Помоги проекту - поделись книгой:
Речь о вероисповедных законопроектах и о взгляде правительства на свободу вероисповедания, произнесённая в Государственной думе 22 мая 1909 года
Господа члены Государственной думы!
Внесённые правительством вероисповедные законопроекты породили уже целую литературу, сделались предметом оживлённых прений в политических кругах и волнуют не только лиц, близко стоящих к вопросам веры, но и равнодушных к ней, видящих в том или другом их разрешении признак, знамение общего направления нашей внутренней политики. Поэтому я думаю, что помогу сокращению прений и более скорому рассмотрению дела, если теперь же, немедленно после докладчика, не ожидая общих прений, изложу точку зрения правительства на этот вопрос и постараюсь рассеять некоторые возникшие, по моему мнению, вокруг него недоразумения.
Напомню вам, прежде всего, что начало религиозной свободы в России положено тремя актами монаршего волеизъявления: Указом 12 декабря 1904 года, Указом 17 апреля 1905 года и Указом 17 октября 1905 года. Утруждать вас повторением содержания этих актов, хорошо всем известных, я не буду; упомянул же я о них потому, что значение, чрезвычайное значение их содержания породило необходимость, после их издания, в некоторых действиях со стороны правительства – в сторону изменения многих из существующих уголовных и гражданских норм. Не говоря о целом ряде административных стеснений, противоречащих принципу вероисповедной свободы, которые тогда же были отменены, в том же административном порядке, в котором они были изданы, осталась ещё обширная область действующего законодательства, требующая изменений и дополнений в законодательном порядке, сообразно возвещённым Монархом новым началам.
Дарование свободы вероисповедания, молитвы по велениям совести каждого, вызвало, конечно, необходимость отменить требование закона о согласии гражданской власти на переход из одного вероисповедания в другое, требование разрешения совершать богослужения, богомоления, сооружать необходимые для этого молитвенные здания. Вместе с тем явилась необходимость определения условий образования и действий религиозных сообществ, определения отношения государства к разным исповеданиям и к свободе совести, причём все эти преобразования не могли получить осуществления вне вопроса о тех преимуществах, которые сохранены основными законами за Православной церковью.
На правительство, на законодательные учреждения легла, таким образом, обязанность пересмотреть нормы, регулирующие в настоящее время вступление в вероисповедание и выход из него, регулирующие вероисповедную проповедь, регулирующие способ осуществления вероисповедания, наконец, устанавливающие те или другие политические или гражданские ограничения, вытекающие из вероисповедного состояния. Но, вступая в область верования, в область совести, правительство, скажу даже – государство, должно действовать крайне бережно, крайне осторожно. Не всегда, как верно заметил докладчик, не всегда в этой области чисто гражданские отношения строго отграничены от церковных, и часто они тесно между собою переплетаются. Отсюда возникает вопрос: какое же участие в установлении нового вероисповедного порядка в стране должна принимать церковь господствующая, Православная церковь?
Я оставлю в стороне инославные, иноверные исповедные вопросы, скажем вопрос о переходе католика в лютеранство и обратно или о смешанных браках между протестантами, магометанами и евреями, которые допущены и существующими законами. Православная церковь в этих вопросах не заинтересована, и я думаю, что мало кто в настоящее время будет держаться той точки зрения, в силу которой Святейший правительствующий синод в 30-х годах XVIII века ведал делами католического, лютеранского и даже еврейского духовенства. Но Православная церковь сильно затронута в тех вопросах, которые касаются отношения государства к православной вере, к Православной церкви и даже к другим вероучениям, поскольку они соприкасаются с православием, например, в вопросе о смешанных браках. И вот, поскольку можно судить по современной прессе, по доходящим до правительства и до общества партийным политическим откликам, и в настоящее время существует, между прочим, мнение, что все вопросы, связанные с церковью, подлежат самостоятельному единоличному вершительству церкви.
Оговариваюсь, что это не есть мнение, высказанное Святейшим правительствующим синодом, но это мнение, должен сказать, имеет за собою некоторый как бы исторический прецедент. Вспомним, господа, времена патриаршества, вспомним положение патриарха в московский период русского государства, подведомственный ему приказ, суды, темницы. Конечно, внешние признаки патриаршей власти имеют мало отношения к затронутому мною вопросу, они принадлежат скорее к области исторического воспоминания, но, повторяю, всё же существует мнение о том, что церковь должна сама определять свои права, своё положение в государстве. Поэтому мнение это обходить молчанием не приходится.
На чём основано это мнение или, скорее, откуда оно выводится, я скажу дальше. Но ранее этого позвольте мне обратиться к вопросу о том, какое же было отношение государства к церковному законодательству в течение двух последних столетий. Какой в этом отношении сложился порядок со времени учреждения Святейшего синода? После уничтожения патриаршества, после уничтожения поместных соборов к Святейшему правительствующему синоду всецело перешла вся руководственно соборная власть. С этого времени в вопросах догмата, в вопросах канонических Святейший правительствующий синод действует совершенно автономно. Не стесняется Синод государственной властью и в вопросах церковного законодательства, восходящего непосредственно на одобрение Монарха и касающегося внутреннего управления, внутреннего устроения церкви. К этой области относятся, например, синодальное и консисторское законодательство, законодательство учебное, относящееся до академий, до семинарий, учебных духовных комитетов, касающееся церковных старост и много других ещё вопросов.
Но независимо от этого, вполне самостоятельного церковного законодательства Святейший синод со времени его учреждения принимает живое участие также и в общей законодательной жизни страны, связывающей церковь с другими сторонами государственного строя, государственного управления. В этом отношении в большинстве случаев создался такой обиход: если какой-либо законопроект возникал в Святейшем синоде, то последний через обер-прокурора Святейшего синода запрашивал заключение заинтересованных ведомств. Если же законодательная инициатива возникала в том или другом министерстве, то министерство запрашивало со своей стороны заключение обер-прокурора Святейшего синода, но после этого всегда, во всех случаях, после разработки законопроекта он поступал на государственное утверждение в общем законодательном порядке.
Я не буду приводить в доказательство этого положения много примеров из истории церковно-гражданского законодательства минувшего века, так как она изобилует скорее случаями излишнего и, скажу даже, неправильного вмешательства государственной власти в церковное законодательство; вспомним, например, случай о перенесении на ревизию в Государственный совет дела о браках в 6-й степени родства, причём мнение Государственного совета получило силу закона. Но я считаю необходимым указать на то, что все законодательные постановления в области взаимодействия господствующей церкви и признанных инославных и иноверных исповеданий всегда проходили в общем законодательном порядке и что провозглашение свободы вероисповедания последовало в порядке Высочайшего указа Правительствующему сенату, основанного на Высочайше одобренных суждениях Комитета министров.
Обращение к прошлому показывает, таким образом, что естественное развитие взаимоотношений церкви и государства повело к полной самостоятельности церкви в вопросах догмата, в вопросах канонических, к нестеснению церкви государством в области церковного законодательства, ведающего церковным устроением и церковным управлением, и к оставлению за собой государством полной свободы в деле определения отношений церкви к государству.
Наука государственного права вполне подтверждает правильность такого порядка вещей. Говоря о господствующем исповедании, наш известный учёный Чичерин указывает на то, что государство, конечно, вправе наделять господствующую церковь и политическими, и имущественными правами. «Но, – говорит Чичерин, – чем выше политическое положение церкви в государстве, чем теснее она входит в область государственного организма, тем значительнее должны быть и права государства». Отсюда, я думаю, вытекает, что отказ государства от церковно-гражданского законодательства – перенесение его всецело в область ведения церкви – повёл бы к разрыву той вековой связи, которая существует между государством и церковью, той связи, в которой государство черпает силу духа, а церковь черпает крепость, той связи, которая дала жизнь нашему государству и принесла ей неоценимые услуги. Этот разрыв ознаменовал бы также наступление новой эры взаимного недоверия, подозрительности между церковной властью и властью общезаконодательной, которая утратила бы природное своё свойство – власти с церковью союзной. Государство в глазах церкви утратило бы значение государства православного, а церковь, в свою очередь, была бы поставлена в тяжёлое положение – в необходимость самой наделять себя политическими и гражданскими правами, со всеми опасными отсюда проистекающими последствиями.
Поэтому ясно, господа, что то мнение, о котором я говорил в начале своей речи, мнение о том, что церковь должна сама определять свои права, своё положение в государстве, проистекает из инстинктивного недоверия к существующим государственным установлениям, особенно с того времени, когда начали принимать в них участие иноверцы и лица нехристианского вероисповедания. Я думаю, забывают при этом, что законодательные решения, и то неокончательные, принимают не отдельные лица, не думские даже комиссии, а Дума в своём целом, которая, по словам царского Манифеста, «должна быть русской по духу и в которой иные народности должны иметь представителей своих нужд, но не в количестве, делающем их вершителями дел чисто русских». Затем, если бы Дума допустила ошибку, что всегда возможно, то законопроекты переходят ведь на рассмотрение Государственного совета и затем идут на суд Монарха, который, по нашему закону, является защитником Православной церкви, является хранителем её догматов.
Вот, господа, тот законный путь, который обеспечивает вероисповедные порядки в стране. На этот законный путь я уже указывал и повторяю: заключается он в том, что государство, не вмешиваясь ни в канонические, ни в догматические вопросы, не стесняя самостоятельности церкви в церковном законодательстве, оставляет за собою и право, и обязанность определять политические, имущественные, гражданские и общеуголовные нормы, вытекающие из вероисповедного состояния граждан. Но и в последнем вопросе правительство должно прилагать все усилия для того, чтобы согласовать интересы вероисповедной свободы и общегосударственные интересы с интересами господствующей первенствующей церкви, и с этой целью должно входить с нею по этим вопросам в предварительные сношения.
Быть может, в цикле вероисповедных вопросов, внесённых на ваше усмотрение, вследствие спешности работы и её новизны, могут быть усмотрены какие-либо уклонения от этих принципов; может быть усмотрено, в частности, что затронуты в чём-либо и права господствующей церкви, но, при всестороннем рассмотрении этих вопросов, при всестороннем освещении их в комиссии, несомненно, уклонение в ту или другую сторону скоро обнаружится, и правительство всегда охотно возьмёт на себя переработку того или другого законопроекта или его части, была бы лишь ясна общая руководящая мысль. Но тот вопрос, тот законопроект, который вы будете рассматривать сегодня, свободен, как мне кажется, от упрёков в уклонении от только что высказанных мною положений.
Как вам известно, Святейший синод высказал пожелание, чтобы законопроект был дополнен правилами о том, что уклоняющийся от православия обязан подвергаться увещеванию в течение 40 дней, с тем чтобы переход в иное вероисповедание мог состояться лишь после представления удостоверения о безуспешности увещевания. Правительство в свой законопроект такого правила не включало, так как на него нет указаний в Указе от 17 апреля; думская комиссия, как только что было вам тут доложено, дополнила законопроект установлением промежуточного срока со времени заявления о переходе в другое вероисповедание до момента фактического перехода. Такого промежуточного срока не знает также министерский законопроект, так как министерство в то время думало, что это правило скорее относится к области другого закона, закона регистрационного, как тут только что и объяснил докладчик.
Но в чём же состоит принципиальная сторона этого дела? Конечно, этот вопрос не касается ни догматов, ни канонов церкви, но он относится к разряду вопросов, касающихся внутреннего церковного распорядка, так как обязывает церковнослужителей производить наставление, увещевание отпадающему не оставлять исповедуемой им религии; таким образом, это вопрос чисто внутренне-церковный, а я имел честь вам указать, что вопросы церковного устроения получают законодательное разрешение в другом, чисто автономном порядке. Поэтому, по мнению правительства, такого рода правила могли бы получить силу лишь в порядке ст. 65 Основных законов, в силу которых самодержавная власть в деле церковного управления действует через Святейший правительствующий синод, ею учреждённый; поэтому включение этих правил в гражданские узаконения и проведение их общим законодательным порядком нанесло бы, как мне кажется, ущерб правам Православной церкви.
Но возникает вопрос, не должно ли государство в порядке содействия господствующей церкви установить какие-нибудь карательные нормы или гражданские ограничения для тех лиц, относительно которых увещевание оказалось безуспешным. Но едва ли, господа, дело исключительно пастырского, исключительно нравственного воздействия возможно связывать с какими-либо карательными мерами, едва ли эти карательные меры соответствовали бы и духу начал вероисповедной свободы.
Для меня совершенно ясно, что гражданская власть, получивши от прихожанина заявление о желании перейти из православия в другое вероисповедание, обязана немедленно сообщить об этом приходскому священнику; для меня очевидно, что в силу существующих уже законов гражданская власть должна ограждать от всякого насилия, от всяких оскорблений священнослужителя, исполняющего свой долг увещевания, но для меня совершенно так же очевидно и бесспорно, что какие бы то ни было принудительные меры по отношению к уклоняющемуся противоречили бы духу начал свободы верования. Поэтому правильно решила комиссия, когда постановила не присваивать общим законодательным учреждениям права регулировать чисто церковные вопросы, когда в процессе отпадения от православия она вставила промежуточный срок, который может быть, а по мне и должен быть, заполнен в порядке законодательства церковного.
Я, господа, не буду касаться нескольких других менее, по мне, важных пунктов настоящего законопроекта, например пункта о возрасте, по достижении которого разрешается переход в другие вероисповедания, о правах малолетних, о гербовом сборе и т. д. Если понадобится, разъяснение по этим вопросам даст вам присутствующий здесь представитель ведомства.
Но я не могу не коснуться одного весьма важного дополнения, имеющего чрезвычайное значение. Если совершенно бесспорно, что раз провозглашена свобода верования, то отпадает надобность всякого разрешения гражданской власти на переход в другое вероисповедание, если совершенно бесспорно, что в нашем законодательстве не могут быть сохранены какие-нибудь кары за вероотступничество (уже 14 декабря 1906 года уничтожена статья 185, карающая за отпадение от христианства в нехристианство), то величайшему сомнению должно быть подвергнуто предложение комиссии о необходимости провозглашения в самом законе свободы перехода из христианства в нехристианство.
Я должен сказать, что включение в законопроект правила о возможности такого перехода для лиц, ближайшие предки которых исповедовали нехристианскую веру, совершенно не соответствует тому принципу, который только что был тут приведён докладчиком. Вникнем в соображение комиссии. Комиссия, как я понял из слов докладчика, находит, во-первых, что раз переход из христианства в нехристианство не наказуем, то неузаконение такого перехода было бы актом недостойного государства лицемерия. (
И мне кажется, что оспаривать эти принципы невозможно – они теоретически совершенно правильны. Но, господа, прямолинейная теоретичность ведёт иногда к самым неожиданным последствиям, и сама думская комиссия не довела до конца этого принципа (
Между тем комиссия совершенно правильно признаёт, что у нас невозможно признание принципа невероисповедности, Konfessionslosigkeit. С одной стороны, комиссия идёт гораздо дальше многих европейских законодательств, не знающих открытого признания перехода из христианства в нехристианство, с другой – комиссия не следует до конца за западными образцами и не решается признать принцип вне вероисповедного состояния. Однако торжество теории одинаково опасно и в том, и в другом случае: везде, господа, во всех государствах принцип свободы совести делает уступки народному духу и народным традициям и проводится в жизнь, строго с ними сообразуясь.
Это подтверждается изучением всех иностранных законодательств. Возьмём на выдержку прусское законодательство, и оно ставит некоторые преграды свободе совести и свободе вероисповедания; оно требует, во-первых, предварительного заявления о переходе в другое вероисповедание, оно требует, затем, и уплаты со стороны отпадающего в продолжение двух лет повинностей в пользу той общины, от которой он отпадает. В школьном законодательстве прусское государство требует церковного обучения всех детей, даже не принадлежащих ни к какому исповеданию. Австрия не признаёт браков между христианами и нехристианами. Наконец, в стране свободы совести, в Швейцарии, эта свобода совести подвергнута также некоторым стеснениям. Не говорю уже о том, что в Швейцарии не дозволяется сооружать монастырей, не допущена проповедь иезуитов, о чём упоминал уже тут товарищ министра внутренних дел.
Но поражает в Швейцарии то, что тогда, когда в некоторых кантонах совершенно изгнан из школ Закон Божий, в других кантонах школьное обучение строго конфессионально. В Люцерне, например, всё школьное обучение отдано в руки католического духовенства, а так как там существует обязательность обучения, то, как кажется, образование юношества в Люцерне не находится в строгом соответствии с принципом свободы совести.
Неужели, господа, если в других странах, более нашей индифферентных в религиозных вопросах, теория свободы совести делает уступки народному духу, народным верованиям, народным традициям, у нас наш народный дух должен быть принесён в жертву сухой, непонятной народу теории? Неужели, господа, для того, чтобы дать нескольким десяткам лиц, уже безнаказанно отпавшим от христианства, почитаемых церковью заблудшими, дать им возможность открыто порвать с церковью, неужели для этого необходимо вписать в скрижали нашего законодательства начало, равнозначащее в глазах обывателей уравнению православных христиан с нехристианами? Неужели в нашем строго православном христианстве отпадёт один из главнейших признаков государства христианского? Народ наш усерден к церкви и веротерпим, но веротерпимость не есть ещё равнодушие.
Не думайте, господа, что этот вопрос, вопрос простой, доступный совести каждого, я хотел бы затемнить непристойными, скажу прямо, в этом деле совести приёмами какого-то дутого пафоса. Я не хотел бы взывать даже к вашему чувству, хотя бы чувству религиозному. Но я полагаю, что в этом деле, в деле совести, мы все, господа, должны подняться в область духа. В это дело нельзя примешивать и политических соображений. Мне только что тут говорили, что вероисповедные законы поставлены на очередь в Государственной думе по соображениям свойства политического. На этом, мол, вопросе скажется, полевело или поправело правительство. Но неужели забывают, господа, что наше правительство не может уклоняться то влево, то вправо (
Вот и теперь мы стоим перед великим вопросом проведения в жизнь высоких начал указа 17 апреля и Манифеста 17 октября. Определяя способы выполнения этой задачи, вы, господа, не можете стать на путь соображений партийных и политических. Вы будете руководствоваться, я в этом уверен, как теперь, так не раз и в будущем, при проведении других реформ, соображениями иного порядка, соображениями о том, как преобразовать, как улучшить наш быт сообразно новым началам, не нанося ущерба жизненной основе нашего государства, душе народной, объединившей и объединяющей миллионы русских.
Вы все, господа, и верующие, и неверующие, бывали в нашей захолустной деревне, бывали в деревенской церкви. Вы видели, как истово молится наш русский народ, вы не могли не осязать атмосферы накопившегося молитвенного чувства, вы не могли не сознавать, что раздающиеся в церкви слова для этого молящегося люда – слова божественные. И народ, ищущий утешений в молитве, поймёт, конечно, что за веру, за молитву каждого по своему обряду закон не карает. Но тот же народ, господа, не уразумеет закона, закона чисто вывесочного характера, который провозгласит, что православие, христианство уравнивается с язычеством, еврейством, магометанством. (
Господа, наша задача состоит не в том, чтобы приспособить православие к отвлечённой теории свободы совести, а в том, чтобы зажечь светоч вероисповедной свободы совести в пределах нашего русского православного государства. Не отягощайте же, господа, наш законопроект чуждым, непонятным народу привеском. Помните, что вероисповедный закон будет действовать в русском государстве и что утверждать его будет русский царь, который для с лишком ста миллионов людей был, есть и будет Царь Православный. (
Речь о порядке выборов членов Государственного совета от девяти западных губерний, произнесённая в Государственной думе 30 мая 1909 года
Господа члены Государственной думы!
По вопросу о продлении срока полномочий членов Государственного совета от западных губерний я скажу очень немногое. Проект правительства, конечно, легко осложнить, легко попутно развернуть чуть ли не весь польский вопрос и из дела, по существу, самого простого создать дело весьма запутанное и даже с трудом разрешимое. Но дело это в глазах правительства разрешается весьма легко, если заранее выяснить три основных положения: во-первых, справедлив ли существующий порядок избрания членов Государственного совета от западных губерний; во-вторых, законен ли тот путь, который предлагает правительство, и в-третьих, соответственно ли, целесообразно ли в настоящее время поднимать всё это дело?
Конечно, трудно оспаривать, что существующее представительство от западного края в Государственном совете и ненормально, и несправедливо. Доказать противное, я думаю, невозможно, так как цифры говорят, что в западных губерниях из всего населения поляков всего только 4 процента, а действительность показывает, что от девяти западных губерний все девять членов Государственного совета – поляки.
Если трудно доказать справедливость такого положения, то легче, может быть, пытаться доказывать, что положение это необходимо и даже, пожалуй, целесообразно. Делается это таким образом: выдвигается принцип, что Государственный совет не есть Государственная дума; в Совет выбираются лица из среды более культурной, более состоятельной, более устойчивой. Не вина поляков, если в этой среде преобладают они и если они таким образом являются естественными представителями этих слоёв населения. Попадая же в Государственный совет, поляки, естественно, уже являются защитниками всех интересов края и, будучи такими же русскими подданными, как и все другие, очевидно, правомочны принимать участие и в разрешении всех общегосударственных вопросов.
В постановке этого вопроса кроется, по моему мнению, крупная основная ошибка. Действительно, в Государственный совет избираются лица из высших слоёв населения, так сказать, верхи его, но избирает, намечает достойнейших лиц из этих верхов, несомненно, всё население, так что избранники населения являются представителями интересов всего населения, а никак не одного лишь более состоятельного его слоя. Поэтому по основному закону во внутренних губерниях избирательным собранием для выборов членов Государственного совета является губернское земское собрание, то есть учреждение, представляющее хозяйственные и экономические интересы всей губернии.
Смысл такого порядка заключается в том, что плательщики повинностей выбирают в Государственный совет из более состоятельных, из более зрелых и устойчивых плательщиков своего представителя, который таким образом и является представителем плательщиков всей губернии. В губерниях же западных избирателями являются лица, владеющие достаточным количеством земли для непосредственного участия в съездах уездных землевладельцев. Таким образом, та среда, из которой избираются члены Государственного совета, и во внутренних, и в западных губерниях одинакова, но среда избирателей совершенно различна, и в западных губерниях она состоит исключительно из более крупных землевладельцев, а избранник их является представителем именно их интересов, а не представителем интересов всего населения. Так как наиболее состоятельная среда в Западном крае есть среда польская, то нынешние представители от западных губерний в Государственном совете являются, несомненно, представителями поляков, то есть абсолютного меньшинства.
Я могу подтвердить это положение ещё одним примером: известно, что в Государственный совет избираются лица, достигшие сорокалетнего возраста, но избирают их все возрасты населения – конечно, граждански правоспособные. Результат выборов был бы, вероятно, совершенно иной, если бы в число избирателей входила одна лишь категория лиц сорока лет и свыше. В западных же губерниях выборы решает именно одна категория, конечно не возрастная – не сорок лет и свыше, как в моём примере, – а категория имущественная, которая в том крае есть одновременно и категория племенная.
Конечно, может случиться, что в одной или двух губерниях число русских православных избирателей на бумаге поднимается до 40–45 процентов, даже до 50 процентов; но надо иметь в виду, что, вследствие неправильного построения самого закона, в состав выборщиков входят только высшие слои населения, то есть слои наносные, которые часто отсутствуют и тесно с землёю не связаны. Между тем коренное оседлое население, состоящее из более мелких землевладельцев, самим законом от выборов отстранено, а оно всего больше заинтересовано в правильном представительстве.
Перейдём теперь ко второму вопросу: законен ли тот путь, который предлагается правительством? Правительство говорит: дабы не закреплять на три года явно неправильного представительства, установим срок – в данном случае срок годичный, – в течение которого совершенно спокойно и осмысленно возможно определить новый справедливый порядок, а на этот промежуток продлим полномочия существующего представительства.
Конечно, тут возможно возражение, что таким порядком, таким путём законодательные учреждения могут сами продлить свои полномочия до конца своих дней. Несомненно, могут быть нелепые по существу законы, но с юридической, с формальной стороны продление полномочий представителей не является ни нелепостью, ни абсурдом. Такое продление знают многие иностранные законодательства, и они всегда проводились по существу с пользой для населения и в силу существенной для страны необходимости.
В Англии при Георге Первом был проведён так называемый семилетний акт,
В практике наших земских и городских учреждений точно так же известны случаи продления срока полномочий гласных. Не говоря уже о самом законе, который по ст. 53 положения 1890 года уполномочивает на продление полномочий прежних гласных в случае недобора двух третей гласных, у всех в памяти, что в порядке верховного управления бывали случаи продления полномочий существовавшего состава гласных ввиду предстоявших изменений в законе. Так это было при введении нового земского положения в 1890 года, при введении нового городового положения в 1892 году и при преобразовании петербургского общественного управления в 1901 году. Таким образом, законопроект правительства должен быть признан строго юридически обоснованным.
Но перейдём теперь к последнему вопросу – к вопросу о том, целесообразно ли, своевременно ли в настоящее время поднимать всё это дело. Против предложения правительства о продлении полномочий членов Государственного совета можно привести, конечно, много доводов, настаивая именно на его несвоевременности. Первый и, скажу, самый сильный из этих доводов – тот, что правительство само, по собственной инициативе не возбуждало этого вопроса и действует якобы под давлением части членов Государственного совета, внёсших предложение об изменении порядка выборов в Государственный совет от Западного края. Второй довод, второй мотив тот, что нельзя без кричащей необходимости прикасаться к избирательному закону. Наконец, в виде третьего довода приводится соображение, что лица польского происхождения держат себя в Государственном совете весьма корректно, что всеми признаётся полезность их работы и что их мнения, их национальные идеи, каковы бы они ни были, не могут иметь никакого значения, так как в Государственном совете они теряются как мнения ничтожного меньшинства.
Действительно, правительство не возбуждало вопроса об изменении избирательного закона в Западном крае, но не делало оно этого потому, что всегда полагало и в настоящее время полагает, что лучшим, самым естественным способом разрешения этого вопроса было бы распространение положения о земских учреждениях в эти девять западных губерний. Но, имея в виду, что реформу земских учреждений во внутренних губерниях трудно рассчитывать провести через законодательные учреждения в ближайшем времени и что эта работа, казалось бы, должна предшествовать распространению Земского положения на Западный край, правительство и признало приемлемой основную мысль предложения группы членов Государственного совета, имея, главным образом, в виду реорганизовать состав избирателей и распространить выборное право на более широкие слои населения.
Правительство не боялось и частичного исправления выборного закона, так как постепенное исправление и улучшение закона иногда более безопасно, чем его крутая ломка. Наконец, образ действий польских членов в Государственном совете не имеет для правительства никакого значения, так как законодательное предположение правительства не может, конечно, считаться направленным лично против кого бы то ни было. Но вообще, господа, если дожидаться благоприятной минуты для того, чтобы внести поправку в несовершенный закон, то можно с уверенностью сказать, что минута эта не настанет никогда.
Возьмём, например, лиц, имеющих право бесплатного или льготного проезда по железным дорогам. (В прежнее время таких лиц было много.) Они, занимая платные места, вызывают нарекания платных пассажиров, между тем лично они, конечно, совершенно не ответственны за своё льготное положение. Но несомненно, что они всегда сочтут высшей несправедливостью приравнение их к платным пассажирам и отнятие у них дарового или льготного проезда.
Между тем, господа, члены Государственного совета от западных губерний прошли в Государственный совет по льготному тарифу, и ничего оскорбительного для них, ничего несправедливого в изменении этого порядка быть не может, так как необходимость, государственная необходимость, заставляет применять ко всем тариф общий.
С этой целью, целью установления порядка безобидного и справедливого для всех слоёв населения, правительство и внесло предложение об установлении годового срока. Если, господа, мы не установим сами для себя определённого предельного срока, несомненно, дело застрянет, дело затянется, дело завязнет. Между тем думская комиссия заявила о желательности распространить на западные губернии Земское положение. То же пожелание высказано и комиссией Государственного совета. Правительство же, как я уже указал, не взяло на себя инициативы такого предложения потому только, что полагало недостижимым провести в короткое время законопроект о расширении компетенции земских учреждений.
Но в последнее время Государственная дума стала на новую точку зрения: она сама высказывала пожелание, чтобы в некоторых внутренних губерниях было введено действующее ныне Земское положение. Я должен сказать, что эта точка зрения весьма облегчает положение правительства, и, становясь на неё, правительство может взять на себя и берёт на себя внесение в осеннюю сессию законопроекта о распространении существующего Земского положения на девять западных губерний (
Если это окажется неприемлемым, то можно установить нечто другое – создать избирательное собрание, применяясь к избирательному собранию для выборов земских гласных, и возложить на это собрание непосредственно выбор членов Государственного совета. Руководствуясь этими соображениями, я прошу вас, господа, не отклонять законопроекта правительства. Движимые необходимостью закончить дело в течение года, мы, господа, дружными усилиями, несомненно, проведём в течение этого срока новый законопроект о введении земства в Западном крае, законопроект немаловажный, который не может не внести умиротворения в местную работу. Я прошу вас, господа, об этом ввиду восстановления справедливости по отношению к пятнадцатимиллионному русскому населению в Западном крае.
Не ненависть, не желание нанести полякам напрасное оскорбление руководит правительством – это было бы не только не великодушно, это было бы не государственно. (
Я должен заявить, что предложение партии 17 октября соответствует одному из тех вариантов, которые правительство имело в виду внести в Думу. Если и был внесён другой вариант, то потому, что правительство полагало, что при выборах на один год будут во всяком случае выбраны лица польского или русского происхождения – безразлично; но не те, которые были бы выбраны всем населением. С другой стороны, я должен заявить, что главная цель правительства – это достигнуть принятия годичного срока, в течение которого ныне действующий порядок был бы исправлен. Так как внесённое предложение клонится к тому же, то я и заявляю, что против него, если оно Думою будет принято, правительство ничего не имеет.
Я должен, однако, сделать одну оговорку: по моему мнению, предложение фракции 17 октября не есть поправка – такого рода существенные поправки не должны были бы иметь места, так как это было бы нежелательным прецедентом, – это есть, собственно говоря, изменение законопроекта, изменение, предложенное фракцией 17 октября, находящееся в полном соответствии с правительственным предложением, изменение, на которое правительство выражает полное своё согласие. (
Приложение 5
Письмо П. А. Столыпина – С. Ю. Витте
24 сентября (7 октября) 1909 года., Петербург».
Речь по вопросу об увеличении содержания чинам губернских управлений и канцелярий губернаторов, произнесённая в Государственной думе 11 декабря 1909 года
Господа члены Государственной думы!
Позвольте мне, в качестве министра внутренних дел, дать вам краткие объяснения по обсуждаемому вопросу. Во-первых, необходимо установить, что по существу в вопросе об увеличении содержания чинам губернских правлений и канцелярий губернаторов между Государственной думой и правительством разногласий не существует. В основание этого вопроса легло, как мы только что выслушали, пожелание в этом направлении самой Государственной думы, выраженное в формуле от 2 мая 1908 года, принятой Думою по предложению члена Государственной думы Томашевича*. Первоначально правительство действительно предполагало удовлетворить это пожелание Государственной думы внесением совместно с проектом реформы губернских и уездных учреждений и новых штатов этих установлений.
Бюджетная комиссия, как видно из только что выслушанного нами доклада, и до настоящего времени считает, что это единственно правильный способ, так как полагает, что ранее преобразования этих учреждений усиление их окладов преждевременно. Правительство несколько сошло с этой точки зрения по мотивам чисто практического свойства. В настоящее время совершенно ясно, что проект губернской реформы не может быть рассматриваем в Государственной думе одновременно или параллельно с реформой уездной и волостной, так как сама конструкция проекта губернской реформы может быть в довольно крупных чертах изменена сообразно тем принципам, которые в конечной форме будут установлены для волостной и, главным образом, для уездной организации, скажем, хотя бы в вопросе об административном суде. Поэтому министерство действительно несколько задержалось представлением проекта губернской реформы, уже изготовленного правительством.
И даже если правительство теперь же, сейчас, внесло бы в Государственную думу свой проект реорганизации губернских учреждений, то на проведение этого проекта в законодательных учреждениях потребовалось бы, конечно, немалое количество времени. По этим соображениям правительство начало изыскивать другие способы более быстрого и менее сложного осуществления думского пожелания. Казалось, что этот способ был найден именно путём представления на ваше разрешение того проекта, который обсуждается сегодня.
И действительно, Государственная дума два года тому назад высказала пожелание, чтобы были изменены штаты 1876 года – конечно, в сторону увеличения окладов. Правительство в настоящее время это и предлагает, поясняя лишь, что нормы 1876 года по существу не являются штатами, а расписанием, установленным, в силу самого закона, министром внутренних дел. Создавать же в настоящее время по поводу усиления окладов закреплённые самим законом штаты едва ли даже удобно, так как устанавливать новое служебное положение чиновников можно, казалось бы, только сообразуясь с самым духом, характером, идеей всей губернской реформы, то есть переустройства всего губернского строя. Частичная же мера, предложенная вам в смысле пропорционального увеличения оклада 1876 года, казалось, не повлечёт за собой какого-либо произвольного или несообразного распределения этих сумм, так как и до настоящего времени ничего подобного не было; наконец, министр внутренних дел ограничен и общей суммой ассигнования, а также необходимостью соглашения по этому вопросу с ведомством финансовым и контрольным.
Я не вижу разноречия во взглядах Думы, правительства и бюджетной комиссии точно так же и в вопросе о специальных средствах. Само собой, относя часть расходов на процентный сбор с гуртового скота и на типографские суммы, правительство пока придерживается тех правил в расходовании специальных сумм, которые существуют в настоящее время, но когда они будут изменены, то, конечно, расходы эти в полном соответствии со взглядами бюджетной комиссии будут перенесены на средства государственного казначейства. В чём же, в конце концов, разница во взглядах правительства и бюджетной комиссии? Разница не в существе, а во времени. Бюджетная комиссия находит, что усиление окладов в настоящее время преждевременно, что губернские чиновники могут обождать.
Но правильно ли, господа, ставить житейские потребности людей в зависимость от чрезвычайно многогранных условий прохождения сложной государственной реформы? Не правильнее ли сначала подготовить кадры достаточно обеспеченных работников? Два года тому назад, тут же, в Государственной думе, вы слышали красноречивое описание бедственного положения чинов губернских правлений и губернаторских канцелярий.
В настоящее время я не буду утомлять вас изложением цифровых данных, указывающих на то, что штатные чины этих учреждений находятся в гораздо худших условиях, чем местные чины всех остальных ведомств, что канцелярские чины и писцы живут часто со своими семьями на оклады в 15 рублей в месяц, а иногда и на 10 рублей, что, наконец, обстановка губернских правлений и губернских канцелярий настолько убога, что часто, в силу невозможности приобрести какой-либо лишний шкаф, важные дела, важные бумаги валяются на столах и даже прямо на полу. Губернские же типографии, в свою очередь, обременены неоплатными долгами в силу прямой необходимости употреблять все наличные средства на содержание со дня на день губернских правлений.
Господа, нет ни одного губернатора, который горько бы не жаловался на совершенно невозможное положение этих подчинённых ему учреждений. Недавно один губернатор представил в министерство подробный расчёт, показывающий, что его курьер, лакей и повар гораздо лучше обеспечены, чем канцелярские служители его канцелярии. Я должен при этом заметить, что, несмотря на это, в общем эти маленькие люди служат вполне добросовестно, но они выбиваются из сил, они живут только надеждой на улучшение своего положения.
Я припоминаю случай во время моей службы в Саратовской губернии, доказывающий, насколько лихорадочно и, быть может, даже наивно они ждут изменения своей участи. Это было в самые смутные дни октября или ноября месяца 1905 года, в те дни, когда все учреждения и даже гимназисты и гимназистки младших классов обращались к губернаторам и к начальству с предъявлением разных требований. Мне докладывают, что пришли чиновники губернского правления. Выхожу к ним: «Что, господа, вам угодно?» – «Да мы к вам, ваше превосходительство, – вы так всегда к нам отечески относитесь – пришли за советом. Вот теперь все учреждения бастуют или предъявляют требования; мы, боже упаси, бунтовать не хотим, но боимся, что если мы не проявимся, то о нас забудут, как забывали до настоящего времени».
И вот, господа, прошло четыре года, и положение этих чинов не изменилось. Изменилось разве только то, что на губернские правления возложены новые и довольно обременительные обязанности. Так можно ли, господа, дольше ждать? Господа, правительственные чиновники нищенствуют, нищенствуют и правительственные учреждения. Соответствует ли это достоинству и пользе государства?
Я вопрос этот не ставлю на политическую почву. Вне всякой политики, можно ли оспаривать, что нам необходима в провинции дельная и умелая администрация? А между тем в руках губернских правлений и губернских канцелярий находится нерв местного управления; они докладывают и освещают важнейшие вопросы местной жизни. Будучи хорошо знаком с этим положением, я считаю своим долгом, своей обязанностью заявить вам, господа, что ждать нельзя.
Возьмите на себя почин в этом деле, дайте нам возможность, не медля, не ожидая общего административного переустройства, улучшить, упорядочить эту важную часть местного управления. По этим соображениям я поддерживаю правительственный законопроект и отказываюсь, ввиду окончания года, от того условного кредита, который был внесён на 1909 год. Нового условного кредита мы в настоящем году действительно не вносили вследствие пожеланий самой Думы не злоупотреблять этой формой кредита. Но я предлагаю поступить таким образом – принять правительственный законопроект, изложив его отдел 4-й таким образом: «Вносить на покрытие издержки, вызываемой означенной в отделе 1-м мерой, в подлежащие подразделения расходной сметы Министерства внутренних дел по 1 160 000 р. в год, начиная с 1911 года, а в 1910 году отнести расход на общие сбережения по смете министерства того же года».
Затем, ввиду того, что нам неизвестно время, когда наступит возможность использовать эти сбережения, я прошу добавить ещё отдел 5-й следующего содержания: «Предоставить министру внутренних дел ввести эту меру в действие в течение 1910 года, в срок по ближайшему его усмотрению, в пределах могущих быть остатков по смете министерства того же года». (
Речь, касающаяся законопроекта о взимании дорожных сборов в пользу городов, произнесённая в Государственном совете 20 февраля 1910 года
Господа члены Государственного совета!
Законопроект о взимании сборов в пользу городов с грузов, привозимых и вывозимых из них, рассматривался первоначально во время моего отсутствия из С.-Петербурга. Ознакомившись с бывшими по этому предмету прениями и со всеми материалами, относящимися до обсуждаемого вопроса, я не мог не вынести впечатления, что Государственный совет усмотрел в законопроекте Министерства внутренних дел попытку правительства присвоить себе некоторые функции законодательного характера. Это по крайней мере послужило поводом для передачи дела в согласительную комиссию. Это служит и до настоящего времени главным и даже единственным пунктом разномыслия в этом вопросе между Государственной думой и Государственным советом.
Но, прежде чем обратиться к этой стороне дела, позвольте мне коснуться несколько существа его, так как у меня сложилось также впечатление, что юридическая мотивировка возымела особенную силу, вследствие внутреннего убеждения многих членов Государственного совета о том, что предполагаемый сбор имеет крупные отрицательные стороны по существу, что он мог бы применяться в отдельных, исключительных случаях в форме особого воспособления городам, а что правительство со своей стороны стремится придать ему характер сбора постоянного, сбора нормального сначала в пользу городов, а потом и в пользу земств. В этом убеждении меня ещё более укрепило то, что сказал в своей речи Н. Э. Шмеман*.
Я не буду утомлять вас, господа, подробным воспроизведением всех аргументов, которые высказывались тут против правительственного законопроекта. Но позволяю себе вкратце напомнить, что во время прений иные ораторы, с точки зрения интересов сельского хозяйства, указывали на то, что сбор этот ляжет, главным образом, на производителей, что города будут делать сбережения в той части бюджета своего, которая при других условиях была бы отнесена на сооружение дорог, и всю тяжесть расходов на подъездные пути перенесут, ввиду попудного сбора, на внегородского обывателя.
Другие ораторы, с точки зрения интересов промышленности и торговли, указывали на то, что сбор этот очень тяжёлый и вредный косвенный налог, что он через десяток лет коснётся 13 млрд пудов перевозимых по стране грузов и даст городам до 45 млн рублей ежегодного дохода. Очень многие говорили также относительно того, что предполагаемый сбор есть самый вредный вид косвенного обложения и что он более несправедлив, чем существующий за границей привратный акциз,
Прежде всего, господа, прежде чем приводить мотивы против этих данных, мне кажется, следует свести правительственный законопроект к его основной скромной природе, и тогда, может быть, он не покажется столь опасным, как он представляется из-за несоответственного грозного арсенала выставленных против него аргументов. Необходимо иметь в виду, что сбором этим в качестве нового источника дохода воспользуются только нуждающиеся в этом города, воспользуются на определённую цель – на сооружение определённой дороги или на капитальный её ремонт, причём первоначально уже будет вычислена стоимость этого сооружения и сроки сбора. Ясно, что сбором воспользуются далеко не все города, что период взимания этого сбора будет кратковременен и что обложен будет только тот груз, который будет пользоваться сооружаемыми путями.
Каким же образом говорить тут о миллионных доходах, каким образом требовать каких-то цифровых выкладок, когда неизвестно ещё, скольким городам, на какие сооружения, в какой сумме будет разрешён сбор? Подсчёты же в предположении, что сборами непременно воспользуются все города, воспользуются ими в высшем размере и со всех грузов, были бы явно ошибочны. Тут вспоминалась история возникновения попудного сбора, вспоминались суждения старого Государственного совета о вреде привратных акцизов, а только что упоминалось о том, что Государственный совет отклонил ходатайство г. Лодзи о взимании попудного сбора, но я должен внести в это воспоминание некоторую поправку и напомнить, что Государственный совет в конце концов согласился установить попудный сбор для города Лодзи, за что этот город и отблагодарил сильным экономическим подъёмом.
Действительно, относительно Москвы, и только относительно Москвы, старый Государственный совет выказал некоторые колебания. В представлении относительно Москвы Министерством внутренних дел изображена была полная картина угнетённого экономического и финансового состояния наших городов, из которой выяснилась вся скудость их ресурсов. Как на единственный почти источник пополнения этих ресурсов и в то время, как и поныне, указывалось на городские займы.
Но тут мы подходим к коренному вопросу, вопросу о том, возможно ли возлагать на города непременное обязательство сооружения подъездных путей от станции к городам и можно ли считать попудный сбор платою за услугу. Господа, этот вопрос требует коренного и обстоятельного обсуждения. Для разрешения его нам нужно обратиться к истории возникновения нашего железнодорожного строительства. Тогда как в других странах железные дороги начали строиться при наличии хорошо оборудованной сети грунтовых и шоссейных дорог, у нас железнодорожные пути начали прокладываться при полном бездорожье. Более того, железнодорожное строительство убило в самом зародыше зарождавшееся шоссейное строительство.
Ещё Наполеон говорил, что Россия отличается от других государств тем, что она обладает одной лишней стихией, и стихия эта – бездорожье. Неудивительно поэтому, что железнодорожные строители, изыскивая кратчайшие расстояния для соединения между собой отдалённых пунктов, не считались и не могли считаться с интересами прорезаемого рельсовым путём края, края стихийного бездорожья. Таким образом возникали железнодорожные станции, совершенно отрезанные от ближайших к ним населённых пунктов, которые могли служить, конечно, и как рынки потребления, и как рынки, поставляющие товары на железные дороги. Я полагаю, что высшая железнодорожная комиссия не преминет указать нам на те убытки, которых, может быть, удалось бы избежать железным дорогам, если бы своевременно у нас была устроена правильно оборудованная сеть подъездных к железнодорожным путям дорог.
Но в настоящее время главным страдательным лицом в этом деле являются наши города. Не говоря уже о том, что станции железных дорог расположены обыкновенно у нас на краю городов, надо помнить, что из 488 станций, обслуживающих одноимённые с ними города, 238 станций лежат вне селительной их части, а большинство станций – на уездной территории. У городов нет средств, чтобы подвести к этим станциям подъездные пути. Но правильно ли, господа, законно ли требовать от городов использования чрезвычайных ресурсов на постройку таких подъездных путей?
Я смею утверждать, что такое требование не было бы основано на законе. И действительно, если обратиться к пункту 10 статьи 138 Городового положения, то мы усмотрим, что на попечении городов лежит содержание в порядке мостов, площадей и улиц, но нигде в законе не указано, что города обязаны строить подъездные пути, особенно вне селительной их части. Эта обязанность не возложена нашими законодательными положениями и на земства. Предъявлять такого рода требования и к земствам, и к городам можно было бы на одинаковом основании, как к казне, так и к управлениям железных дорог. При таком положении дела уже одно открытие дороги, дороги хотя бы самой первобытной, хотя бы самой примитивной, является крупной услугой, услугой товароотправителям и товарополучателям. Плата за эту услугу, так же как и за дальнейшее улучшение пути, должна быть отнесена на самые грузы.
При нашем финансовом положении сами товары должны пробивать себе дорогу к покупателю. И в этом я не вижу никакой опасности, при условии предварительного подсчёта стоимости сооружения и времени осуществления сооружения. Для доказательства же того, что сбор этот не может быть тяжёл ни для товароотправителя, ни для потребителя, я могу привести некоторые цифры, некоторые данные, собранные Министерством внутренних дел. По этим данным, стоимость провоза грузов при усовершенствовании путей понизилась в Борисоглебске, Тамбовской губернии, Конотопе, Черниговской губернии, в 5 раз; в Луганске, Екатеринославской, и Дмитриеве, Курской губерний, – в 3–4 раза; в Гадяче, Полтавской, Валуйске, Воронежской, и Сытевке, Смоленской губерний, – в 2–3 раза; в Валдае, Новгородской, Павлограде, Херсонской, и Ельне, Смоленской губерний, – в 2 раза.
Безусловно не противоречит нашей законодательной практике и разрешение взимания сбора, то есть платы за услугу немедленно по открытии пути до его усовершенствования. Существует же в нашей практике сбор, устанавливаемый тоже административным порядком, сбор в одну пятую копейки с пуда ввозимого на станцию груза, взимаемый на устройство приспособлений для хранения грузов; существует же право министра финансов, основанное на законе 1900 года, устанавливать обязательные сборы «на устройство» и содержание коммерческих училищ. Почему же сбор на «устройство» подъездных путей должен считаться еретическим? Да такой способ, по моему мнению, гораздо выгоднее и для потребителей, и для покупателей, чем последующие сборы, взыскиваемые на сооружённых уже путях, согласно пункту 13 статьи 63 Городового положения.
Ведь, согласно этому закону, город может обставить рогатками чуть ли не все свои улицы и начать взимать сбор, наивысший размер которого устанавливает местная административная власть, то есть такой сбор, который обеспечен меньшими гарантиями справедливости, чем предполагаемый сбор попудный. Затем, сбор этот может быть длителен, так как закон не ограничивает его сроком оборудования пути. Наконец, сбор этот не имеет никакого соответствия со стоимостью товаров и устанавливается без согласования с общегосударственными интересами. Вот, господа, те причины, по которым я считаю в настоящем положении дела, по существу, попудный сбор – сбором самым правильным для городов-потребителей, отрезанных от питающих их железнодорожных станций.
Принципиальная сторона дела не изменится от возражения, что сбор этот может быть распространён и на земства. Относительно дорожного земского сбора подготовлен проект устава гужевых дорог, согласно которому сбор этот установлен на твёрдых, определённых принципах и не имеет никакого отношения к путям, соединяющим города с одноимёнными станциями. Переходя к юридическим доводам, к юридической части вопроса, я должен сказать, что правительству, может быть, был бы всего удобнее способ отдельных законодательных постановлений по каждому отдельному вопросу. Способ этот, во всяком случае, был бы для правительства менее ответствен. Но я утверждаю, что он свёл бы настоящий законопроект на нет. Не говоря уже о том, что при такой постановке закон представлял бы из себя исключительно наставление городам, как, каким образом возбуждать ходатайства, подавать прошения о попудном сборе, и реального ничего никому не дал бы, но он поставил бы всё дело в худшее положение, чем оно стояло при прежнем порядке в нереформированном Государственном совете.
Теперешний законопроект вменял бы в обязанность министру внутренних дел представлять на законодательное утверждение вопросы и о предмете сбора, и об объёме его, и о сроке его взимания. Таким образом, отпадают статьи 3 и 6 законопроекта, исключается априорное согласование размера сбора со стоимостью товара или, что то же самое, с тарифной ставкой, но сохраняется разнообразие ходатайств, разнообразие, касающееся обложения и сметы ставок. В калейдоскопе этих вопросов придётся каждый раз разбираться высшим законодательным учреждениям. Более того, если придерживаться предлагаемого принципа, то на утверждение и Государственной думы, и Государственного совета будут восходить таксы сборов в соответствии с распределением грузов по категориям.
Господа члены Государственного совета, эта такса по городу Александровску обнимает 85 страниц обширного формата убористого шрифта. Не слишком ли была бы отяготительна обязанность городов представлять такой расчёт, без уверенности, что ходатайства их будут удовлетворены? Старый Государственный совет этого не требовал. Он определял принципы обложения, а затем предоставлял устанавливать самую таксу по усмотрению городской думы с санкции министра внутренних дел. Теперь, при требовании от министра внутренних дел представления на законодательное утверждение вопросов о предмете сборов и высоте обложения, это стало бы невозможным. В распоряжении Министерства внутренних дел в настоящее время имеется более ста ходатайств разных городов о предоставлении им попудного сбора при самых разнообразных условиях размеров, сроков и предметов обложения. Я, господа, не беру на себя сделать подсчёт того, сколько времени потребуется законодательным учреждениям для рассмотрения всех этих ходатайств. Но я признаю, что такая затрата времени была бы совершенно неизбежна, что нужно было бы остановить даже самую жизнь, если бы того требовал закон. Однако в этом я позволю себе усомниться и решаюсь даже утверждать противоположное.
Говорят, законодательство наше знает только два способа для установления новых сборов и налогов: порядок законодательный и порядок самообложения,
Поделиться книгой: