Василиск

Исцеленных — 1.

Герр Штейн оставил дневник на столе, давая чернилам высохнуть, и пошел открывать дверь. В такое время могла прийти только Анна, но стук был явно сильного человека. Он, не колеблясь, открыл засов, давая возможность ночному гостю самому открыть дверь.

Дверь распахнулась, и холодный ветер ворвался в помещение, неся с собой хлопья мягкого мокрого снега.

В комнату вошли двое, закутанные в дорогие плащи. В темноте Герр Штейнне мог разглядеть их лица, но одежда и характерный запах церковных свечей выдавали в них не простых горожан, которые толпами выстраивались у него, прося продать или дать в долг хоть немного той микстуры, которая, как считалось в городе, заговаривает демона, но микстуры больше не было. Небольшая часть была у Анны, но ее давали украдкой только детям.

Сомнений не было — это был отец Довжик, его легко было узнать по фигуре характерной позе, которую он принимал в любой ситуации. Второй же был, как показалось, тот молодой ксендз, который полгода назад поступил к ним в город. Герр Штейн тогда еще зло пошутил с Довжиком, уж не поменять ли его хотят на свежую кровь?

— Мы можем пройти, герр Штейн? — отец Довжик говорил на удивление мягко, чуть стеснительно, но, не теряя бывалого величия.

— Да, конечно. Идите за мной.

Гости прошли на кухню, снимая засыпанные снегом плащи. Молодой ксендз, смущенный, взял плащи и пошел было их вытряхивать на улицу, но его остановил герр Штейн, повесив их на небольшую вешалку, прибитую около дверного проема кухни.

Отец Довжик скользнул взглядом по раскрытой книге, герр Штейн заметил это и жестом предложил ему не стесняться. Отец Довжик сел за стол и стал внимательно читать, аккуратно переворачивая страницы, будто боясь, что буквы осыплются.

— Я подогрею вино, — герр Штейн вылил пару бутылок в кастрюлю и бросил туда несколько сушеных яблок.

Разлив вино по кружкам, он поставил их на стол, приглашая сесть молодого ксендза. Некоторое время все пили молча, стараясь не глядеть друг на друга, только отец Довжик старательно изучал дневник.

— А что вы без гвардейцев? — спросил герр Штейн после того, как на бледных лицах гостей заиграл теплый хмельной румянец.

— Гвардейцам тут делать нечего. Пока нечего, — ответил ему отец Довжик. Он закончил читать и теперь с интересом осматривал маленькую кухню.

— А Вы больны, молодой человек, — заметилгерр Штейн, обращаясь к ксендзу, — но я Вам помочь не могу.

— Я знаю, но спасибо, — ответил ксендз, допивая обжигающий напиток. — Но мы просим помощи не для себя.

— Им я тоже помочь не могу, — герр Штейн махнул рукой за стену.

— Не поверите, мы тоже, — ехидно усмехнулся отец Довжик.

— Интересно, а что же привело Вас ко мне?

— Не поверите, вера в бога, — ответил отец Довжик уже без усмешки. — Ведь Вы добились же успеха, не правда ли?

— Успеха? О чем Вы. Вы же сами знаете, все размещены в костелах, я в очередной раз благодарю Вас, отец Довжик за помощь, но все же, там живых нет. Как бы это не звучало чудовищно, но они все уже мертвы.

— Я думаю, что с приветственной частью мы закончили, — отец Довжик потер свои руки, — отец Альтман, расскажите герр Штейну о нашем будущем.

Ксендз начал торопливо, сбиваясь, пересказывать текст приказа епископа. Герр Штейн удивленно вскидывал брови и покачивал головой.

— Нельзя сказать, что я этого не ожидал, но все же.

— Мы с Вами уже тоже мертвы, как Вы изволили выразиться, и особой разницы погибнем ли мы от чумы или от рук палача я не вижу, — отец Довжик зевнул, ему нестерпимо захотелось спать после выпитого.

— Я все же хотел бы не от рук палача, — заметил герр Штейн.

— Я сделаю все от меня зависящее, — доверительно ответил ему отец Довжик. — А ведь я давно хотел Вас сам отправить на костер.

— Так в чем же было дело?

— Не знаю. Вы мне все равно не поверите, но я Вам всегда верил.

— Не поверю, и не верю.

— Это Ваше право. Но давайте отложим в сторону наши разногласия. Наши жизни более не имеют ценности.

Герр Штейн утвердительно кивнул. Молодой ксендз, поправил сутану, готовясь начать говорить. Отец Довжик утвердительно ему кивнул.

— Герр Штейн, мы тут ради тех немногих душ, которые исцелились благодаря Вам.

— Вы действительно считаете, что это было именно исцеление души? Пожалуй, что-то в Ваших словах есть. Но я пока все же не возьму в толк, что вы хотите?

— Как Вы думаете, могли ли мы не знать о том, где Вы прячете детей? Конечно же, мы знаем. Я Вам скажу даже больше, мы охраняем эту тайну. О ней известно немногим, не более десяти человек. Все они подчиняются только мне, — увидев вопрос, отец Довжик добавил, — епископ знает о случаях исцеления, о них знают все. Но где находятся исцеленные, пока я жив, он не узнает никогда.

Герр Штейн с большим удивлением посмотрел на представителей церкви.

— Что же получается, раскол? — Герр Штейн вяло усмехнулся, не особо понимая, зачем сейчас надо было подколоть отца Довжика, видимо сработала многолетняя привычка противостояния.

— Не ехидничайте, не надо.

— Как же вы собираетесь спасти исцеленных? Ведь подступы к городу перекрыты, все дороги заполонили войска, выстилая дороги трупами тех, кто пытается сбежать из города.

— Мы это все знаем, поэтому и пришли к Вам, — молодой ксендзсложил руки на столе в замок и поднял голову к потолку.

— Но я не могу перебросить их через этих бандитов. Проехать можно только по дороге возле старого рынка, и то только до оврага, куда сбрасывают тела умерших.

Отец Довжик и ксендз пристально посмотрели на аптекаря. Тот недоуменно вскинул брови, но пришедшая мысль разгорячила его, заставив задыхаться от волнения.

— Нет! Вы хотите, чтобы я их убил? Я не могу этого сделать, слышите, не могу!

— Мы не предлагаем Вам их убить насовсем, — отец Довжик искренне улыбнулся, показывая аптекарю свою открытость и осведомленность.

— Откуда Вы знаете? Хотя глупый вопрос, — Герр Штейн почесал голову, — но я давно уже не занимался, что-то тогда не получилось.

— Что Вам нужно для подготовки зелья? Мы можем помочь исцеленным душам, только убив их, понимаете? Другого пути нет. Из ада можно выйти только мертвым, а уж вдохнет ли Господь в тела новую жизнь, нам неведомо, но мы можем, мы должны в это верить! — отец Довжик с силой сжал кулаки ихлопнул по столу.

— У нас мало времени, и у меня не хватает запасов, — герр Штейн начал прикидывать в уме, смотря на стену кладовки, словно в этом была необходимость, он и так досконально знал остатки.

— Напишите все, что требуется, сегодня же Вы все получите! — ксендз достал несколько листов и дрожащей рукой протянул ему.

— Хорошо, дайте мне несколько минут.

Пока герр Штейн заполнял, отец Довжик разлил остатки вина.

— Вот, я написал с запасом, — герр Штейн передал листы ксендзу, тот начал внимательно их изучать, уточняя некоторые позиции.

— У нас меньше недели, — отец Довжик поднял кружку и осушил ее. — Что Вам еще требуется?

— Нужен человек в помощь, но чтобы не задавал вопросов. Анну я не могу забрать, но вы же все сами знаете.

— Человек доставит все по списку сегодня как сядет солнце. Он будет в полном Вашем распоряжении. Ему Вы можете доверять больше, чем мне или отцу Альтману.

Герр Штейн поднял кружку в знак согласия и допил вино. Ксендз аккуратно сложил листы и спрятал их под сутаной.

Аптекарь вернулся домой почти за полночь, с трудом пробираясь при свете уходящей луны по давно не убранным мокрым улочкам, стараясь держаться ближе к домам, чтобы не угодить в огромную лужу.

День прошел также как и вчера, а вчера ровно также как и неделю назад. Нескончаемая вереница людских лиц, лишенных красоты, достоинства духа. Страждущие приходили за помощью, многие, кому было отказано, пытались взять силой, но сил уже не было ни у кого. Костел был переполнен; и сложившееся было разделение на прежних и тяжких больных превратилось в единый котел людского страдания, насквозь пропахший запахом смерти.

Те, кто могли ходить, помогали добровольным медсестрам кормить тяжелобольных, убирать за ними, обмывать умерших, но сил не хватало.

Отчаявшиеся снискать хоть толику надежды озверевали, норовя плюнуть в лицо доктору или медсестре, поэтому маски приходилось менять довольно часто.

Герр Штейн понимал, что большого толка от масок, да и от его назначений не было. Но внешний вид, серьезность и забота помогали многим уходить спокойно. Случаи агониального бреда снизились, аптекарь определено находил в этом заслугу своего можжевелово-облепихового отвара. Так или иначе, но другого уже просто не было — беда истощила все его запасы, накопленные годами собирательством, выращиванием в своем маленьком огородике возле дома плотника, все было отдано людям. Аптекарь ни разу не пожалел о растрате своих сокровищ, в меньшей степени его сейчас волновала доходность дела.

Основной вопрос вставал о еде и дровах. Склады города худели с той же быстротой, с какой спичка прогорает на ветру. Все ожидали привоза с освещенной земли, так называли земли, ранее свободные для перемещения, а ныне далекие, несбыточные. А привоза все не было, только бургомистр раз в несколько дней кормил население очередной порцией надежды густо сдобренной пустой моралью.

В мыслях о завтрашнем дне, а точнее о том, чем же они будут кормить завтра больных, аптекарь подошел к дому. В животе с надеждой заурчало, он прибавил шагу, Анна должна была ему передать через Франка обед, он настолько привык к ее заботе, что почти бежал домой. В предвкушении он прошел, не заметив пустую телегу с худой лошадью и отворил дверь.

Аптека была открыта, все помещение было заставлено мешками, склянками, мешками с углем, посередине расположилась большая железная печка с тремя большими кастрюлями.

Герр Штейн вспомнил утренних гостей, он совсем забыл об этом, вот уже и память начала подводить, а, может, он просто старался об этом не вспоминать?

Он прошел мимо мешков с углем, стараясь не испачкать платье, но все же краем плаща задел один из них. На кухне послышались голоса, кто-то раздул свет в лампе, двое сидели в темноте, дожидаясь его.

Первым вышел здоровый детина с закрытым наполовину черным платком лицом. Герр Штейн без труда признал в нем Франка и дружески помахал ему. С первой же их встречи он догадался, на кого работает этот костолом, впрочем, это не отпугнуло его. Тем более что Анна питала к этому изуродованному людьми и жизнью человеку теплые чувства, и Герр Штейн отчасти понимал ее, насколько мужчина может понять чувства женщины.

Франк поклонился ему, аптекарь приветливо помахал ему в ответ.

Вторым же из кухни вышел невысокий молодой человек с густой черной бородой. У него был колючий острый взгляд, делавший его лицо недоброжелательным.

— Меня зовут Густав, — весело приветствовал он его, бородатое лицо отобразило подобие улыбки, глаза на секунду помягчели, но сразу же вернули себе острые шипы. — Мы с Франком привезли все, что Вы просили, проверьте, пожалуйста, если что-то забыли, тоФранк завтра привезет пораньше.

Франк утвердительно покивал и начал прощаться, делая неуклюжие реверансы, это особенно нравилось детям на старой мельнице, герр Штейн был там один раз сразу после тайного переезда. Тогда же он в последний раз видел Анну, наказав неустанно следить за детьми, тут он и сам справиться.

С кухни донесся запах погретого ужина, в животе аптекаря недовольно заурчало. Франк жестом показал, что Анна для него все передала. Они распрощались, и герр Штейн остался вместе с бородатым юношей.

Ужина хватило на двоих. После трапезы выяснилось, что Густав остается с ним до тех пор, пока его помощь будет нужна. Выпив по бутылке вина, они быстро сдружились, бородач оказался довольно веселым малым, а лицо ему досталось от бабушки, та была ведьма, шутил он.

Работа спорилась, через несколько дней все было почти готово, оставалось только испробовать результат.

Слушайте, слушайте, слушайте! Его Высокопреосвященство передает свое благословение и молится о спасении наших душ! — глашатай с выпученными от напряжения глазами тяжело дышал, набираясь сил. Ему было все труднее перекрикивать толпу, которая с каждым его словом начинала роптать все громче.

Горожане обступили небольшой сколотый наспех деревянный настил, задрапированный красной тканью, отчего издали он походил на кусок несвежего мяса.

— Что нам толку с его благословения? — кричали озлобленные голоса, находя поддержку в одобрительном гуле. — Пусть сам приедет и, мы его сами благословим!

Толпа громко и истерично засмеялась. От этого смеха у бургомистра сжалось во всех местах, поэтому он осторожно сделал несколько шагов назад. Свита бургомистра, а также несколько сановников от церкви, прибывших сегодня в город, видя реакцию бургомистра, поспешили убраться с помоста, прячась за спинами гвардейцев.

Глашатай обнаружил, что он остался почти один и со страхом посмотрел на стоявшего чуть поодаль отца Довжика.

— Не бойся, — тихо проговорил он, — ты невиновен, другим стоит бояться.

Глашатай собрался с духом и продолжил, стараясь еще пуще перекричать толпу.

— Только искупление греха, породившего эту чуму на наш город, только искреннее покаяние спасут наши души и даруют бессмертие!

— А сейчас что, подыхать как собакам? — взревела толпа. Было сложно определить, кто действительно являлся в ней подстрекателем, капитан гвардейцев поначалу определил нескольких, но сейчас они только молча потрясали кулаками в сторону ратуши.

— Они ждут, когда мы все подохнем от голода! — закричала растрепанная женщина, срывая с себя платок. Толпа чуть отступила, освобождая ей место. — Нам нечем уже кормить своих детей! Мои деточки помирают от голода, а это епископ объявил закрыть дороги! Мы хуже мышей в мышеловке!

— Да! Долой епископа! Долой бургомистра, где эта жирная свинья! — толпа взревела, практически уперевшись в трибуну.

— Епископ желает нам всем благоверия и терпимости! — глашатай перешел на фальцет, срываясь на каждой строчке послания. — Только очистительный огонь поможет изгнать дьявола из нашего города! Только истинная вера поможет нам определить потерянные души и освободить их от плена демона, поднявшегося из пучин ада, чтобы поработить наши души и уничтожить нашу плоть!

— Какой еще огонь? Кого они хотят очистить? — толпа недоуменно зароптала, сбавляя гул возмущения.

— Лишь те немногие, кто в борьбе с демоном смогли остаться в живых, лишь те, кто смог сохранить плоть, но потерял разум и душу — они и есть посланники дьявола! Только огонь поможет освободить наших детей от демона, поглотившего их душу!

— Это все аптекарь! — выкрикнула худощавая женщина, стоявшая все это время чуть в стороне.

— Он прячет дьявольские отродия!

— Вот ее ребенка прячет аптекарь! — другая женщина, стоявшая в середине, вытащила из толпы трясущуюся от страха женщину, прижимавшую к груди небольшой сверток с одеждой. — Ее дитя приняло на себя дьявольское семя!

— Это неправда! Люди добрые, не верьте ей! — она начала усиленно молиться, поднимая глаза к затянутому серыми тучами небу. Незаметно к ней быстро подошел небольшой мужичок из толпы и быстро нырнул обратно, растворяясь в ней.

Женщина упала на колени, у нее горлом пошла кровь, она покачнулась и упала на землю, не выпуская свертка из рук.

— Вот! Господь покарал ее за богохульство! — вскричала все та же обличительница.

— Сжечь неверных! — раздалось с разных концов.

— Сжечь! Сжечь! Сжечь! — толпа скандировала, объединившись в порыве ненависти.

На трибуну вернулись бургомистр со свитой, поддерживая толпу воинственным видом.

Отец Довжик стоял, склонив голову, вокруг него вставал демон безумия, возвышаясь уже над куполом церкви, скрывая своим оскалом последние лучи солнца.