Мицелий

– В том-то и вопрос, что ничего не понятно.

Рука Даши дрогнула и она перелила воду: теперь не литр. Теперь литр сто. Черт!

– Слушай, достал ты уже! Сколько можно? И это «Сега»…

– Да почему что это все подозрительно, ну? А если это «что-то» не вполне законное? Что тогда? Продолжишь своего Сергея Гавриилыча, – «Сергей Гавриилыч» он произнес тонко-пискляво, издевательски, – обожать, да? Холить и хвалить, да? Будешь ему передачки в тюрьму носить, носочки-пирожочки, или, может, составишь компанию?..

Даша ударила кулаком по столу – истерично забегали цифры на табло аналитических весов:

– Да я просто устала это слушать! Сколько можно-то? Вот бывает у тебя такое, ну… Ты как… я не знаю даже как кто. Ну, уходи отсюда, уволься, наконец, и найди себе что-нибудь по душе, получше, иди ты в свою дурацкую фарму. Я не пойму, что тебя здесь держит-то? Только и может, что на мозги капать своими дурацкими предположениями, догадками. И может даже и не дурацкими, все равно. Ну, давай, что ж тебя здесь держит, ну?

Паша перестал улыбаться. Теперь он смотрел как-то грустно, даже побито. Отвернулся от нее.

– Деньги, – просто и коротко сказал он.

Может, это было правдой. Может.

Когда они, наконец, закончили, Даша минут пять писала смс-ку Сергею Гавриилычу, получив в итоге: «Здравствуйте, выполнили. Можете забрать. Что теперь?».

Через пять минут телефон прожужжал, на экране высветилось два слова: «Ок. Грибница».

Глава 5

В теплице было влажно и душно. Душно-в-двойном-объеме: приходилось дышать через респиратор. Простой, буро-зеленый, с двумя пластмассовыми бляшками по обе стороны носа. Иначе – споры грибов, может, даже микотоксины… И было жарко-в-двойном-объеме – поверх одежды, заместо халатов, были спец-костюмы из полиэтилена и хлопка. Даша провела ладонью по плечу, стараясь вытереть пот – куда там. Только размазала тонким слоем между кожей и спецовкой.

Скоро пот снова соберется в капли. И всего-то.

Паша что-то сказал, но она не поняла: понять мычание было довольно трудно. Конечно, если ты не корова. Конечно, Даша надеялась, что коровой она не была… Хотя не исключено, что все коровы живут в тотальном непонимании друг друга друг другом.

Даша развела руки, похлопала по уху: «не слышно».

Паша кивнул, указал пальцем на стенку: «сними температуру и влажность, ок?».

Даша кивнула: «ок». Показала на многоуровневые грядки грибницы, перебирая пальцами: «полей пока».

Паша снова кивнул.

Дашина рука чуть помедлила. Остановилась на пол пути – и все же изобразила щепоть, подвигала пальцами, указала на него и себя: «Потом будем споры собирать, ок? Вместе».

Паша кивнул.

И тогда Даша записала в блокнот цифру, у которой остановился окрашенный красным спирт, дальше – стрелка-давление, стрелка-влажность воздуха… Воткнула влагомер, аккуратно, стараясь не задеть белеющие в почве тонкие гифы. Даша подумала, что все же здесь было безумно красиво. И все же здесь все, в отличие от той стерильно-белой лабы, дышало жизнью. Плелся в грунте мицелий, смешивался с корнями, – корни вырастали в кусты, кусты стояли под сиреневыми лампами, – гифы и корни завязывались в узлы, и если долго смотреть на них, то, казалось, можно было видеть, как они своими белыми телами раздвигают влажно-черную, жирную землю, перегнивающие листья.

А может, Даша внушала это себе: то, что она видела. И все-таки грибницы росли. Неспешно и неумолимо. Поэтому везде, где была почва, теплица кончалась листами стали: в уровень и на десять сантиметров выше. На всякий случай. Даже учитывая, что теплица, занимавшая целый этаж, была высоко над землей – так куда гифы могли бежать? Некуда!..

Но стальные листы были. И на вентиляции стояло несколько фильтров, исправно меняемых ежемесячно. Или еженедельно?.. Даша не помнила. И все равно фильтры всегда были черные от спор.

А земля впитывала влагу, затягивая разрывы на своей высыхавшей, твердевшей коже: грибы пили много влаги. Даша подошла к стеллажу у противоположной стены, взяла пробирки типа Эппендорф и одноразовые, пластиковые пинцеты: Сергей Гавриилыч стерилизации многоразовых, металлических не доверял. По крайней мере здесь.

Пришло время собирать споры.

Даша методично шла вдоль грядки, поднимала пинцетом отдельные нити плесени, отрывала их вместе с черными точками спорангиев. И еще. И еще немного… Она любила теплицу. Ей казалось, что она здесь – ради этой теплицы. И ей радостно и приятно до вагинальной дрожи было представлять, что такие белые гифы раздвинут пучки ее мышц, ее молочные железы, ее плоть – медленно и неотвратимо прорастут в нее.

Конечно, глупо.

Конечно, в этом ничего приятного, на самом-то деле.

И все-таки Даша любила грибы. Упругие плодовые тела – и тонкие, влажно-хрупкие нити.

– Рвы-ы-ы-ыхы-хы… – засмеялась Даша через респиратор.

Паша вздрогнул и испуганно посмотрел на нее: «ты ку-ку?»

– Ы-ы-ы! – радостно ответила Даша.

Она видела, как он закатил глаза, несмотря на то что в его защитных очках отражался свет от сиреневой лампы рядом.

Даша улыбнулась и продолжила жить в рутине. Снова вспомнилось утро. Она попыталась достать из памяти запах куртки – но вновь вспомнила только то, что он ей понравился до биения крови в ушах. И тогда она стала вспоминать тяжесть, силу его рук – широких рук, теплых, черно-волосатых даже через длинные рукава лабораторного халата рук…

Повторив ощущение давления-и-тяжести двадцать три раза, до безвкусия, до онемения и механического повторения в уме фразы «его руки теплые и тяжелые», Даша стала представлять, какой у него, должно быть, горячий, широкий член. Конечно, он напоминает гриб, – должен напоминать гриб! – но совсем чуть-чуть. Даже не просто гриб – плодовое тело Phallus impudicus.

«Фал-лус импьюдикус-с…» – медленно, с придыханием повторила Даша, чувствуя и растирая беспокойное, внезапное возбуждение. Через респиратор слов было не слышно, они смешались с дыханием. Ей стало трудно стоять, она оперлась руками в латексные перчатках о бортик грибо-грядки, но продолжила собирать споры. Скоро – плодовые тела, затем – отдельная теплица вечнобольной пшеницы. Почему ее не вылечат? – наверное, так надо.

Наверное, не могут…

Было чуть больше шума, чем обычно. Даша не замечала этого. Когда замечала – игнорировала, боясь обернуться, кормя в голове, конечно, ложный, конечно, чудесный образ Сергея Гавриилыча:

Она в двадцать четвертый раз воскресила ощущение тяжести и давления и, наконец, – твердую тяжесть и давление ниже, там, где соединились бы его и ее ноги… Тяжесть члена, входящего, нет, не могущего войти в нее члена…

Члена, похожего на гриб.

Члена с белыми гифами сосудов в его теле – в ее теле…

Даша задохнулась, согнулась пополам, выронив очередной эппендорф, и через спецовку сжала ладонью полную жара крови, бьющуюся пульсом вульву. Расплющила влагу из скопившихся пота и смазки.

Ее тело ответило блаженством.

–Даша! – наконец, ясно и четко услышала она.

Это говорил Паша.

Слишком ярко и четко.

– Даша, тебе плохо? – он стоял, отодвинув ото рта и носа респиратор, и испуганно смотрел на нее.

Даша не хотела и все равно засмеялась. Дурак, дурак, дура-ак… Она смеялась и трясла головой, не в силах разогнуться, держалась рукой за край грядки. Не в силах перестать выплёвывать жирные, царапавшие горло куски смеха. На глаза навернулись слезы.

А Паша выдохнул и медленно, до глубины потянул в легкие воздух и зависшие в нем споры. Споры, споры, несчетное множество спор…

Паша не хотел и все равно с шумом упал на пол. В обморок.

– Да черт!..

Это была бы смерть храбрых.

Паша сгинул в неравной борьбе с пороком.

Вот так вот. Бесславно.

– Х-ха-ха, ха-а…

Даша набрала пин-код разблокировки телефона с тринадцатой попытки: пальцы не гнулись, экран плохо чувствовал ее пальцы через перчатки и защитный чехол, мозг отказывал, руки тряслись. И все же она написала: «Сега, в теплице упал Паша!!!».

Ответ высветился незамедлительно: «ок».

«Немногословно,» – восхищенно и растерянно подумала Даша. Подошла к еле-дыханному телу Паши и аккуратно вернула на место респиратор. Благо, отпечатков она оставить не могла: у нее ведь перчатки.

ФАЗА ЭКСПОНЕНЦИАЛЬНОГО РОСТА

Глава 1

Не успела Даша убрать от Пашиного респиратора руку, ее ладонь накрыла чужая: более тяжелая и теплая, чем она запомнила. Даже через ее и его перчатки теплая. Сергей Гавриилыч был здесь: без спецовки и респиратора, он замер, напряженный и странный.

Когда он изящным и легким, напоминавшим становую тягу движением поднял тело с безвольно-рыжей головой, то не издал ни звука.

«Он не дышит,» – поняла Даша. И тут же успокоила себя, – «В смысле, задержал дыхание».

И через полминуты они были в маленьком, отделявшем от мира «заразную зону» помещении. Ибо сила ног соразмерна силе духа, а духа Сергею Гавриилычу было не занимать.

Свистел теплый воздух обдува. Даша знала, что его прогоняют через ультрафиолет. Сега бросил Пашу на скамью (голова смешно повисла под своей тяжестью и тяжестью респиратора), повернул голову к Даше:

– Снимай, – прошипел он сквозь зубы. В его глазах были видны сосуды.

Даша кивнула и стала раздеваться. На стене был плакат – она повторяла за нарисованной усталой женщиной: опустила руки во внешних перчатках в дезраствор, намочила полотенце – протерла респиратор – промыла, комбинезон – промыла, обмыла ноги в бахилах – сняла бахилы, внешнюю пару перчаток…

Руки и ноги не слушались – стресс, возбуждение, яростный взгляд Сергея Гавриилыча, но Даша успешно разобрала себя на Дашу, ТОБ [твердые бытовые отходы] и ПОИ [повторно обрабатываемые изделия]. Сергей Гавриилыч же стоял и не двигался.

«Все еще не дышит,» – с неверием и восхищением подумала Даша.

Тем временем Сергей Гавриилыч полил Пашу половиной дезраствора для бахил, перевернул легким движением руки – полил второй половиной:

– А разве так можно?

«Сойдет,» – махнул рукой Сергей Гавриилыч.

– Выйди и включи свет, – прошипел тот.

Даша поняла с полуслова: вышла. С радостью вдохнула воздух «чистой зоны». И вдруг – замешательство: какой свет?

– Сергей Гавриилыч, какой свет? Свет же включен!

– Дура, – пояснил свою просьбу Сергей Гавриилыч.

– А-а-а, этот свет! Простите-простите-прости-ите…

Даша перекрестилась и щелкнула выключателем УФ-излучения. «Отче наш» вспоминался с трудом, но никак иначе помочь своему завлабу в неравной борьбе с агрессивным коротковолновым светом Даша не могла.

Время тянулось медленно, неумолимо медленно. Она решила считать трещины на потолке, но их не было. И она медленно и тревожно, с подавляемым страхом переползала взглядом с плитки на плитку, вдоль диагоналей, которыми были выложены стены и пол.

Наконец, спустя промежуток времени между мгновением и вечностью:

– Выключи, – уже совершенно спокойно сказал Сергей Гавриилович.

И она послушно щелкнула выключателем.

– Не то.

Послушно щелкнула другим.

Вслед за Сергеем Гавриилычем вышел Паша: здоровый, бодрый, чрезвычайно загорелый и абсолютно голый. Он смотрел по сторонам блаженным взглядом, обнял Дашу, по-французски поцеловал ее в подмышку, отчего Даша согнулась и захихикала, распахнул дверь – и вприпрыжку побежал вниз, от всей своей рыжей души обнимая перила.

В воздухе повисла растерянность, неясная тревога и… да, это была тоска. Определенно тоска.

– Забористо, – изрекла Даша.

– Не то слово, – устало кивнул Сергей Гавриилыч. – Я пытался предотвратить переход, но излечив тело, нельзя излечить и душу.

– Излечить?

– Дезинфицировать, – Сергей Гавриилыч тяжело вздохнул, белки его глаз покраснели. Может, от той же тоски, а может, от лопнувших капилляров. – Грибница проросла в мозг через верхние дыхательные пути. Жаль. Еще с одним придется проститься…

А ведь Сергей Гавриилыч был титаном. Ведь он держал на плечах небо, его родила мать-Земля самолично, и он смотрел на людей как дефектное подобие прекрасного, совершенного себя. А Даша не хотела быть свидетелем слез или крови титана. Они – верно, жгучие, как лава, они – верно, первое знамение и главная причина пришествия Апокалипсиса…

Все в мире стало далёким, нереальным. Мысли смешались и сжались, расплющив способность думать, способность думать логически…

«Сон, конечно, сон», – подумала Даша.

Лау снилось, что он бабочка

Или бабочке – что она

Лау?..

Даша сжалась и аккуратно, тактично спросила, опасаясь подтверждения худших ее опасений:

– Он никогда не верил, что СИЗ в теплице – не формальность, а, это… необходимость. Значит, голову с плеч?

– Хуже, – бесстрастно ответил Сергей Гавриилыч.