Помоги проекту - поделись книгой:
Господа! Область правительственной власти есть область действий. Когда полководец на поле сражения видит, что бой проигран, он должен сосредоточиться на том, чтобы собрать свои расстроенные силы, объединить их в одно целое. Точно так же и правительство после катастрофы находится несколько в ином положении, чем общество и общественное представительство. Оно не может всецело поддаться чувству возмущения, оно не может исключительно искать виновных, не может исключительно сражаться с теми фантомами, о которых говорил предыдущий оратор. Оно должно объединить свои силы и стараться восстановить разрушенное. Для этого, конечно, нужен план, нужна объединённая деятельность всех государственных органов. На этот путь и встало настоящее правительство с первых дней, когда была вручена ему власть. Оно начало перестраивать свои ряды; оно разделило задуманные им мероприятия на более спешные, имеющие связь с последующими, и на эти последующие мероприятия, которые оно и решило проводить и планомерно, и последовательно. При этом правительство не могло не задать себе вопросов: нужен ли России флот, какой флот России нужен и можно ли с этим делом медлить?
На первых двух вопросах я долго останавливаться не буду, так как мнение правительства было подробно высказано в Комиссии государственной обороны, и оно соответствует тому мнению, которое выражено в формуле постатейного перехода к чтению отдельных номеров сметы Морского министерства, предложенной вашему вниманию. Для всех, кажется, теперь стало ясно, что только тот народ имеет право и власть удержать в своих руках море, который может его отстоять. Поэтому все те народы, которые стремились к морю, которые достигали его, неудержимо становились на путь кораблестроения. Для них флот являлся предметом народной гордости; это было внешнее доказательство того, что народ имеет силу, имеет возможность удержать море в своей власти. Для этого недостаточно одних крепостей, нельзя одними крепостными сооружениями защищать береговую линию.
Для защиты берегов необходимы подвижные, свободно плавающие крепости, необходим линейный флот.
Это поняли все прибрежные народы. Беззащитность на море так же опасна, как и беззащитность на суше. Конечно, можно при благоприятных обстоятельствах некоторое время прожить на суше и без крова, но когда налетает буря, чтобы противостоять ей, нужны и крепкие стены, и прочная крыша. Вот почему дело кораблестроения везде стало национальным делом. Вот почему спуск каждого нового корабля на воду является национальным торжеством, национальным празднеством. Это отдача морю части накопленных на суше народных сил, народной энергии. Вот почему, господа, везде могучие государства строили флоты у себя дома: дома они оберегают постройку флота от всяких случайностей; они дома у себя наращивают будущую мощь народную, будущее ратное могущество.
Эти вот простые соображения привели правительство к тому выводу, что России нужен флот. А на вопрос, какой России нужен флот, дала ответ та же Комиссия государственной обороны, которая выразилась так: России нужен флот дееспособный. Это выражение я понимаю в том смысле, что России необходим такой флот, который в каждую данную минуту мог бы сразиться с флотом, стоящим на уровне новейших научных требований. Если этого не будет, если флот у России будет другой, то он будет только вреден, так как неминуемо станет добычей нападающих. России нужен флот, который был бы не менее быстроходен и не хуже вооружён, не с более слабой бронёй, чем флот предполагаемого неприятеля. России нужен могучий линейный флот, который опирался бы на флот миноносный и на флот подводный, так как отбиваться от тех плавучих крепостей, которые называются броненосцами, нельзя одними минными судами.
Покончивши с вопросами, в которых правительство вполне солидарно с Комиссией государственной обороны, позвольте мне перейти и остановиться несколько дольше на третьем вопросе, на котором начинается между нами разногласие. Это вопрос о том, насколько спешно и настоятельно устройство наших морских сил. Ответ на это комиссии государственной обороны совершенно ясен и определёнен: комиссия говорит, что ранее всего нужно вырешить все вопросы морской обороны в связи с обороной всего государства; затем необходимо переустройство морского ведомства, наконец, необходимо представление на суд законодательного собрания финансовой программы судостроения, и только после этого уже можно будет приступить к постройке линейных кораблей, к воссозданию флота.
Эти положения были тут подкреплены беспощадной логикой блестящих речей целого ряда ораторов. Вопрос этот совершенно исчерпан: для Государственной думы безусловно ясно, что после того страшного урока, который получило морское ведомство, необходимо переустроить это министерство, необходимо положить конец и неустройствам в нём, и злоупотреблениям; необходимо обновить самый дух ведомства, и нельзя строить новый флот, не имея полной программы судостроения. Под всеми этими положениями я готов подписаться. Я иду далее. Я уверен, что ответственные представители флота, отвечающие перед Государем Императором за морское дело, не будут этих положений отвергать.
Но, господа, именно для ответственных лиц выводы из этих положений не так просты. Я приглашаю вас на время, на короткое время, отказаться от того чувства возмущения, которое владеет вами, о котором только что говорил член Государственной думы Гучков*. Забудьте, господа, забудьте ту жгучую боль, которую испытывает каждый русский, когда касается вопроса о русском флоте, и последуйте за мной в область бесстрастного разрешения вопроса, в пределах одной государственной пользы и государственной необходимости.
Позвольте мне для этого вернуться к тому сравнению, к которому я прибег в начале моей речи, и сопоставьте положение правительства с положением полководца на следующий день после поражения. В таком положении первая задача лица, власть имеющего, разрешить вопрос о том, как же быть с остатками, с обломками разбитой неприятелем силы. Это задача правительства, задача морского ведомства. Вторая задача – как реорганизовать то ведомство, которое не оказалось на высоте положения, и как возобновлять разрушенную силу, в данном случае – какие строить суда. Это задача специальных технических органов, которая должна быть разрешена после утверждения её выводов Верховной властью. Наконец, третья задача – как организовать морскую оборону в связи с обороной государства. Это задача правительства, которая может быть вырешена после разрешения двух первых задач.
Если следовать за комиссией государственной обороны, то, конечно, все эти три задачи можно решить только одновременно и независимо от вопроса об организации министерства, о затрате колоссальных сумм на воссоздание всего нашего флота, невозможно и требовать каких-либо ассигнований на устройство наших расстроенных морских сил, для придания им какого-либо боевого значения. Но правительство, господа, должно смотреть на дело иначе: правительство имеет дело с живым организмом – флотом, с живыми людьми; оно имеет ещё одну капитальную задачу: на нём лежит обязанность оградить государство, во всякую данную минуту, от всяких случайностей. Поэтому правительство должно было прежде всего осмотреться и незамедлительно решить вопрос, как же быть с остатками, с обломками нашего флота.
Я не буду, господа, вводить вас в специальные вопросы, я нахожу, что в таком собрании не могут быть разрешены вопросы о том или другом типе котлов или двигателей, на которых останавливался член Государственной думы Марков*; я буду приводить вам простые данные, понятные, по-моему, как для обывателя, в положении члена Государственной думы, так и для штатского министра, не носящего кортика. Если взять кавалерийскую часть, то для вас станет понятно, что она может иметь силу только, если она вся посажена на одинаковых коней, одинакового хода, так как иначе вся часть должна будет равняться по отстающим; вся часть, все всадники должны быть одинаково вооружены одинаковыми винтовками, так как иначе часть пуль не будет долетать, огонь этой части не будет действителен; вся часть должна быть одинаково снаряжена, все всадники должны быть одеты в одинаковые мундиры защитного цвета, иначе часть всадников будет более уязвима, чем другая.
Это всё применимо и к флоту. Отдельные корабли, и это было уже указано, не могут иметь никакой силы, если они будут механически соединены в отряды: в этом случае каждое отдельное, более быстроходное судно должно будет равняться по наиболее тихоходному во всей эскадре, должно будет стрелять на такое расстояние, на которое будут долетать снаряды наихудше вооружённых судов, наконец, вся эскадра станет более уязвимой, если часть её будет хуже других бронирована. Такое сборище судов будет никуда не годным сбродом; это будет отряд, неспособный не только на оперирование, но и на маневрирование. Для того чтобы маневрировать, нужно иметь, по крайней мере, несколько судов одного типа, несколько линейных кораблей, несколько бронированных крейсеров, несколько простых крейсеров, несколько миноносцев; между тем остатки наших судов не могут составить ни одной эскадры: эти остатки напоминают собой ту разношёрстную кавалерию, о которой я только что упомянул, посаженную на разных коней, вооружённую разным оружием, обмундированную кто в кирасу, кто в китель, кто в мундир.
И вот перед правительством встал вопрос: что же – ожидать разрешения общих вопросов или остановиться на задаче использования остатков наших морских сил путём некоторого их пополнения и придания им хоть некоторого боевого значения? Правительство хорошо понимало, что ждать незамедлительного разрешения общих вопросов невозможно. Общая оборона государства – дело весьма сложное, затрагивающее интересы всех почти ведомств. Тут замешано не одно только Морское или Военное министерство. В ряды мер по обороне должно быть введено и ведомство путей сообщения, так как тут важна постройка стратегических железных дорог, и ведомство переселенческое, так как должен быть создан на Дальнем Востоке оплот из живых людей, и Министерство внутренних дел, так как кроме железных дорог для защиты страны нужны грунтовые дороги, нужны почты и телеграфы, затронуто Министерство торговли, так как необходимо учесть и значение торгового флота.
Дело разрослось в вопрос громадного государственного значения, рассматривавшийся Советом министров, на журнале которого от 2 марта Государь Император положил такого рода резолюцию: «Общий план обороны государства должен быть выработан короткий и ясный на одно или два десятилетия, по его утверждении он должен неуклонно и последовательно быть приводим в исполнение».
Что же касается переустройства морского ведомства, то, несмотря на полное напряжение сил этого министерства, нельзя было требовать от него излишней, в ущерб качеству работы, спешности, излишней торопливости, в которой нас, правительство, только что в другой области так упорно обвиняли. Вам известно, господа, что со времени окончания войны в морском ведомстве были произведены спешные работы. С тех пор Государем Императором было утверждено образование должности помощника морского министра, что сняло с морского министра целый ряд хозяйственных забот. Был образован Морской генеральный штаб, было установлено новое, автономное устройство судостроительных заводов. Наконец, в самое последнее время, придана новая организация высшему командованию флотом. Об этих реформах мною упоминалось в Комиссии государственной обороны, и если беспристрастно судить, то нужно признать, что за последнее время больше сделано в этой области, чем за целое десятилетие.
Много, господа, и осталось сделать, и многое ещё будет совершено. Но нет, нет, господа, той волшебной палочки, от соприкосновения которой в один миг может переустроиться целое учреждение. Поэтому, если ожидать окончательного переустройства ведомства, если ожидать ассигнования колоссальных сумм на приведение в исполнение полной программы судостроения, то в деле приведения в порядок обломков нашего флота, наших морских сил, расстроенных последней войной, пришлось бы примириться с довольно продолжительной остановкой.
К чему же, господа, привела бы такая остановка? На этом не могло не остановить своего внимания правительство. Вникните, господа, в этот вопрос и вы. Первым последствием такой остановки, о которой красноречиво говорили некоторые из предыдущих ораторов, было бы, несомненно, расстройство наших заводов, на которое я указывал в Комиссии государственной обороны и на что мне обстоятельно никто не возразил. То, что в других государствах оберегается, бережно наращивается, развивается технический опыт, знание, сознание людей, поставленных на это дело, всё то, что нельзя купить за деньги, всё то, что создаётся только в целый ряд лет, в целую эпоху, – всё это должно пойти на убыль, всё это должно прийти в расстройство.
Член Государственной думы Львов говорил* о том, что не было бы беды, если бы наши заводы сократили несколько свою работу; но, господа, другие страны находят, что национальное судостроительство является плодом усилий целых поколений, результатом национального порыва, который достижим только с громадным напряжением сил. Всякий регресс, всякий шаг назад в этой области уже ведёт к расстройству этого дела. Морской министр в комиссии приводил цифры, говорил о том, что для поддержания наших заводов на теперешнем уровне нам нужно заказов на 22 миллиона рублей в год. В настоящее время заводы имеют заказов только на 11 миллионов рублей, и то только на один год. Вторым последствием остановки была бы необходимость обучать личный состав на тех отдельных разношёрстных судах, о которых я вам говорил.
Член Государственной думы Бабянский доказывал вчера*, что можно обучать личный состав – и нижних чинов, и офицеров – на тех двух броненосцах, которые имеются в Балтийском море. Но, господа, судите сами, какое же возможно эскадренное учение, какая же возможна стрельба, какое возможно эскадренное маневрирование без эскадры. Возможно ли обучение, воспитание механиков, раз мы не имеем усовершенствованных механизмов? Нас, с одной стороны, упрекали в том, что морское ведомство заказывало такие суда, как «Рюрик», которые являлись отсталыми; с другой стороны, град упрёков был обращён на нас за то, что мы хотим заказывать суда новейшего устройства, как тут насмешливо было сказано, «сверхкорабли» – «дредноуты». Но третье последствие остановки в устройстве наших морских сил было бы длительное беспомощное положение России в отношении морской обороны. Несмотря на полное наше миролюбие, я думаю, что такая беспомощность не соответствует мировому положению России.
Вот, господа, те доводы, которые побудили нас испрашивать у вас не утверждения полной программы кораблестроения, а временно, до установления плана общей обороны государства, постройки только четырёх броненосцев в течение четырёх лет для того, чтобы несколько пополнить расстроенные ряды нашего флота и придать им некоторый боевой смысл. Я старался обрисовать вам, господа, что выигрывает государство принятием правительственного предложения; я должен при этом ещё упомянуть, что постройка этих четырёх броненосцев не идёт вразрез ни с одной из программ судостроения. Эти четыре броненосца входят во все программы. Они будут служить для осуществления любой из них, хотя бы на первом плане была поставлена программа укрепления наших морских сил на Дальнем Востоке. Таким образом от принятия правительственного предложения не может последовать для государства никакого ущерба.
Останавливаясь на том, что может побудить Государственную думу отказать правительству в ничтожной, сравнительно с общим нашим бюджетом, сумме в 11 250 000 рублей, надо прийти к логическому выводу, что здесь, как и говорил член Государственной думы Гучков, надо искать мотивов симптоматичного, педагогического свойства. Очевидно, большинство Государственной думы хочет хирургическим образом избавить морское ведомство от одержимой им болезни. Большинство Думы полагает, что после нанесённого ему удара, после того шока, который ему готовится, Морское министерство станет на новый путь плодотворной работы.
Я думаю, что это не так. Я думаю, что, кроме того реального ущерба, о котором я упоминал, вы нанесёте флоту ещё громадный нравственный ущерб. Вы, господа, верите в силу реорганизации учреждения. Несмотря на то, что, независимо от готовящегося вами удара, ведомство это будет реорганизовано, нельзя всё же не признать, что главная сила не в учреждении, а в людях. Людей, господа, мало во всех учреждениях, мало их и в морском ведомстве, и, может быть, ещё меньше потому, что, как указывал член Государственной думы Капустин*, лучшие, быть может, силы фронта лежат теперь на дне океана. Но как-никак, а те лица, те новые люди, которые поставлены во главе ответственных частей флота, должны же чувствовать, должны сознавать, какая колоссальная задача возложена на них, какая их тяготит ответственность! И не думаете ли вы, что ваш отказ в кредитах переложит эту ответственность с них на вас?
Вы говорите, господа, что вы отказываете в кредите только на несколько месяцев, – но так ли это? Вы ждёте реорганизации ведомства? Реорганизовать ведомство можно в несколько месяцев – но можно ли в тот же короткий срок дождаться результатов реформы? Чем через несколько месяцев может похвалиться перед вами морское ведомство? Работой ли заводов, расстроенных тем, что им не будут даны заказы, личным ли составом, обескураженным неопределённостью своего положения? Нет, господа, я лично уверен, что и через несколько месяцев вы найдёте, что ещё не наступил момент для ассигнования средств на судостроительство.
Господа, ваши нападки, ваши разоблачения сослужили громадную услугу флоту, они принесли и громадную пользу государству; более того, я уверен, что при наличии Государственной думы невозможны уже те злоупотребления, которые были раньше. (
Да, господа, для «лукавых рабов» нет лучшего разрешения вопроса, чем предлагаемый вами. Ведь они, на основании вашего решения, могут предаться полному ничегонеделанию. (
Вы хирурги, собравшиеся вокруг одурманенного больного. Больной этот – флот, ошеломлённый вашей критикой. Вы, господа, взяли ланцеты и режете его, потрошите его внутренности, но одна неловкость, одно неосторожное движение – и вы уже будете не оперировать больного, а анатомировать труп. Господа! Я верю, что ваше решение, каково бы оно ни было, будет продиктовано вам велением вашей совести и тем чистым патриотизмом, о котором говорил тут член Государственной думы Пуришкевич*, – этим и ничем более. Вы станете выше партийных расчётов, выше фракционной тактики. Не сетуйте, господа, если и правительство высказало вам своё мнение прямо и определённо.
Я уверен, что всякая заминка в деле флота будет для него гибельной, нельзя на полном ходу останавливать или давать задний ход машине – это ведёт к её поломке. Господа, в деле воссоздания нашего морского могущества, нашей морской мощи может быть только один лозунг, один пароль, и этот пароль – «вперёд». (
Речь о постройке Амурской железной дороги, произнесённая в Государственном совете 31 мая 1908 года
Вопрос о постройке Амурской железной дороги настолько исчерпан, что я не позволю себе утомлять внимание Государственного совета положительной стороной этого дела. Я в Государственной думе приводил доказательства в пользу постройки этой железной дороги. Против этого говорили многие члены Государственной думы, а здесь члены Государственного совета. Я полагаю, что у г. г. членов Государственного совета сложилось совершенно определённое мнение как за, так и против приведённых доводов и решение их зависит в настоящее время от того субъективного впечатления, в которое вылилась в их глазах вся совокупность аргументаций как сторонников, так и противников этого предприятия. Если я всё же несколько неожиданно для самого себя вступил сегодня на эту кафедру, то только для того, чтобы внести самые краткие поправки к тем доказательствам, которые были приведены противниками этой дороги. Мне кажется, что это будет способствовать выяснению вопроса, а следовательно, и более безошибочному его разрешению.
Я с самого начала должен упомянуть, что правительство с полнейшим уважением и серьёзностью отнеслось к доводам противников железной дороги, понимая всю тяжесть ответственности, которую чувствуют при разрешении этого важного дела г. г. члены этого высокого учреждения, ответственности, быть может, двойной, так как Верхняя палата призвана высказать свой взгляд по существу вопроса, считаясь с уже принятым решением Государственной думы.
Поправки свои я разобью по категориям соответственно доводам противников.
Мне кажется, что самый главный и самый сильный довод – это довод финансового свойства, но на нём подробно остановился министр финансов. Я полагаю, что он вас убедил, что Россия не дошла ещё до такого положения, чтобы отказываться от защиты интересов, которые для неё являются жизненными. К чему же поэтому сведён весь вопрос? К тому: не есть ли постройка железной дороги просто плод правительственного легкомыслия? Нужно ли направлять финансовые силы государственного казначейства и экономические силы страны именно в этом направлении? Может быть, существуют какие-либо другие нужды, более важные и настоятельные?
Хотя вопрос финансовый очень подробно был разъяснён министром финансов, я не могу не отметить, что и мне несколько странными показались как будто бы преувеличенные расчёты, которые были приведены противниками железной дороги. Сначала стоимость дороги исчислялась в 300 миллионов рублей, затем эта цифра возросла до 500 миллионов и, наконец, до 800 миллионов. Были приняты в расчёт и дальневосточные крепости, и Китайская дорога, и усиление Уссурийской железной дороги. К этому были прибавлены расходы по восстановлению материальной части войск, и цифра возросла уже до 1100 миллионов рублей. Сюда затем были почему-то отнесены и убытки по Китайской восточной дороге. В конце концов цифра вышла настолько колоссальной, что предприятие Амурской железной дороги могло показаться уже и совершенно нелепым.
Я не буду возражать ни против необходимости дальневосточных крепостей, ни против второй колеи Сибирской железной дороги, ни против усиления Уссурийской железной дороги – всё это необходимо. Но мне кажется, что эти потребности отнюдь не вытекают из предположений правительства по постройке Амурской железной дороги. Я понимаю довод оппозиции о необходимости располагать расходы по степени их важности, но для меня несомненно, что постройка Амурской железной дороги не увеличит, а уменьшит расходы по другим предприятиям. Ведь несомненно, что при наличности Амурской железной дороги придётся Дальний Восток снабжать меньшим количеством войска, а следовательно, придётся строить меньшее количество казарм; что касается второй колеи Сибирской железной дороги, то никто и не спорит против необходимости проведения этой колеи, но странно при этом оспаривать потребность в продолжении этой второй колеи, каковой и является Амурская железная дорога.
Что касается защиты Китайской восточной железной дороги и тех денег, которые она стоит, то это к данному вопросу как будто и совершенно уже не относится. Таким путём можно дойти до совершенной нелепости. Можно, например, на Амурский счёт отнести и второй мост на Волге, а при большом напряжении изобретательности – и Охтенский мост в Петербурге. Во всяком случае, в конце концов ясно, что и с финансовой стороны, как выразился министр финансов, это предприятие не есть нелепость – это предприятие для государства посильное. Вместе с тем так как в дело это введён принцип известного рода постепенности, то очевидно, что всякое ассигнование на дорогу будет разрешаться в соответствии с другими культурными нуждами страны.
На этом придётся остановиться несколько дольше.
Один из членов Государственного совета очень образно разъяснил, каким образом государственный корабль перегружается, каким образом он ушёл в море ниже ватерлинии, вследствие чего появляется уже страх, что корабль может перевернуться. Мне кажется, что после того несчастья, которое мы пережили, после ужасной войны, которая потрясла весь государственный организм до самых основ, нам придётся ещё долго тратить деньги и испрашивать ассигнования двоякого рода: на меры культурных начинаний и на меры восстановления физической мощи страны. Ведь вам, несомненно, долго ещё после окончания постройки Амурской железной дороги придётся одновременно ассигновывать большие средства: с одной стороны, на усиление армии, может быть, на устройство крепостей, на сооружение стратегических дорог, а с другой стороны – на школы, на землеустройство, на переселение, на улучшение административного устройства.
Таким образом, эти расходы пойдут по двум параллельным руслам. Мне кажется, что мудрость решающей инстанции будет заключаться в том, чтобы наметить в каждой из этих областей расходов то, что окажется нужным поставить в первую голову на первое место, и на этом уже остановиться и добиться определённого результата, добиться выполнения намеченной задачи. Поэтому если признать, что в ряде параллельных мер меры по обороне государства должны начаться с постройки Амурской дороги так же, как меры по внутреннему переустройству должны начаться с того или другого культурного мероприятия, то и к той и к другой мере должен быть приложен принцип безостановочного действия, принцип полного государственного напряжения. В просторечье это называется «принатужиться».
Вот это, господа, и вызвало недоразумение, так как это напряжение в одном направлении всех государственных сил квалифицируется оппозицией как поспешность, торопливость правительства. Мне кажется, что тут торопливости нельзя видеть никакой, так как с самого начала правительство всегда указывало, что дозирование расходов на Амурскую дорогу и постепенность их ассигнования будут зависеть от законодательных учреждений, которые будут рассматривать эти вопросы в порядке сметных назначений. Несомненно, что законодательные учреждения учтут, насколько могут быть напряжены финансовые силы страны, насколько может быть натянута струна.
Указание члена Государственного совета Стаховича* на то, что мы совершенно забываем другие насущные, культурные нужды государства, и другие вызывающие недоразумения упрёки оппозиции должны отпасть ещё и по другим причинам. Для внесения их надлежит обратиться к другим нападкам на нецелесообразность того, что некоторые называют здесь Амурской авантюрой. Оппозиция, видимо, употребила здесь стратегический или скорее тактический приём, все мотивы правительства были расчленены на отдельные части и затем была сделана попытка разбить эти расчленённые мотивы, каждый в отдельности. Между тем нигде, быть может, более, чем в данном деле, в деле Амурской железной дороги, не соединены так гармонично совершенно разнообразные интересы: военный, политический и экономический.
Быть может, если мотивы правительства брать в отдельности, то можно ещё доказывать, что постройка Амурской дороги несвоевременна, но если взять все эти мотивы в совокупности, то для России представляется неизбежным задачу эту осилить. Рассматривая мнение десяти членов Государственного совета, вставших в оппозицию к этому делу, я, к изумлению своему, нашёл некоторые мотивы для меня непонятные. Так, например, говоря о чрезвычайной стоимости этого сооружения, приводят такой мотив: до сооружения Амурской железной дороги план защиты дальневосточной нашей окраины мог быть комбинирован так или иначе, но вопрос о сооружении крепостей остаётся открытым.
Несомненно, господа, это призыв к полной бездеятельности. В порядке сокращения расходов это, безусловно, способ дешёвый, но точно так же самым дешёвым способом жизни было бы ничего не есть, не одеваться, ничего не читать, – но нельзя при этом считать себя великим и мужественным. Народ сильный и могущественный не может быть народом бездеятельным. Я иду дальше по пути стратегических соображений отдельного мнения десяти членов Государственного совета. Я положительно не усваиваю себе указания на преимущество Китайской восточной дороги в стратегическом отношении и не понимаю, каким образом может быть придано какое-либо стратегическое значение Маньчжурской линии, проходящей по чужой территории.
Непонятен мне и упрёк в уязвимости того направления Амурской железной дороги, которое принято или предположено правительством. Я должен сказать, что в этом отношении правительство руководствовалось мнением компетентных учреждений; оно иначе, конечно, в этом вопросе и не могло действовать, но если говорить об уязвимости, то уязвимым может быть всякое сооружение; тогда не надо строить ни кораблей, ни крепостей, так как они тоже уязвимы. Дело искусства полководца – оградить в трудную минуту уязвимое место и использовать его возможно лучше!
Говоря о направлении дороги, я должен вернуться к одному недоразумению: тут говорилось о том, что комиссия Государственного совета указала на одно направление, которым пренебрегло правительство, – о направлении на Николаевск. Член Государственного совета Стахович упомянул о том, что следствием этого явился пункт 3 так называемой Правительственной декларации, в котором говорится, что правительство распоряжение строительными работами будет ставить в зависимость от производства на широком основании изысканий.
Это толкование, безусловно, неверно, так как пункт 1-й заявления правительства твёрдо устанавливает, что дорога будет проводиться от Куэнги до Хабаровска. От этого принципа правительство отступить не может. Северное направление прямо на Николаевск не было принято правительством, так как нельзя же было нарочито выбирать для проведения железной дороги совершенно бесплодную, ненаселённую местность, раз в предположения правительства входило эту местность заселить и использовать её в целях переселения. Таким образом, совершенно верно то, что сказал министр путей сообщения, что это дело второй очереди, что, несомненно, наступит время, когда Николаевск будет связан железной дорогой, но будет связан с одним из промежуточных пунктов Амурской железной дороги.
Что касается повторявшегося и тут неоднократно вопроса об окитаянии железной дороги, то я точно так же не могу понять рекомендуемого тут средства наложить, в предотвращение окитаяния, какое-то «табу» на весь этот край. Рекомендуют, насколько возможно, приуменьшить энергию и деятельность правительства в этой области, чтобы не создать приманки для китайцев. Но ведь, господа, я говорил в Государственной думе и тут повторяю, что просачивание жёлтой расы, диффузия существует уже в настоящее время, и вы не остановите законов природы. Предлагают поставить это просачивание в наиболее благоприятные условия путём совершенного устранения соревнования русских колонистов.
В настоящее время, даже если руководствоваться предположением члена Государственного совета Стаховича, совершенно забыть о железной дороге и дать 300 миллионов рублей исключительно на колонизацию Забайкальской и Амурской областей, то и такое героическое средство при отсутствии дороги не поведёт к заселению этих областей. Послушайте людей, которые там живут и которые управляют этими областями. Ведь есть время года, когда из Забайкальской области в Амурскую можно пролететь только на воздушном шаре. Тот крестьянин, который ищет места для переселения, предпочтёт, конечно, поехать по железной дороге в Уссурийский край, чем доехать до Сретенска и затем сотни вёрст проходить по тундре пешком.
В числе стратегических мотивов в особом мнении десяти членов Государственного совета было приведено ещё одно соображение. Я читаю на странице 10 этого мнения, что не следует особенно напрягать государственные средства для обороны этой пустынной области, что нужно придерживаться теперешних способов её обороны. Я спрашиваю: что значит теперешний способ обороны? Мне кажется, что мы испытали этот способ в прошлую войну и он привёл нас к крайне печальным результатам. Мне кажется, что надо пользоваться минутами политической передышки, пользоваться для того, чтобы спешно укреплять государство, хотя бы и ослабленное предыдущим поражением.
Вчера я выслушал тут ещё один упрёк: было высказано, что правительство прибегло, для того чтобы добиться своей цели, к патриотическому стимулу, слишком приувеличило опасность положения края. Тут повторили мои слова в Государственной думе, что этот край теперь находится в таком опасном положении, что скоро можно отпасть, отсохнуть, безболезненно отвалиться. Но, господа, я имел в виду не только одну стратегическую опасность, тут опасность другая, и очень большая.
Эта опасность – опасность мирного завоевания края чужестранцами.
Господа, этою опасностью пренебрегать нельзя, так как край этот нельзя приравнивать, как это было тут сделано, к побережью Ледовитого океана, это не край, который можно было бы забросить, а край, которым заняться мы обязаны. Упрекали правительство в том, что нет достаточных изысканий, что трудно решаться на такой значительный расход, на такое колоссальное предприятие, когда мы не знаем, на что мы отпускаем эти деньги, но я должен обратить ваше внимание на то, что ведь этот край не вновь завоёван, он находится во власти России уже десятилетия. У нас есть реальные факты относительно добычи в нём металлов, цифры весьма интересные по этому вопросу (я не хочу утомлять вас ими) находятся в распоряжении министра финансов; есть сведения о приобретении в Амурской области пшеницы для Приамурского военного округа, цифры в подкрепление этого приводились приамурским генерал-губернатором в комиссиях Государственного совета. Эти цифры растут с каждым годом, теперь они уже превышают 1 миллион пудов.
Я совершенно не противник детальных обследований, но мне кажется, что эти детальные обследования должны идти параллельно с правительственным действием, с постройкой железной дороги. Все мы помним, господа, какое удручающее впечатление производили на нас, скажем на людей провинции, те многотомные, весьма почтенные изыскания, которые производились в течение многих лет и которые в конце концов ни к какому действию правительства не приводили. Не будет ли в этом отношении жизненнее, здоровее, если все такого рода изыскания, вроде комитетов по обследованию сельскохозяйственной промышленности и других комиссий, следовали бы параллельно с правительственной работой, в данном случае с постройкой железной дороги?
Не забывайте, господа, что у России нет и не будет других колоний, что наши дальневосточные владения являются единственными нашими колониальными владениями, что у нас нет другого на востоке входа в море. Если судьба нас поставила в особенно благоприятные условия, если от наших колоний нас не отделяет большое водное пространство, то ясно, что насущной для России потребностью является соединение этих дальних владений железным путём с метрополией.
Тут я опять-таки обращусь к соображениям члена Государственного совета Стаховича. Он это предприятие относит к разряду тех, которые утолщают броню и перегружают корабль. Едва ли это так! Амурская дорога – предприятие, несомненно, культурное, так как оно приближает к сердцевине государства наши ценные колониальные владения. Мне кажется, что если бы можно было перекинуть железную арку от Сретенска в Хабаровск и далее во Владивосток и построить по этой арке железную дорогу, в совершенно безопасных условиях, то эту железную дорогу пришлось бы поставить в более опасные условия, спустив её на землю на мёрзлую тундру, так как к ней русский человек должен приложить свой труд, труд, который уже окупается, в котором нуждается русский человек и с каждым годом будет более нуждаться.
Я отдаю себе отчёт, насколько трудную минуту мы переживаем. Но если в настоящее время не сделать над собою громадного усилия, не забыть о личном благосостоянии и встать малодушно на путь государственных утрат, то, конечно, мы лишим себя права называть русский народ народом великим и сильным.
Теперь два слова по поводу мнения четырёх членов Государственного совета. Нас обвинили в неожиданном выступлении с так называемой Правительственной декларацией, в противоречии её с решением Государственной думы. Я, однако, принуждён подтвердить, что на заявлении этом правительство настаивает, что оно ни в чём не идёт вразрез с решением Государственной думы, ни в чём ему не противоречит. Если ваше мнение сходится с мнением правительства и с намерениями его приступить энергично к постройке Амурской дороги, с запада на восток, то внесение новых редакционных поправок в думский законопроект поведёт в настоящее время, конечно, лишь к отсрочкам, притом к отсрочкам для дела опасным, и будет принято правительством как выражение полного к нему недоверия.
Речь о задачах Морского министерства, произнесённая в Государственном совете 13 июня 1908 года
Господа члены Государственного совета!
Я попросил слова, так как чувствую ответственную обязанность объяснить перед Государственным советом, что именно просит у него правительство и почему оно считает себя вправе и обязанным предъявить к нему свои домогательства.
В нескольких словах я припомню ход дела. По окончании войны морское ведомство принуждено было обдумать план и способ воссоздания наших морских сил – это был его долг, его обязанность. Пути к этому ему были указаны Высочайшим рескриптом 29 июня 1905 года: сначала – обеспечение морской обороны берегов, а затем воссоздание боевых эскадр. Задание было вполне ясное, морское ведомство поняло его вполне определённо и приступило к составлению судостроительных программ. Оно конечною отдалённою целью не могло не ставить себе осуществления того, чем обладает всякая держава, владеющая морем, – я разумею свободный линейный флот. Держава, владеющая морем, само собою, ведёт и морскую торговлю, интересы которой проникают в самые отдалённые уголки вселенной, и для того, чтобы поддерживать эти интересы, государство должно обладать такой силой, которую оно могло бы перекинуть через моря. Иначе эти интересы оказались бы не обеспеченными.
Великие мировые державы имеют и мировые интересы. Великие мировые державы должны участвовать и в международных комбинациях, они не могут отказываться от права голоса в разрешении мировых событий. Флот – это тот рычаг, который даёт возможность осуществить это право, это необходимая принадлежность всякой великой державы, обладающей морем.
Поэтому понятно, что морскому ведомству виделось в отдалении возрождение наших морских сил, тем более что по окончании нашей несчастной войны в пользу отказа от наших морей в России не раздавалось, кажется, ни одного малодушного голоса. Но эта задача – задача будущего, так как в том самом рескрипте, о котором я только что упомянул, она была поставлена в зависимость от государственных средств. Поэтому вначале задача Морского министерства суживалась, она сокращалась пределами одной только береговой обороны. Но суживалась эта задача не качественно, а количественно.
Я не буду приводить многочисленных доводов в подтверждение этого положения, но напомню вам, что большая часть наших морских авторитетов стоит на том, что оборудовать нашу береговую оборону одними только маленькими судами – подводными лодками и миноносцами – невозможно. Нет и не может существовать наступательного и оборонительного флота, как нет и не может быть наступательной и оборонительной армии: наступает и обороняется, в зависимости от условий, в зависимости от задания, одна и та же живая боевая сила. Эта сила на суше – армия, на море – флот. Морское ведомство не могло не воспользоваться уроком несчастной войны, оно не могло не проникнуться мыслью, что флот, обороняясь или нападая, должен побеждать, и, создавая морскую оборону, оно должно было создавать эту живую боевую силу – орудие победы – линейный флот.
При этом морское ведомство не могло пренебрегать тремя условиями: во-первых, каждая затраченная копейка должна служить в будущем для создания более грозной морской силы. Во-вторых, надо было употребить все усилия для того, чтобы не дать погибнуть с таким трудом созданному у нас русскому судостроительству, и, наконец, надо было немедленно спаять в отдельные единицы уцелевшие разрозненные, разнотипные наши суда, пополнить их кораблями, которые цементировали бы в одно целое обломки нашего флота.
Я привёл всё это, господа, для того, чтобы напомнить вам, каким образом, хронологически во времени, созданы были те судостроительные программы, о которых так много говорилось и в обществе, и в печати, и в Государственной думе. Этих программ было три. Первая отвечала идеальным целям, соответствующим задачам будущего. Цель эта была – создание эскадр во всех наших морях: в Тихом океане, в Балтийском и в Чёрном море. Это так называемая большая программа судостроения. Так как для выполнения её нужны были громадные суммы, чуть ли не миллиарды, то морское ведомство должно было сократить её, ограничив проектируемую программу постройкой эскадр только для двух морей, для Чёрного и Балтийского, в том расчёте, что в случае настоятельной необходимости из Балтийского моря суда могут быть переведены на Дальний Восток. Но на осуществление и этой программы требовались громадные средства, поэтому морское ведомство должно было составить третью временную краткую программу судостроения, которая и предложена вашему вниманию.
Эта краткая программа отвечает всем тем требованиям, всем тем заданиям, которые ставились Морскому министерству. Она, во-первых, не обременительна для государственного казначейства, так как гарантирует испрошение на судостроение в продолжение четырёх лет не более 31 миллиона рублей в год; во-вторых, она служит началом, зародышем для всех других более широких судостроительных программ; в-третьих, она соответствует первейшим задачам морского ведомства: она сводит в единое разумное целое суда, не имеющие в отдельности никакого боевого значения.
Я знаю, что тут может раздаться упрёк, который неоднократно и повторялся: почему морское ведомство идёт путём сужения своей программы, применяясь к финансовым условиям страны? почему оно не представляет законодательным учреждениям широкой планомерной программы, ставя только постепенность её выполнения в зависимость от финансовой возможности минуты?
На это ответ двоякий. Во-первых, Морское министерство должно было, создавая свою программу, озаботиться тем, чтобы каждый этап судостроения соответствовал не только цельности картины будущего воссоздания флота, но отвечал бы и потребностям настоящего, способствовал бы приданию нашим наличным силам по возможности боевого значения. Затем Морское министерство, создавая свой план судостроения, несомненно, могло действовать лишь в своей ведомственной сфере, не задаваясь более широкими целями. И Морское министерство, и Совет государственной обороны могут ставить себе целью лишь свои особые боевые стратегические задачи – и не имеют, конечно, задачею согласовать с ними задачи, хотя бы касающиеся обороны страны, но зависящие от других, не военных, ведомств или от общего плана нашей финансовой политики. Это задача объединённого правительства, и это объединённое правительство и представило об этом Государю Императору, который 2 марта соизволил приказать Совету министров свести воедино задачи всех ведомств по обороне страны.
Поэтому понятно, что морской министр не мог требовать от законодательных учреждений ассигнования ему в настоящее время колоссальных сумм, растянутых на многие годы, вне соответствия с другими культурными потребностями государства. Он сделал первый верный небольшой шаг к цели, предоставив государственной власти развить в будущем эти пути сообразно общим задачам страны. Это вернее и понятнее, чем развивать, не двигаясь с места и ничего не предпринимая, широковещательные программы будущего возрождения флота.
Созданная таким образом краткая программа судостроения была утверждена Государем Императором на четыре года, на первый судостроительный период, именно ввиду того, что в настоящее время государство не обладает достаточными средствами для того, чтобы одновременно обслужить культурные надобности страны и широкую программу судостроения – восстановление наших боевых сил незамедлительно в полном размере. Я не буду повторять тех доводов, которые так часто приводились в подтверждение всего того, что государство выиграет от принятия этой программы, и всего того, что оно проиграет, отклонив её.
Достаточно было говорено о необходимости поддержать наше национальное судостроение, о том, как трудно подготовлять личный состав для эскадры, не имея в наличности этой эскадры, и о том, наконец, как отразится на духе флота отсутствие в нём судов улучшенной конструкции. Я хочу, я должен обратить ваше внимание на другую сторону дела. Как я сказал, краткая временная программа была составлена компетентным ведомством, я имел честь доложить Государственному совету, почему она была составлена и в каких пределах утверждена Верховною властью. Представлена она была на благоусмотрение Высочайшей власти на точном основании статьи 14 Основных законов, проведена же в жизнь она может быть лишь в соответствии с статьёй 96 тех же Законов, так как реальное и конкретное осуществление её, приступ к началу судостроения, может состояться только путём испрошения на этот предмет в законном порядке необходимого ассигнования.
Вот почему этот вопрос и представлен на ваше рассмотрение. В настоящем деле права Государственного совета чрезвычайно широки. От вашей дискредиционной, бесспорной власти зависит отклонить этот законопроект, и флот в таком случае строиться не будет. Смысл статьи 96 Основных законов, если сопоставить её с статьёю 86 тех же Законов, состоит в том, что на обсуждение законодательных учреждений представляется вопрос о необходимости ассигнования государственных средств на определённые мероприятия в соответствии с государственной возможностью этого ассигнования. Но засим, когда это мероприятие признано законодательными учреждениями необходимым, когда признано, что государство может, с финансовой стороны, осуществить это мероприятие, то самое осуществление и проведение его в жизнь есть уже предмет устройства армии и флота и подлежит ведению исключительно Верховной власти, в данном случае предуказавшей одобрением краткой программы судостроения, какими способами это мероприятие должно быть проведено в жизнь.
Таким образом, в настоящее время обсуждению Государственного совета подлежит вопрос, нужен ли России флот, и если этот флот нужен, то осилит ли Россия оборудование, сооружение четырёх броненосцев в течение четырёх лет с ассигнованием в настоящем году на этот предмет 11250 000 рублей. Что России флот нужен – в этом, кажется, никто не сомневается. Главнейшие доводы в пользу этого я приводил, говоря о программе судостроения. Что отпуск этих кредитов посилен государственному казначейству, в этом, кажется, сомнений тоже не представляется. Следовательно, для отклонения этого законопроекта нужны другие соображения, и, действительно, те мотивы, которые слышатся в пользу отклонения правительственного законопроекта, мотивы, которые послужили Государственной думе в пользу этого отклонения, суть мотивы, доводы иного порядка.
И правые, и левые члены Государственной думы сошлись на одном: сначала необходимо перестроить морское ведомство, очистить его от всех тех элементов, которые были причиной неслыханного нашего поражения, а затем приступить к созданию нового флота, в полной уверенности, что государственные средства не будут потрачены даром. Способ указывался только один: отклонение испрашиваемого правительством ассигнования. Большинство Государственной думы полагало, что этим способом оно выполняет долг, свято выполняет те обязанности, которые были возложены на него Государем; я не буду оспаривать по существу вышеприведённые ходячие доводы в пользу отклонения кредита, упомяну я вскользь только о том, что все необходимые и желательные реформы во флоте будут проведены законным порядком, велением Верховной власти. Не могу не упомянуть и о том, что в Балтийском и Чёрном морях существуют достойные, твёрдые начальники, которые незаметно, тихо, неслышно делают большое дело упорядочения нашего флота прививкой ему чувства дисциплины и сознания долга.
Но указать я, главным образом, хотел на другое.
Все те доводы, все те соображения, которые приводятся для того, чтобы подвинуть законодательные учреждения к отклонению испрашиваемого кредита, имеют целью побудить правительство принять меры чисто исполнительного характера, которые зависят от Верховной власти. Незаметно толкают законодательные учреждения на довольно опасный путь: советуют отказать в кредите не потому, что флот не нужен, а чтобы добиться известных перемен в личном составе, известных реформ во флоте, чтобы заставить строить суда такого, а не иного типа. Говорят: сделайте то-то и то-то, и деньги получите. Вместе с тем уверяют, что это единственный способ для верноподданного члена законодательного учреждения довести правду до Царя.
Я думаю, что наши Основные законы указывают для этого на другой путь: это путь запросов о незакономерных действиях властей. Я полагаю, это этим путём возможно изобличить незаконные действия всякой власти, поставленной Государем на ответственное место, как бы высоко носители этой власти ни стояли. Я полагаю, что согласно нашим Основным законам у Государя нет и не может быть безответственных подданных и что в России нет безответственной власти. Может быть другое: может быть власть по особому своему положению безответна, поставленная в невозможность отвечать на обвинение общего характера. Но в чём я совершенно уверен, это в том, что переход от пути запросов к пути воздействия на исполнительную власть способом, на который я указал выше, может привести страну к положению весьма неустойчивому.
Я не призван, господа члены Государственного совета, развивать перед вами теорию той или другой формы правления, доказывать вам совершенно несомненную для меня губительность, скажем, перемены каждые два-три месяца в России правительства вследствие неблагоприятного для него вотума законодательных палат, но я уверен, что опаснее всего был бы бессознательный переход к этому порядку, бесшумный, незаметный переход к нему путём создания прецедентов. Опаснее потому, что это создаёт положение, при котором действительность, практика не соответствовали бы нашим Основным законам, и это несоответствие грозило бы большим нестроением.
Вникните, господа, в создаваемое таким образом положение: в парламентарных странах правительство ответственно перед парламентом, у нас, в России, по Основным законам, правительство ответственно перед Монархом. Но если Государственный совет и Государственная дума станут на путь вмешательства в исполнительные действия правительства, то создастся положение полной безответственности, не будет существовать уже власти в государстве, несущей эту ответственность. При таком положении правительство не может уже нести ответственности и перед Монархом, так как не будет иметь материальной возможности приводить в исполнение необходимые мероприятия, несмотря на признание их необходимости всеми подлежащими инстанциями. Точно так же законодательные учреждения, Государственный совет и Государственная дума, не могли бы нести этой ответственности, не имея в своих руках исполнительной власти.
Испрашивая кредит на судостроение, правительство, конечно, сознавало, что, отпустив его, вы возлагаете на морское ведомство громадную ответственность, но отказ в этом кредите не по мотивам ненужности флота или недостаточности средств, а с целью выразить морскому ведомству недоверие был бы для нас тяжелее, так как это знаменовало бы установление хаотического состояния, состояния государственной безответственности. Государственная дума хотя и под напором патриотических чувств, но встала на эту точку зрения. Поэтому, господа, я апеллирую к Государственному совету, состоящему из лиц, умудрённых государственным опытом, и лиц, избранных самыми устойчивыми группами населения. Я апеллирую к Государственному совету, потому что думаю, что он обязан иногда вносить поправки в решение Нижней палаты; если бы этого не было, если бы Государственный совет полагал, что он всегда и во всём должен соглашаться с Государственной думой, то тогда самая двухпалатная система потеряла бы, утратила бы всякий смысл. Поэтому в Государственном совете я не считаю своего дела наперёд проигранным. Я знаю, что это дело непопулярно, что общественное мнение искало бы удовлетворения в более резком решении, но правительство не может вступить на этот путь – правительству всякий изгиб был бы гибелен.
Мы – рулевые, стоящие у компаса, и должны смотреть только на стрелку, и как бы привлекателен, как бы соблазнителен ни был приветливый берег, но если по дороге к нему есть подводные камни, то курс мы будем держать стороною; мы – межевщики, которым доверены межевые признаки, и если они утрачиваются, мы будем на это указывать; мы – часовые, поставленные для охраны демаркационной линии, и свои ли, чужие ли будут её нарушать, мы не будем малодушно отворачиваться в сторону. И мы просим вас, раз вы находите, что флот России нужен, раз вы находите, что Россия не настолько обнищала, чтобы отказаться от своих морей, то, господа члены Государственного совета, не избавляйте нас от той ответственности, от которой нас не избавил закон, от которой нас не освобождает Государь.
Речь о Земельном законопроекте и землеустройстве крестьян, произнесённая в Государственной думе 5 декабря 1908 года
Господа члены Государственной думы!
Если я считаю необходимым дать вам объяснение по отдельной статье, по частному вопросу, после того, как громадное большинство Государственной думы высказалось за проект в его целом, то делаю это потому, что придаю этому вопросу коренное значение. В основу закона 9 ноября положена определённая мысль, определённый принцип. Мысль эта, очевидно, должна быть проведена по всем статьям законопроекта; выдернуть её из отдельной статьи, а тем более заменить её другой мыслью – значит исказить закон, значит лишить его руководящей идеи. А смысл закона, идея его для всех ясна. В тех местностях России, где личность крестьянина получила уже определённое развитие, где община, как принудительный союз, ставит преграду для его самодеятельности, там необходимо дать ему свободу приложения своего труда к земле, там необходимо дать ему свободу трудиться, богатеть, распоряжаться своей собственностью; надо дать ему власть над землёю, надо избавить его от кабалы отживающего общинного строя. (
Закон вместе с тем не ломает общины в тех местах, где хлебопашество имеет второстепенное значение, где существуют другие условия, которые делают общину лучшим способом использования земли. Если, господа, мысль эта понятна, если она верна, то нельзя вводить в закон другое понятие, ей противоположное, нельзя, с одной стороны, исповедовать, что люди созрели для того, чтобы свободно, без опеки располагать своими духовными силами, чтобы прилагать свободно свой труд к земле так, как они считают это лучшим, а с другой стороны, признавать, что эти самые люди недостаточно надёжны для того, чтобы без гнёта сочленов своей семьи распоряжаться своим имуществом.
Противоречие это станет ещё более ясным, если мы дадим себе отчёт в том, как понимает правительство термин «личная собственность» и что понимают противники законопроекта под понятием «собственности семейной». Личный собственник, по смыслу закона, властен распоряжаться своей землёй, властен закрепить за собой свою землю, властен требовать отвода отдельных участков её к одному месту; он может прикупить себе земли, может заложить её в Крестьянском банке, может, наконец, продать её. Весь запас его разума, его воли находится в полном его распоряжении: он в полном смысле слова кузнец своего счастья. Но вместе с тем ни закон, ни государство не могут гарантировать его от известного риска, не могут обеспечить его от возможности утраты собственности, и ни одно государство не может обещать обывателю такого рода страховку, погашающую его самодеятельность.
Государство может, оно должно делать другое: оно должно обеспечить определённое владение не тому или иному лицу, а за известной группой лиц, за теми лицами, которые прилагают свой труд к земле; за ними оно должно сохранить известную площадь земли, а в России это площадь земли надельной. Известные ограничения, известные стеснения закон должен налагать на землю, а не на её владельца. Закон наш знает такие стеснения и ограничения, и мы, господа, в своём законопроекте ограничения эти сохраняем: надельная земля не может быть отчуждена лицу иного сословия; надельная земля не может быть заложена иначе, как в Крестьянский банк; она не может быть продана за личные долги; она не может быть завещана иначе, как по обычаю.
Но что такое семейная собственность? Что такое она в понятиях тех лиц, которые её защищают, и для чего она необходима? Ею, во-первых, создаются известные ограничения, и ограничения эти относятся не к земле, а к её собственнику. Ограничения эти весьма серьёзны: владелец земли, по предложению сторонников семейной собственности, не может, без согласия членов семьи, без согласия детей домохозяина, ни продавать своего участка, ни заложить его, ни даже, кажется, закрепить его за собой, ни отвести надел к одному месту: он стеснён во всех своих действиях. Что же из этого может выйти?
Возьмём домохозяина, который хочет прикупить к своему участку некоторое количество земли; для того, чтобы заплатить верхи, он должен или продать часть своего надела, или продать весь надел, или заложить свою землю, или, наконец, занять деньги в частных руках. И вот дело, для осуществления которого нужна единая воля, единое соображение, идёт на суд семьи, и дети, его дети, могут разрушить зрелое, обдуманное, может быть, долголетнее решение своего отца. И всё это для того, чтобы создать какую-то коллективную волю?! Как бы, господа, не наплодить этим не одну семейную драму. Мелкая семейная община грозит в будущем и мелкою чересполосицей, а в настоящую минуту она, несомненно, будет парализовать и личную волю, и личную инициативу поселянина.
Во имя чего всё это делается?
Думаете ли вы этим оградить имущество детей отцов пьяных, расточительных или женившихся на вторых жёнах? Ведь и в настоящее время община не обеспечивает их от разорения; и в настоящее время, к несчастью, и при общине народился сельский пролетариат; и в настоящее время собственник надельного участка может отказаться от него и за себя, и за своих совершеннолетних сыновей. Нельзя создавать общий закон ради исключительного, уродливого явления, нельзя убивать этим кредитоспособность крестьянина, нельзя лишать его веры в свои силы, надежд на лучшее будущее, нельзя ставить преграды обогащению сильного для того, чтобы слабые разделили с ним его нищету.
Не разумнее ли идти по другому пути, который широко перед вами развил предыдущий оратор, гр. Бобринский* Второй? Для уродливых, исключительных явлений надо создавать исключительные законы; надо развить институт опеки за расточительность, который в настоящее время Сенат признаёт применимым и к лицам сельского состояния. Надо продумать и выработать закон о недробимости участков. Но главное, что необходимо, это, когда мы пишем закон для всей страны, иметь в виду разумных и сильных, а не пьяных и слабых. (
Господа, нужна вера. Была минута, и минута эта недалека, когда вера в будущее России была поколеблена, когда нарушены были многие понятия; не нарушена была в эту минуту лишь вера Царя в силу русского пахаря и русского крестьянина. (
Многих смущает, что против принципа личной собственности раздаются нападки и слева, и справа, но левые в данном случае идут против принципов разумной и настоящей свободы. (
Нельзя возвращаться на этот путь, нельзя только на верхах развешивать флаги какой-то мнимой свободы. (
Я позволю себе привести вам некоторые положения этого съезда. Вот то, между прочим, что он постановил: «Правительство, подавив попытку открытого восстания и захвата земель в деревне, поставило себе целью распылить крестьянство усиленным насаждением личной частной собственности или хуторским хозяйством. Всякий успех правительства в этом направлении наносит серьёзный ущерб делу революции». (
Поэтому сторонники семейной собственности и справа, и слева, по мне, глубоко ошибаются. Нельзя, господа, идти в бой, надевши на всех воинов броню или заговорив всех их от поранений. Нельзя, господа, составлять закон, исключительно имея в виду слабых и немощных. Нет, в мировой борьбе, в соревновании народов почётное место могут занять только те из них, которые достигнут полного напряжения своей материальной и нравственной мощи.
Поэтому все силы и законодателя, и правительства должны быть обращены к тому, чтобы поднять производительные силы единственного источника нашего благосостояния – земли. Применением к ней личного труда, личной собственности, приложением к ней всех, всех решительно народных сил необходимо поднять нашу обнищавшую, нашу слабую, нашу истощённую землю, так как земля – это залог пашен силы в будущем, земля – это Россия. (
Две речи о продлении действия Временных учреждений и штатов Министерства путей сообщения, произнесённые в Государственном совете 30 декабря 1908 года
Я почитаю необходимым представить Государственному совету, прежде чем он перейдёт к рассмотрению дела по существу, некоторые соображения об отношении правительства к законопроекту Государственной думы и о продлении действия временных учреждений и штатов Министерства путей сообщения. Как известно Государственному совету, правительство вошло в законодательные учреждения с представлением о временном продолжении помянутых учреждений и штатов, впредь до издания постоянного по этому предмету законоположения. Правительство при этом исходило из следующих соображений: преобразование ведомства путей сообщения, столь разросшегося за последнее время, должно быть строго обдумано сообразно с современными требованиями путейской службы и представлено на законодательное уважение скорее с опозданием, чем в виде не вполне разработанном.
Поделиться книгой: