялся фиксировать в блокноте особо примечательные для него моменты. — А потом вдруг сказал, что у меня сестра умерла, — голос у Рафаэля на мгновение дрогнул. — Мол, это случилось от болезни больше года назад, и оттого у меня случаются приступы. Я тогда совсем взбесился…

К этому моменту Назаров уже дописывал вторую страницу блокнота. Его перо так порхало над бумагой, что и глазом не всегда уследишь. Вырисовывалась, довольно необычная картина, которая, по ощущениям опытного стряпчего, попахивала какой-то тайной. Такие истории обычно привлекают вездесущих газетчиков и подаются ими с весьма многозначительными таинственными названиями. Например, «Жуткое исчезновение мадемуазель Жозефины в лунную ночь» или «Родовое проклятье семейства Картуш забирает еще одну жертву».

-… А доктор Петерсон прямо сказал, — стряпчий заметил, как у парнишки сжались пальцы в кулаки и зло сверкнули глаза. — Что у меня есть лишь один выход. Иначе, мол, он все представит, как нападение на мадам Калышеву. Меня же объявит больным неизлечимой нервической болезнью и отправит в спецприемник.

Замолчав, он с ожиданием уставился на хозяина дома. В точно таком же ожидании замер и Назаров, для которого, собственно, наступил самый лакомый момент во всем этом деле — разгадывание.

— Хм… Вчера воспитанница вошла в двери приюта, а сегодня таинственным образом оказалась в числе тех, кто умер от болезни больше года назад, — пером в это время он чертил плавные закорючки, плотно покрывая им листок блокнота. — Не удивлюсь, если и в бумагах все окажется именно так, как говорит эта самая мадам Калышева. Получается, слово воспитанника против слова старшего воспитателя, являющейся к тому же советником имперской государственной службы III-го класса. Расклад явно не в вашу пользу, молодой человек. А не выдумали ли вы себе сестру?

Эта мысль ему только что пришла в голову. Вдруг, заявившийся к нему парнишка, действительно, болен, и просто морочил ему голову.

— Я не псих, господин, — угрюмо буркнул тот, прекрасно поняв, что про него подумал стряпчий. — А если не верите, я могу вас к мадам Марии отвести. Мы с Ланой у нее флигель снимаем.

В ответ Назаров неопределенно качнул головой, словно не говорил ни «да», ни «нет». Выходило, что девочка все же была на самом деле. Тогда вырисовывается вопрос: что подвигло советника имперской государственной службы III-го класса пойти на такое преступление, как похищение воспитанницы имперского приюта. Тут ведь стопроцентной каторгой попахивает. А в таком случае, возможности добраться до истины у этого парнишки почти нет, точнее, вообще, нет. Здесь против него будет «работать» целое имперское учреждение. Словом, без шансов.

— Знаешь, Рафаэль, скажу прямо… — Назаров решительно отложил в сторону перо и блокнот. — Шансов как-то «раскрутить» это дело очень мало. Я могу сразу с десяток причин перечислить. Во-первых, ты несовершеннолетний и без представителей даже иск подать не сможешь. А твоим официальным представителем является приют в лице его администрации. Во-вторых, у тебя на руках нет ни единой бумажки, которая бы хоть как-то подтверждала существование твоей сестры. Приют же уверяю тебя, все сделает так, что и комар носа не подто…

И тут внезапно из гостиной раздалась громкая трель звонка телефона. Назаров, сделав успокаивающий жест рукой, скрылся в другой комнате. Через мгновение оттуда донеслись обрывки разговора.

-…По твоему вопросу все уже решено. Завтра я наведаюсь в имперскую канцелярию и заберу твои бумаги. Не беспокойся, все получилось в лучшем виде, — стряпчий, судя по всему, разговаривал с каким-то знакомым о делах. — Хорошо, дружише. Слушай, Лешик, просьба есть. Совсем небольшая. Слышал что-нибудь о приюте имени Ее Величества великой княжны Анны? И как? Тянется за ними что-то или нет?

Рафи осторожно поднялся с места и на цыпочках подошел к проему, откуда было лучше слышно о чем велся разговор.

—… Что совсем никак? Лешик, не лечи меня. Я же знаю, что с твоими связями ты все что угодно сможешь узнать… Значит, серьезные люди стоят, — хозяин дома определенно огорчился. — А если простой запрос отправить через имперскую канцелярию?

Парнишка прикусил губу и развернулся. Быстро пересек комнату и, открыв окно, перемахнул через подоконник. Ему стало ясно, что и здесь ему никто не поможет.

-//-//-

С опухшей от разных мыслей головой, Рафи бесцельно слонялся по городу. Шел сначала в одну сторону. Когда же улица упиралась в другую, поворачивался и шел дальше. В какой-то момент он оторвал взгляд от мостовой под ногами и увидел прямо перед собой ненавистную чугунную решетку приюту. Выходит, ноги сами его привели туда, где все и началось.

— Тогда сам все узнаю, — еле слышно прошипел парень, нащупывая в сумке молоток. — Они мне все расскажут.

Время приближалось к вечернему, и скоро часть воспитателей начнет собираться домой. Ему осталось только дождаться мадам Калышевой или доктора Петерсона.

—… Сами все расскажут, — повторял он, вжимаясь в узкий проем между стеной какого-то особняка и чугунной ограды. Его темная одежда почти полностью слилась каменной кладкой, сделав его невидимым.

Глава 6

По крыльцу один за другим спускались работники приюта. Первыми выпорхнули две молоденькие воспитательницы, принятые на работу лишь несколько месяцев назад. О чем-то весело щебеча, быстро прошагали вниз по улице.

Следом, переваливаясь с ноги на ногу, проковыляла дородная кухарка. Через каждый десять — пятнадцать шагов останавливалась, ставила на мостовую тяжелые сумки и что-то в них перебирала. После со вздохом двигалась дальше.

— А Марковна, вообще, не меняется. Как таскала, так и тащит, — с плохо скрываемой ненавистью пробормотал Рафи, провожая ее взглядом. Прекрасно помнил ее вечное ворчание о малолетних спиногрызах, которые никак не могут набить свою ненасытную утробу. — Когда же успокоится-то? Все никак не нажрется, жирная тварь… А вот и Петерсон. Значит, не повезло тебе, сука…

Натянув поглубже фуражку на голову и подняв воротник пиджака, паренек оторвался от стены и пошел следом за доктором. Нужно было улучить минутку, чтобы незаметно к нему подобраться.

— Смотри-ка, извозчика ловит, — остановился в десятке шагов, наблюдая, как Петерсон машет рукой в сторону пролетки. — На мобиль, выходит, еще не заработал…

Извозчик хрипло прикрикнул на серую лошадь, и пролетка лихо сорвалась с места. Рванул следом и Рафи, в последний момент цепляясь за козлы. Вжался в багажный короб, чтобы его не заметили.

— Наконец-то, — пробурчал продрогший насмерть паренек, когда пролетка добралась до каменного двухэтажного дома с заметной горбатой крышей. — А то я уже ног не чувствую.

Экипаж немного просел, когда грузный Петерсон выбирался из нее. Немного погодя послышался довольный голос извозчика, явно получившего больше, чем следовало. Рассыпался в благодарностях, называя доктора не иначе, как «милостевый государь». В этот самый момент Рафи и спрыгнул с козел и тут же прильнул к фонарному столбу, лампа которого едва светила тусклым светом.

— Слава Господу, этот проклятый день, наконец-то, закончился, — с тяжелым вздохом Петерсон поднялся на небольшое крыльцо. Чертыхаясь, вытащил ключ и долго пытался попасть им в замочную скважину. — Чертов замок… Сказал же нужно поменять…

Рафи застыл в напряжении, выжидая момент. Его немного потряхивало от возбуждения и страха. Не дурак, понимал, что сейчас готовиться совершить преступление первой категории по имперскому уголовному кодексу. От наказания, в случае поимки, его даже несовершеннолетние не спасет. Сразу же отправиться на спецпоселение для малолетних преступников, а чуть позже и на полноценную каторгу для взрослых. Но все это меркло перед истовым желание спасти сестру, буквально сжигавшим его изнутри.

— Чертов замок… — хриплое бормотание доктора вдруг прервало сытое чавканье замочного механизма. Высокая красная дверь, украшенная вензелями, пошла внутрь.

Парнишка тут же рванулся с места и всей своей массой врезался в мужчину, сваливая его прямо в прихожую дома.

— Ой! — ойкнул тот, растягиваясь на полу и портя воздух от страха.

Рафи быстро закрыл дверь на замок. Мало ли кто и что увидит с улицы.

— Ты? — пытавшийся встать, Петерсон вдруг увидел его. От испуга на лице не осталось и следа. Весь красными пятнами от злости пошел, затряс головой. — Малолетний сучонок, теперь тебе конец! Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, — шипел взбешенный толстяк, тряся подбородками. — Тебе конец! Ты, вообще, больше из приюта не выйдешь! А если и выйдешь, то только в инвалидной коляске! Жрать будешь через трубочку, как овощ…

Внимательно все это слушавший, Рафи не дал ему договорить. Молниеносно вытащил молоток и со всей силы ударил по его коленной чашечке, с хрустом вминая железку в ногу.

— А-а-а-а… — задохнулся от боли Петерсон, издав тонкий поросячий визг. — Ты… Ты… я же сам лично…придушу тебя, выблядок… — с трудом выталкивал оскорбления из рта. — Не-ет… Лучше в полицию сдам… На спецпоселение… Там быстро из тебя…

Прерывая поток брани, Рафи снова ударил. Железный набалдашник с чавканьем вонзился в то же самое место.

— Хр-р-р-р, — с округлившимися глазами, захрипел доктор. В его глазах уже не было бешенства и злобы. Остался лишь животный страх. Понял, наконец, что сейчас он в полной власти напавшего на него юнца. — Хва… тит…. Хватит… Прошу. Не надо больше бить… Чего тебе нужно?

Здоровой ногой он все пытался оттолкнуться, чтобы отодвинуться от Рафи подальше. Только подошва ботинка скользила на паркете, оставляя прерывистый темный след.

— Скажи… э-э-э… Рафаэль? Чего тебе нужно? Денег? У меня есть деньги… Много денег, — он судорожно замотал головой по сторонам, словно вспоминал, где они у него лежат. — Там… там на втором этаже в комоде… Я все отдам! Слышишь? Все!

Отложивший в сторону молоток, парень подвинулся ближе. Внимательно посмотрел его в глаза и медленно покачал головой. Не нужно ему было никаких денег от этого урода. Пусть подавится ими.

— Где моя сестра? — тихо, едва слышно, спросил Рафи. — Что случилось с Ланой?

Здоровая нога у Петерсона вновь задергалась, как у раздавленного таракана. Забегали поросячьи глазки. Явно знал, что-то скрывая.

— Сестра… Какая сестра? Наша воспитанница? — смотрел так, словно не понял, о чем его спрашивали. Только голос предательски дрожал, выдавая волнение. — Лана, говоришь? Э-э-э-э… Мне нужно посмотреть дела… Да, да, я должен попасть в свой кабинет и посмотреть в архиве. Там же хранятся все медицинские карты наших воспитанников. И я сразу же все тебе расскажу. У меня полный архив, Рафаэль.

Доктор говорил быстро, то и дело упоминая свой кабинет в приюте и архив с делами. Слов было много и разных, но нужных ни одного.

— Вижу, за дурачка меня держишь, — одними губами улыбнулся парень, прекрасно видя, как мужчина тянет время. — Жаль… Я думал, ты все понял.

Молоток вновь оказался в его руки. И больше он не сдерживался. Чувствуя, как быстро утекает драгоценное время, Рафи замолотил с такой силой, что хрипы и вопли доктора слились в единый звук.

— Все… все… скажу… Хватит… — сипел Петерсон, когда и вторая его нога ниже колена оказалась размочаленной на части. Из прорех некогда модных брюк торчали белоснежные куски костей, красное месиво плоти. — Калышева… Это она… Слышишь, Рафаэл… Калышева продала ее… за деньги… очень большие деньги… Делала уже так не раз. А я готовил бумаги… Писал в медицинских картах так, как нужно…

С налившимися кровь глазами, Рафи уставился в его лицо. Чувствовал, как бешенство снова накатывало на него. Получалось, что его сестру продали, как собачонку. И сейчас с ней могли делать такое, о чем даже подумать страшно.

— Не надо… не надо… Не бей больше, — всхлипнул Петерсон, понимая, что его сейчас будут убивать. — Это все Калышева… Эта сучка так деньги зарабатывает… Я ведь ничего не делал… Рафаэль, слышишь? Это не я! Я только немного поправлял медкарты… Я больше ничего не знаю.

Молоток, с которого капала кровь, завис над головой доктора. Вот-вот и обрушится вниз, сокрушая кости черепа.

Отчетливо запахло мочой. Желтый ручеек, берущий начало от ног Петерсона, медленно смешивался с багрово-красной лужей крови.

—… Я скажу… Я все скажу… я слышал, как она говорила по телефону… — лепетал доктор, надеясь хоть как-то отстрочить неизбежное. — Она говорила про князя…

Рафи наклонился еще ниже, к самому лицо мужчины, чтобы ничего не упустить из его шепота. Только доктор вдруг дернулся, захрипел. Из его рта пошла сначала грязно желтая пена, а потом и кровь.

Молоток у него вырвался из пальцев и с грохотом упал на паркет. Парнишка широк раскрытыми глазами смотрел, как на мгновение над телом появилась какая-то серая дымка. Глазом толком не ухватить. Едва он наклонился ближе, как все исчезло.

-//-//-