Помоги проекту - поделись книгой:
Из окон машины я вижу холодный предутренний город, и мне кажется, что между тем моментом в гардеробе и этим началом утра прошла целая жизнь.
Уже совсем утром я присылаю ему фото неба, и потом мы переписываемся еще неделю. В один из дней мне снится сон: летняя школа, огромное дерево, светящееся в лучах южного солнца, и он целует меня у этого самого дерева.
Затем наша переписка заканчивается, но последним сообщением я присылаю ему гравюру с Варфоломеевской ночью, я вижу значок «Просмотрено» и молчание в ответ.
Тогда я пишу:
– Ой, я сейчас увидела, что тебе отправилось тоже, это по ошибке, извини, пожалуйста.
Я оставляю «пожалуйста» последним словом.
Ворона
Тогда, на рассвете, несколько раз каркала ворона и будила ее. Свет был совсем легким – не зимним и не весенним. Вообще не земным. Обычным светом перед концом мира. Марта смотрела на стены комнаты, на потолок и не узнавала пространство вокруг себя. Она пыталась вспомнить эту же комнату в зимнем свете с пляской огней от гирлянд на потолке и не могла вспомнить до конца. Как будто эта комната всегда была такой холодной и голой. Плачущей от собственной пустоты. Каждый выкрик вороны отдавал Марте в позвоночник и глубже, в мягкие ткани, раздраженные предыдущими событиями ночи. И ей хотелось преодолеть его отстраненность и попросить его о ласке, о помощи в виде ласки. О единственно действенной помощи в ее случае, но она молчала, в этот момент она почти ненавидела и презирала его за эту отстраненность. Несколько раз она пыталась уснуть, обнимая подушку, в которую час или два назад впивалась зубами от удовольствия. В ту ночь она попросила его, чтобы он ударил ее. Он шлепнул ее два или три раза. Сильно. Потом она ощутила его лобковые волосы, он взял ее за горло и развернул к себе. Она вцепилась в его руку, стала вылизывать его шею, и целое мгновение мысль о том, что после он отпустит ее, была для нее невыносимой.
Когда все стихло и он провалился в сон, Марте казалось, что вся она смята, как слишком тонкая ткань или нежизнеспособное растение. И все же она чувствовала, что он как будто бережет какой-то последний рубеж в ней, некую последнюю границу и не решается повредить ее до конца, чтобы она уже действительно не смогла жить дальше, и эта его осторожность виделась ей предательством. Вначале он мог спросить ее: «Как ты хочешь?»
И его слишком рациональная, цивилизованная забота напоминала ей о заказе блюда в дорогом ресторане. К рассвету в его комнате всегда начинал дуть ветер, и в этот раз было так же – голубой свет, и ветер, и вороний плач. Ворона каркала и каркала, и Марте чудилось, что по улице бродят матросы, революционеры, убийцы, смерть, чума, и, возможно, она простила бы ему все, кроме отчуждения. Между ног у нее все ныло. Она обнимала подушку и смотрела на его спину, по ее телу каждый раз проходила судорога, когда она вспоминала его прикосновения: она одновременно ненавидела его и была ему благодарна. Ворона за окном надрывалась все сильнее, и ей хотелось разбудить его и сказать: «Как ты можешь спать, когда она так плачет?»
Ей хотелось, чтобы ее били и трахали, только не оставляли один на один с городом, замороженным вирусом и властью. Затем она уже перестала думать и о нем и ждать помощи от него, она слушала и слушала, как каркает ворона, и чувствовала, что в мире есть только она сама и эта ворона и абсолютная безграничная пустота. Каждый раз, когда Марта прикрывала глаза, она ощущала под веками пульсирующую боль, когда она открывала глаза, боль уходила, но надежды на то, что эта боль сможет исчезнуть до конца, уже не было.
Когда ворона ненадолго затихла, к Марте вернулись самые простые мысли, связанные с реальностью: ей хотелось пить и писать. Несколько минут она лежала и думала, как прошмыгнет по холодному полу в ванную и потом на кухню, в действительности отчего-то ей все же было страшно разбудить его. Несмотря на желание сказать: «Мне было холодно, пока ты спал, и я была совсем одна».
Спустя полтора часа все заканчивается. Нет больше повода для сквозных мыслей. Он отправляет Марту на такси домой, и в шесть тридцать утра Марта видит снег во дворе своего дома. Тонкий и несмелый слой снега, похожий на самый первый снег и на налет на языке в начале болезни, когда исход еще не ясен. У подъезда Марта снова вспоминает удовольствие от ударов и зачем-то присылает ему сердечко в мессенджере. Фиолетовое. Очень по-детски прислать сердечко человеку, который оставил тебя одну. Очень стыдно. Но она не умеет по-другому – травма привязанности наоборот.
И вот когда уже в своей комнате Марта в ознобе, которому нет конца, ложится на кровать, она снова слышит, как надрывно плачет ворона, и тогда ей начинает казаться, что это та же самая ворона и что он тоже должен слышать ее сейчас, не может не слышать.
День тянется серой тонкой ниткой, разрывается на фрагменты короткого неглубокого сна, и в конце этих суток Марта удивляется, что свет бывает таким розовым, сизым, легким, как будто до этого она никогда не замечала всех этих оттенков, и она вспоминает, как переплетались их пальцы, и поражается этому новому и вместе с тем знакомому чувству отсутствия и нехватки. Оттого что полутьма теперь каждый раз напоминает ей их короткий совместный сон, она начинает спать при свете, чтобы обезвредить свою память. Любое знание – это абсолютная вещь, как голод, и вот тогда она понимает, что…
Это всегда кухня, полупустая комната или балкон, на нем всегда вытянутый свитер, и он всегда невозможно худой и курит одну за одной, и ты всегда с ним одна, совсем одна. И это всегда один и тот же удаляющийся от нее отчужденный человек, пахнущий табаком и в шесть лет, и в двадцать три года, и в тридцать лет. Он только чуть меняет оболочку и фактуру. Но никаких кардинальных изменений никогда не происходит. Не может произойти.
За неделю мороз рассеивается, весна все сильнее вступает в свои права вместе с эпидемией, и Марте не остается ничего, кроме пения птиц на рассвете и недолгих, украденных у реальности прогулок в ближайшем парке, апельсинов с черным перцем на завтрак и священной пустоты. Вначале это почти небытие кажется ей безмятежным, словно тянутся новогодние каникулы, еще одни каникулы, и все. И нет Марты нынешней, а есть только Марта следующая, свободная после карантина. А если ее нет, то ей не о чем переживать, она просто не существует. Она сама словно человек в коме на аппарате искусственного дыхания, от нее уже мало что зависит. Но постепенно это ощущение, почти сладкое, вытесняется другим. Марта вспоминает всю тоску и томления детства, когда, наблюдая за миром, вдруг понимаешь, что за теплой завесой внешней заботы есть что-то еще. Целая жизнь, страшная и увлекательная, и тогда собственное томление становится непереносимым.
В очередной безымянный день в окне зума приятельница рассказала Марте о китайской девушке из сюжета новостей. Голос у приятельницы вдруг чуть задрожал, и она стала рассказывать, что эта девушка, чье имя она не запомнила, сказала, что не может говорить, потому что с двадцать третьего января она не выходила из дома, она была закрыта совсем.
– То есть, понимаешь, совсем их только недавно выпустили, и вот она плачет и отворачивается от камеры. Теперь она может поехать к своим родителям. Знаешь, у нее было такое странное выражение лица, как будто она уже никогда не будет прежней.
Приятельница закончила говорить, и внутри Марты что-то произошло, она могла теперь думать только об этой девушке, больше ни о чем. Насколько тесным было ее жилище, большая или маленькая комната, и, главное, окна широкие или узкие и, самое важное, видела ли она в них хоть раз за все время своего заточения птиц или с ней было только густое свинцовое зимнее небо. Марта все время пыталась представить себе эту девушку и ее лицо, и Марте казалось, что оно должно быть немного детским, с чуть оттянутой нижней губой. И впервые с начала эпидемии Марта испытывала настоящее сочувствие. До этого она никак не могла испытать именно это чувство. Точно, читая новости, она была во сне или смотрела на поверхность стекла. При мысли же об этой девушке все внутри нее сжималось, ей хотелось прийти к ней, спасти ее, рассказать ей сказку. Потом Марта подумала о том, что впервые была близка с человеком, оставившим ее в начале февраля, когда эта девушка была еще заперта. И в ее памяти возник тот вечер, слишком теплый и бледный для зимы, и она удивилась, что когда-то была такой свободной. Наверное, теперь она будет очень долго расплачиваться за все хорошее, что было в ее жизни.
Каждые сумерки – новая темнота, все более тихая, глубокая и смиренная. Темнота и тишина, похожая на внутреннюю молитву отшельника. И вот в этой новой полутемноте, гуляя по двору, Марта увидела мужчину за стеклом черной машины, и ей захотелось постучать по стеклу и сказать: «Не хотите меня трахнуть? Только не смотрите на мое лицо, пожалуйста».
Она устала быть человеком, ей хотелось, чтобы ее грубо мяли и рассматривали, как кусок мяса на рынке, чтобы ее свели к телу, к ее биологическому полу, ей казалось, что тогда наконец ей станет легче: страх пустоты и неизвестности оставит ее. Затем вдруг посреди этих мыслей она вспомнила его руки на своем горле и тихо заплакала, как плачут на похоронах, потом Марта обернулась в сторону машин и увидела, что черная машина уже уехала.
Упущенная возможность? Вероятно. Марта снова стала думать о китайской девушке, запертой где-то в параллельной Вселенной, ей так хотелось избавить от травматичного опыта эту девушку, которую она никогда не видела и лицо которой она только представляла себе, что иногда она думала, что согласилась бы тогда быть запертой вместо нее, но потом всегда понимала, что не выдержала бы. Это было похоже на игру из детства, когда думаешь, сдалась бы ты под пытками на допросе или нет.
Почему иногда так важно огородить другого? И это чувство даже больше жалости. Откуда оно возникает? И откуда возникло в ней по отношению к этой чужой, безымянной для нее девушке? Однако Марту никто все же не пытал, и через несколько дней, заказав пропуск, она увидела город, застывший в пронзительной пустоте, и она знала, что больше никогда не увидит его таким. И изумилась, что красота может быть настолько совершенной и бесчеловечной и при этом жутко уязвимой в своей тоталитарности. Она смотрела на город, и город смотрел на нее в ответ, каждая улица, каждый переулок, и ей было хорошо, как бывает страшно и хорошо за секунду до общего наркоза или любви.
И ей было интересно, сможет ли она запомнить это до конца и захочет ли потом прикасаться к этому воспоминанию в зоне своей памяти или постарается его стереть как чересчур пограничное и неправдоподобное, связанное с сужением жизненного пространства, которое далось ей слишком тяжело.
Через несколько часов Марта вернулась домой, и дни заново смешались между собой, собрались в прозрачную тревожную очередь в ожидании полного освобождения, а в конце месяца на рассвете ее снова разбудил плач вороны, и тогда она поняла, что ей совсем нечего ему сказать, разве что: «Как ты думаешь, в день, когда мы были впервые близки, она видела птиц или только густое свинцовое небо?»
Зависимость
– Здравствуйте, меня зовут Рита. И я любовно зависимая.
– Как вы осознали, что зависимы?
– Когда поняла, что простила бы ему все, может быть, даже физическое насилие, только бы он не уходил. Не оставлял меня.
– Он ушел, верно?
– Да, он прервал связь между нами.
– Сколько вы не общаетесь?
– Месяц, пятнадцать дней и четыре часа.
Рита обвела глазами комнату, где находилась: бледно-желтые стены, тусклое и при этом искусственно оживленное лицо женщины-врача. Металлические ножки кожаного кресла, на котором она сидела. Картинка над врачебным столом, бледная гортензия на сиреневом, цвета рвоты, фоне.
– Мы должны составить план лечения. Купировать навязчивые состояния.
Рита кивнула. Представляя себе при слове «купировать» собачий хвост.
Люди расстаются, времена года меняются, но как так может быть, что один человек во сне берет другого за руку, а потом это навсегда исчезает?
Как это может быть? Этого Рита никак не могла принять, что-то давало сбой в ее психике при мысли о том, чтобы смириться с этим фактом. Ей показалось, что под языком она чувствует металлический привкус.
Мир полон прекрасных тел: мужских, женских, небинарных, каких угодно, но она не может справиться с отсутствием только одного человека – весь ее мир сводится к нему, к его телу. И наличие других прекрасных тел ничего не меняет в этом. Она снова слышит голос врача:
– Нам понадобится три группы препаратов: антидепрессанты, нейролептики, седативные. Также советую посещать вам группу для зависимых.
Рита кивает.
Две-три затяжки. Травка или табак. Уже дома в зеркале ванной, повернувшись, Рита видит на своей спине след от застежки лифчика, потом спустя несколько минут, погружаясь в теплую воду, она тихо плачет, затем воет.
Не помнить, не знать, не звонить и, конечно, не писать.
Лапша удон на обед и ужин. Две таблетки днем, одна на ночь. Два занятия в неделю.
Брал за руку во сне – я не могу пережить, что он брал меня за руку во сне и сжимал ее, как ребенок.
Это слова, которые Рита постоянно повторяет про себя и никогда не произносит их вслух.
На первом занятии в группе она говорит только дежурное:
– Здравствуйте, меня зовут Рита. И я любовно зависимая.
Она выдает эти слова, точно называет пароль, и разглядывает других зависимых, у них изможденные лица – игроман, бывшая наркоманка, женщина лет сорока c глубокими рваными шрамами на ключицах и руках.
В ответ они смотрят на Риту и сквозь нее. У Риты впалые щеки, глаза чуть опущены, она не может выдержать прямого взгляда и сама почти не смотрит прямо, как многие зависимые люди; у нее густая каштановая челка над бровями и острые птичьи плечи. Все оставшееся время занятия она молчит. Слушает.
Чужая боль становится для нее только фоном, но именно в присутствии этих посторонних людей она еще более отчетливо вспоминает свой совместный сон с ним.
– Ты любишь Кэти Акер?
Что еще можно спросить у человека, опустошившего тебя. Тогда, перед расставанием, изучая его библиотеку, именно это она спросила у него.
Такое странное чувство, одно из самых пронзительных на свете, слушать, как бьется сердце другого.
Того, кто был с тобой и кончил с тобой. Ты знаешь, как его голос становится низким, глухим.
И когда он произносит твое имя, все внутри тебя содрогается само собой, уже без твоего участия. И ты знаешь запах его слюны, подбородка, яремной вены и рук.
С ним Рита впервые ощутила удовольствие раздевать другого, и теперь среди других ненужных ей людей она внезапно снова и снова вспоминала, как во сне его слабость вдруг опиралась на ее руку или плечо и потом все свое сиротство с ним, точно между ней и ним был возможен только один вид человеческого контакта, а все другие были автоматически исключены.
Полуанонимный секс. Когда привязанность одного все разрушает для другого. Почему она так привязалась к нему? В какой момент оказалась настолько неосторожной, что за его непроницаемостью начала видеть только беззащитность? Больше ничего. И стала абсолютно ненужной ему.
Все эти люди в группе были для только еще одной декорации до ночи. Ничего на свете она не боялась так, как ночных приступов удушья, когда за несколько секунд до полного сна или в самом начале сна она резко ощущала в своей грудной клетке в районе солнечного сплетения толчок, похожий на удар, и тут же просыпалась в липком поту в жалких попытках сделать вдох и получить хоть немного воздуха.
Одна, совсем одна каждую ночь – она осознавала это заново.
Сериалы, комедии, триллеры, ток-шоу и артхаус – все это требовало концентрации внутренних сил и, значит, было ей недоступно. Просмотр порнографии превратился в утомительную игру: так было с ним, так не было, так больше не будет. Хуже всего ей становилось, если чей-то рот, руки или член отдаленно напоминали ей о нем. Тогда она думала: «Сейчас я сорвусь и наберу его номер».
Каждую ночь под ее окнами проезжает несколько машин «Скорой помощи», и всегда она думает, к кому они едут.
В конце концов с Ритой остается только классическая музыка. Ее язык вечный и темный – язык смерти, боли, любви, природы и детства. Черный космический совершенный язык, он был до Риты и будет после нее.
Ближе к зиме Рита находит странное спасение от приступов ночной паники и удушья. Она начинает слушать перед сном сохраненную в скайп запись разговора с ним, и когда через наушники его голос вливается в ее ушные раковины, ей становится легче, к ней возвращается способность спать. Спать безмятежно. Словно в мире нет «Скорых» и его отсутствия.
Она ничего не рассказывает лечащему врачу о том, что спать ей помогает только его голос, а не выписанные таблетки, она ничего не говорит об этом и на занятиях в группе.
Вместо этого она пишет ему письма и никогда не отправляет их.
Письмо номер один.
«Мне страшно».
Письмо номер два.
«Мне кажется, мой допуск к себе самой возможен только через тебя».
Письмо номер три.
«Его тело напомнило мне твое, и потому я сразу закрыла монитор, я больше не хочу тебя помнить. Я устала. На вечеринке один парень целовал меня, он долго слюнявил мой рот, это было невыносимо и совершенно отдельно от меня, хотя происходило со мной».
Письмо номер четыре.
«Мне хотелось скрыть свое тело, его складки, впадины, изгибы от всех, кроме тебя».
И все же она никогда не пишет ему о том, о чем думает в действительности. Не может написать.
Постепенно Рита перестает посещать и врача, и занятия в группе. Она много блуждает по городу, по-новому обособленному для нее, бледному и пустому, проступающему сквозь неотвратимость ноября.
Каждый день она садится в автобус и катается в нем по кругу, не выходит на конечной, а снова едет по третьему-четвертому разу, чтобы ничего не чувствовать. Почти всегда, когда Рита едет обратно, наступает начало ночи, и в автобусе мало пассажиров, и она разглядывает их. Чаще всего это подростки – беспечные и страшные в своей легкости. Они вваливаются в вагон и вместе с ними запах энергетиков, вейпа и жвачки. Рита наблюдает, как одна из девушек говорит своему парню:
– Это цикличность, цикличность.
И скользит мятным языком по его векам, у нее розовые волосы, рваная стрижка. Рита с любопытством смотрит на них секунд тридцать и отворачивается. И как во все предыдущие вечера, с ней остается темнота, движение «Скорых» в этой темноте и его голос в наушниках.
Иногда она ходит по кварталам вокруг его дома, прозрачная, как приведение. Она все время ищет спасения или притупления от своей болезненной необходимости в нем, хотя иногда ей кажется, что эта необходимость и есть она сама.
Странно, она никогда не могла ругаться матом в его присутствии, никогда не могла быть совсем развязной с ним, такой, какой ее знали некоторые друзья, но именно перед ним она всегда была открыта, как рана.
И теперь она понимает, что ей всегда нравилась эта уязвимость, которая была у нее только с ним. Даже теперь, когда с ней осталась и от нее оставалась одна сплошная пустота.
Иногда ей хочется вернуться в тот день, когда ей было пятнадцать лет и она заблудилась. Тогда ее единственной целью было найти дорогу к дому. Рите хотелось вспомнить то состояние блаженного блуждания и ясной цели вернуться к тому состоянию.
Поскольку ее блуждание больше никуда не вело, в один из дней она зашла в церковь. И, глядя на распятие, вспомнила совсем другое чувство. То, что было у нее с ним. Ощущение жизни, пульсирующее, слепое и страшное. Во рту, в руке. Она сосет его язык, вытянутый для нее, вбирает его слюну, не говорит ему:
– Мне страшно.
И потом берет его в рот, пробует его на вкус, выплевывает, касается языком. Смотрит, как по его телу проходит судорога, и снова заглатывает его член, прирастает к нему.
Если бы она могла стать животным и он мог бы превратиться в животное, то она всегда бы спала с ним в одной норе. Темной и глубокой. И никогда бы не наступала весна, не наступал бы внешний мир.
Больше ей не о чем просить то высшее или придуманное, вокруг чего возведено здание с золотыми тяжелыми куполами.
Каким становится мир, подчиненный эпидемии, ее ледяной логике? В начале декабря во время своей очередной бесконечной прогулки Рита столкнулась со старой знакомой, и первое, что она сказала ей, было:
– А ты знаешь, он болеет? У него тот самый вирус.
Рита чуть вздрогнула, быстро попрощалась, зашла в переулок, набрала его номер. Ей больше не нужно уклоняться, прятаться от себя самой. Она услышала гудки: раз, два, три, четыре. Сеть занята.
Почему она сразу не поняла, что все «Скорые» едут к нему, если они едут мимо нее?
Она вызвала такси, впервые за очень много месяцев она знала, что скажет ему, если он откроет дверь: «Я просто подумала, что „Скорая“ едет по этим невозможно скользким улицам именно к тебе».
Реквием
– Если ты можешь отпустить меня, то зачем это все тогда?
Жарко, я обнимаю его, он обнимает меня, и мне очень хочется пить, и я говорю ему об этом, и он спрашивает меня, могу ли я отпустить его. Я киваю, и у меня не получается, он говорит:
Поделиться книгой: