Помоги проекту - поделись книгой:
Холмс был идеальным вымышленным героем для эпохи, когда разгадывание загадок стало тайным увлечением и грешным удовольствием приличного общества. Читателей «меньше интересовало, какие преступления совершались, – отметила британский историк и литературный критик Джудит Фландерс, – чем то, как они раскрывались». Крим, который вскоре проявил живой интерес к работе лондонских детективов, возможно, был лишь одним из многих читателей, подхвативших сыскную лихорадку со страниц «Лунного камня», «Холодного дома» и рассказов Эдгара По – все эти книги стояли на полках библиотеки пенитенциарного учреждения штата Иллинойс.
В то время как Диккенс и Коллинз изображали детективов Скотленд-Ярда умными, даже героическими фигурами, Лестрейд Конан Дойла помог увековечить новый стереотип: полицейский – неуклюжий дурак. История за историей детектив упускал из виду улики, преследовал не того подозреваемого или обращался к Холмсу – самопровозглашенному «последнему и высшему апелляционному суду в расследовании» – за помощью в раскрытии запутанного дела. В одном из номеров журнала
Детективы Скотленд-Ярда ощетинивались, когда читали или слышали имя Шерлока Холмса. Историки полиции выражают негодование по поводу того, что их изображали «неумелыми головорезами, хронически нуждающимися в помощи детектива-консультанта», что создавало впечатление, будто «в Скотленд-Ярде одни дураки».
Приключения Холмса и доктора Ватсона в глазах общественности сделали расследование легким делом, похожим на благородную салонную игру, в которую мог поиграть любой желающий. Однако для поимки преступников в реальном мире требуется нечто большее, чем «применение чистого разума», умение подмечать детали и делать блестящие выводы», – ворчал Фредерик Уэнсли, начавший службу в столичной полиции в конце 1880-х годов с должности констебля в Ламбете и дослужившийся до звания инспектора. Требовалась тяжелая работа, терпение и находчивость, чтобы собирать доказательства и выстраивать дело, которое затем рассмотрят в суде. «Именно открыв все факты, – настаивал Уэнсли, – детектив проявляет себя».
Вымысел столкнулся с жизнью, когда доктор из Америки вернулся в свое старое пристанище в Лондоне. Томас Нил Крим стал одной из величайших сенсаций эпохи, бросившей вызов детективным навыкам инспекторов Скотленд-Ярда. В «Пестрой ленте» – одном из рассказов о Шерлоке Холмсе, опубликованных в
Замечание Холмса о том, что врачи, которые убивают, «самые ужасные злодеи», вскоре оказалось пугающе пророческим.
Глава 3. Эллен Донворт
Она стояла на Ватерлоо-роуд, что в Ламбете, прислонившись к стене напротив краснокирпичной башни веллингтонского паба. Непрерывный поток людей мелькал перед ней, выходя со станции Ватерлоо или мчась в противоположном направлении, чтобы успеть на поезд. Стояла влажная, пронизывающая до костей октябрьская ночь. Штормовой ветер и проливной дождь обрушивались на Лондон весь день, срывая лодки с причалов вдоль Темзы и вырывая с корнем деревья в городских парках. Но Эллен Донворт, казалось, не обращала внимания на погоду. Мужчины останавливались, разговаривали с ней, а затем сопровождали ее до дома, что находился в нескольких шагах оттуда. Примерно через 15 минут она вновь возвращалась на свой пост.
Около восьми вечера Джеймс Стайлз стоял у входа в паб, откуда и увидел, как Донворт рухнула на тротуар. Он поспешил на помощь. Ее лицо было покрыто порезами и синяками. Проходивший мимо полицейский тоже остановился и спросил, нужна ли ей медицинская помощь. «Я хочу домой», – сказала она. Стайлз проводил девушку до ее комнаты на Дьюк-стрит в доме 8. Ей было больно. На протяжении всего пути – около полукилометра вдоль многоквартирных домов на Стэмфорд-стрит, – она пошатывалась. Иногда ее лицо дергалось, и спазмы не прошли даже после того, как девушку уложили в постель. Домовладелица Донворт и Энни Клементс – соседка по квартире – пришли ей на помощь. Иногда она была «совершенно в своем уме», вспоминал Стайлз, но порой им троим приходилось держать девушку за руки и за ноги – ее тело била крупная дрожь.
«Высокий темноволосый косоглазый мужчина дал мне что-то выпить», – сказала Донворт Клементс. В бутылке было «какое-то белое вещество».
Джон Джонсон, фельдшер, вызванный из ближайшей клиники, подумал, что выяснил причину сильных прерывистых судорог – отравление стрихнином. «У нее были все симптомы», – вспоминал он. Девушке требовалась немедленная госпитализация, однако она пыталась от нее отказаться: «Позвольте мне умереть дома». Донворт все равно запихнули в кэб, чтобы проехать около километра до больницы Святого Томаса. К тому времени, как они прибыли в больницу, девушка уже умерла.
Джордж Персиваль Уайатт, коронер графств Лондон и Суррей, провел расследование в больнице два дня спустя, 15 октября. Перед ним вырисовывалась картина короткой, тяжелой жизни. Присяжным сказали, что Донворт, дочери простого рабочего, совсем недавно исполнилось 19. Забеременев в 16 лет, она ушла из дома, чтобы жить с отцом ребенка, Эрнестом Линнеллом – таким же подростком. Их ребенок умер вскоре после рождения. Линнелл подрабатывал в разных местах от случая к случаю, Донворт наняли наклеивать этикетки на бутылки на одной из фабрик Ламбета, но к осени 1891 года они уже несколько месяцев были безработными.
«На что вы жили?» – спросил Уайатт, когда Линнелл рассказал свою историю. «Раньше она ходила по улицам, – признался он, – и приносила домой деньги». Это откровение вызвало ропот в зале суда. Одна газета с презрением отметила, что мало того, что Донворт была проституткой, ее сожитель еще и без зазрений совести жил на «доходы от унижения девушки». Вскрытие не выявило очевидной причины смерти. Дознание отложили, чтобы позволить доктору Томасу Келлоку, врачу больницы Святого Томаса, проверить содержимое желудка Донворт.
Отдел L столичной полиции, патрулировавший Ламбет, возбудил дело 19 октября. Офицеры допросили проституток, которые видели, как Донворт входила в дом недалеко от вокзала Ватерлоо с тремя мужчинами за час до того, как упала в обморок. Все трое выглядели как торговцы, и ни один из них не подходил под описание человека, который дал Донворт выпить непонятное вещество. «Полиция установила, что она не могла находиться в компании высокого темноволосого мужчины, – отметил старший инспектор Колин Чисхолм, – с того момента, как ушла из дома, и до тех пор, пока ее не нашли на Ватерлоо-роуд».
Здания парламента и Вестминстерский мост, вид со стороны Ламбета на Темзе. Больница Святого Томаса находится справа (авторская коллекция)
Когда 22 октября расследование возобновилось, доктор Келлок подтвердил, что женщину отравили – в ее желудке обнаружили стрихнин и следы морфия. Чуть позже появилось еще несколько подробностей о высоком косоглазом мужчине: Энни Клементс сказала, что Донворт получила от него два письма, в одном из которых он назначил ей встречу в ночь ее смерти. Письма исчезли – Клементс полагала, что этот человек попросил Донворт вернуть их. Почерк на конвертах был аккуратным, засвидетельствовала она, «больше похожим на почерк леди, чем джентльмена».
Коронер Уайатт еще не осознавал, что видел тот же почерк несколькими днями ранее. Он получил странное письмо, в котором утверждалось, что Донворт убили:
Оно было подписано «А. ОБрайен, детектив». Триста тысяч фунтов были абсурдной цифрой – это десятки миллионов долларов по сегодняшним меркам. Уайатт предположил, что письмо, должно быть, написал шутник. Он спрятал его и не упомянул об этом во время расследования.
После завершения дачи показаний присяжные вынесли вердикт. «Покойная умерла от отравления стрихнином и морфием, – объявил старший присяжный, – но нет никаких свидетельств того, как это произошло».
Для Скотленд-Ярда существовало только одно возможное объяснение. «Нет никаких сомнений в том, что она сама сознательно приняла яд», – доложил своему начальству старший инспектор Чисхолм. Донворт была в депрессии после смерти ребенка, и то, что она занялась проституцией, «без сомнения, не давало ей покоя». После дознания Чисхолм поговорил с некоторыми присяжными заседателями, которые пришли к тому же выводу – по их мнению, она знала, что умирает, а потому приняла яд, желая покончить с собой. Они считали, что никакого высокого косоглазого мужчины не было. Суперинтендант Джеймс Брэннан из отдела L согласился. «Я не думаю, что есть хоть малейшие доказательства преступления», – отметил он после ознакомления с отчетом Чисхолма.
Роберт Андерсон, помощник комиссара столичной полиции, просмотрел досье в штаб-квартире Скотленд-Ярда и согласился. «Очевидно, – отметил он, – что это самоубийство». Но один вопрос оставался без ответа. Как Донворт удалось раздобыть стрихнин – яд, продаваемый только врачам?
Уильям Слейтер утверждал, что пошутил. Сорокапятилетний ювелир пригласил свою знакомую, Энни Боуден, выпить в пабе недалеко от вокзала Кингс-Кросс, в паре километров к северу от Ламбета. Он заказал эль, а затем вытащил из кармана бутылку с беловатой жидкостью.
«Я собираюсь принять этот яд. Тут хватит на 50 человек, – заявил он. – Не хотите немного?» Сначала он прижал открытую бутылку к губам, а затем поднес ее к бокалу Боуден. Шутка девушку не впечатлила – она подала жалобу в полицию. Слейтеру предъявили обвинение в покушении на убийство, и инспектор Джордж Харви из отдела L обратил на это внимание. Всего через три дня после того, как смерть Донворт объявили самоубийством, какого-то мужчину арестовали за попытку добавить беловатую жидкость, возможно являющуюся ядом, в напиток женщины. Харви возобновил дело и 3 ноября пришел на предъявление обвинения Слейтеру в сопровождении свидетелей, которые видели Донворт в ночь ее смерти. Одна из них, Констанс Линфилд, указала на Слейтера при опознании подозреваемых. «Это тот самый человек, – сказала она. – Мне так кажется». Слейтеру предъявили обвинение в убийстве Эллен Донворт. «Предполагаемая поимка „отравителя из Ламбета“, – гласили заголовки. Но в деле было мало доказательств. Другая женщина, которая видела Донворт и ее клиентов в ту ночь, не узнала Слейтера. Двадцать первого ноября прокурор попросил судью Хораса Смита снять обвинение, основанное исключительно на показаниях Линфилд, – полиция не смогла найти никаких других доказательств, связывающих Слейтера с Донворт. «Было слишком много сомнений, – признал прокурор, – чтобы ожидать, что присяжные признают подсудимого виновным на основании показаний этой женщины». Обвинение в убийстве Донворт сняли, но Слейтеру все еще предстоял судебный процесс по покушению на убийство Энни Боуден, хотя суд и не выяснил, на самом ли деле жидкость, которой он размахивал в пабе Кингс-Кросс, являлась ядом. Адвокат подсудимого настаивал, что он «виновен лишь в глупом поведении». Когда несколько недель спустя присяжные оправдали Слейтера, председательствующий судья отчитал власти за проведение «нелепого судебного преследования».
Полицейское дело о смерти Эллен Донворт, вернувшееся в Ламбет, снова закрыли.
Глава 4. Матильда Кловер
Крики пронзили ночную тишину, пробравшись в сны Люси Роуз и заставив ее проснуться. Они доносились сверху – из комнаты Матильды Кловер. Роуз, горничная, вызвала хозяйку Эмму Филлипс из ее комнаты, и вместе они помчались наверх. Кловер лежала поперек кровати, корчась, крича и, как позже выразилась Роуз, «вся дергаясь». Ее карие глаза «ужасно вращались», а длинные темно-каштановые волосы превратиись в спутанное нечто. Ее тело напрягалось и тряслось в ужасающих судорогах.
«Меня отравил Фред, – выдохнула Кловер после того, как один из приступов утих. – Он дал мне какие-то таблетки». Мужчина сказал, что, приняв четыре таблетки перед сном, никто не подхватит «эту болезнь» – намек, без сомнения, на венерическое заболевание.
Роуз оставалась у постели Кловер, всеми силами пытаясь ее успокоить. Судороги накатывали волнами, затихая, пока следующий припадок с новой силой не охватывал ее тело. «В моменты облегчения, – сказала Роуз, – она была совершенно спокойной и собранной». У Кловер был двухлетний сын. «Принеси моего ребенка, – стала умолять она Роуз в какой-то момент. – Кажется, я умираю».
Хозяйка дома, Эмма Филлипс, отправилась за доктором. Она отперла входную дверь дома 27 на Ламбет-роуд, укрылась от проливного дождя под зонтом и поспешила по темным, странно изогнутым улицам. Когда она постучала в дверь врача Роберта Грэма, была половина пятого. Ей сказали, что Грэма не было дома – он ухаживал за пациентом. Вернувшись два часа спустя, Филлипс все же застала врача, уже собравшегося отправиться к роженице.
«Вам придется найти другого врача, – сказал он. – Я слишком занят». Ассистент врача, Фрэнсис Коппин, согласился прийти на дом к Кловер – на тот момент было уже около семи утра, а значит, Кловер корчилась от боли уже более трех часов.
Коппина провели в спальню. «У нее был учащенный пульс, она вся обливалась потом и дрожала», – вспоминал он. Он пробыл там около 10 минут, и этого хватило, чтобы стать свидетелем одной из конвульсий – сильного «содрогания тела». Он пообещал прислать лекарство, чтобы остановить частую рвоту, и ушел.
«Я пришел к выводу, что она страдала от эпилептических припадков из-за алкогольного отравления», – объяснил позже Коппин. Более дюжины лет работы фельдшером в Ламбете наглядно показали ему, «как употребляют алкоголь в различных его формах». «Я не сомневался, что эта женщина страдала от чрезмерного употребления спиртного».
Он был уверен в своих выводах, но они оказались неверными. Жить ей оставалось недолго: конвульсии и мучения продолжались еще два часа, после чего, в 9:15 утра 21 октября 1891 года, Матильда Кловер скончалась.
Доктор Грэм прибыл в полдень. Он лечил Кловер от симптомов алкоголизма, и в том месяце они не единожды встречались. Матильде было всего 27, но ее «ни в коем случае нельзя назвать сильной женщиной», отметил однажды Грэм, «и ее образ жизни не способствовал здоровью». Он поспешил к вернувшемуся Коппину и Филлипс, хозяйке дома. Коппин описал припадок Кловер во время краткого осмотра и озвучил предположение относительно причины смерти – алкогольное отравление. По заверениям Филлипс, Кловер была пьяна, когда ложилась спать, а Роуз рассказала, что Кловер упомянула какие-то таблетки, но ей, похоже, никто не поверил.
Доктор Грэм нашел перо и составил свидетельство о смерти. «Я посещал Матильду Кловер во время ее последней болезни, – написал он. Это, конечно, было неправдой. – Насколько мне известно и насколько я верю, – добавил он, – причиной ее смерти стали, в первую очередь, белая горячка и, во-вторых, обморок». Потеря сознания и сердечная недостаточность – это симптомы алкогольной абстиненции, хотя врачу и сказали, что Кловер много пила в ночь смерти. Выводы, основанные на информации из вторых уст, оказались неверными. Возможность обнаружить и остановить убийцу была упущена.
«Мне не сказали, – позже протестовал доктор Грэм, – что эта последняя болезнь началась с криков, сильной агонии, спазмов, столбнячных судорог». Последние являются характерными признаками отравления стрихнином, и даже растущий легион поклонников Шерлока Холмса смог бы распознать их благодаря медицинскому опыту Артура Конан Дойла. Во втором романе про Холмса «Знак четырех» находят тело с конечностями, которые «вывернуты и скручены самым невероятным образом», а лицо «было искажено гримасой», и доктор Ватсон сообщает Холмсу, что жертву отравили «мощным растительным алкалоидом, каким-то веществом, похожим на стрихнин».
Доктор Грэм коротко поговорил с Люси Роуз, но не придал большого значения тому, что молодой горничной рассказала находящаяся на смертном одре девушка, а именно упоминанию о мужчине, распространяющем отравленные таблетки. Если бы он спросил, Роуз сказала бы ему еще кое-что важное: она подозревала, что человек, которого Кловер называла Фредом, посещал их дом всего за несколько часов до того, как проявились первые симптомы.
Кловер привела его в середине вечера – так Роуз сказала полиции несколько месяцев спустя. Горничная впустила их в дом, благодаря чему получила возможность рассмотреть мужчину в свете масляной лампы. Он был чуть старше 40, высокого роста, с широкими плечами и густыми усами, а также носил цилиндр и пальто с накидкой. Кловер оставила его в комнатах, которые снимала наверху, а сама вышла, чтобы купить две бутылки эля, вероятно, в пабе «Мейсонз Армз», находившемся в том же доме. Мужчина ушел незадолго до того, как часы пробили 10. Роуз слышала, как Кловер пожелала ему спокойной ночи.
Матильда Кловер (Penny Illustrated Paper, 22 октября 1892 года)
Хотя Роуз никогда не видела этого человека прежде, в его визите не было ничего странного. «Кловер, – призналась она, – часто приводила к себе мужчин». Пристрастившись к алкоголю и изо всех сил стараясь в одиночку растить ребенка, она зарабатывала на жизнь проституцией. Пусть чрезмерное употребление алкоголя состарило и огрубило ее черты, а оспа изуродовала лицо, Кловер знала, как себя подать. Когда она сидела перед фотографом, шляпа с плоскими полями, как обеденная тарелка, балансировала на ее заколотых волосах, а модный жакет с высоким воротником, рукавами из кашемира и облегающим лифом подчеркивал ее фигуру в форме песочных часов. Ростом она была всего 155 сантиметров. Филлипс знала, как ее квартиросъемщица зарабатывает на арендную плату, но считала, что не должна лезть не в свое дело. «Раньше она принимала джентльменов», – сказала она, а затем заявила, что ей не доводилось хоть раз с ними сталкиваться.
Роуз нечасто виделась с мужчинами, которых Кловер приводила домой, но, как она позже призналась, она многое знала о ее последнем мужчине. Кловер рассказывала, что Фред купил ей пару дорогих ботинок и предложил платить ей 2,5 фунта в неделю, чтобы она не ходила зимой по улицам. Ранее в тот же день, ухаживая за ребенком Кловер, Роуз увидела в ее комнате открытое письмо, в котором говорилось о встрече в Кентерберийском мюзик-холле. Оно было подписано: «С уважением, Фред». Кловер, должно быть, взяла его с собой, отправившись на встречу, – когда Роуз обыскала комнату после смерти соседки, письмо исчезло.
Две другие проститутки из Ламбета также знали мужчину в цилиндре и пальто. Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй жили за углом от Кловер в Ориент-Билдингс, многоквартирном доме на Геркулес-роуд. За несколько дней до смерти Кловер Мастерс встретилась с ним на Ладгейт-Серкус, оживленном перекрестке недалеко от собора Святого Павла. Он купил ей бокал вина в пабе «Король Луд», из которого открывался вид на кольцевую развязку, и она отвела его обратно в Ламбет, в свою трехкомнатную квартиру. После этого они отправились в мюзик-холл Чаринг-Кросс, расположенный в нескольких минутах ходьбы от отеля на Вестминстер-Бридж-роуд, где Мастерс договорилась встретиться со своей подругой Элизабет Мэй. «Я заметила, что он странно на меня смотрит, – сказала Мастерс. – У него было косоглазие».
Крим повел проститутку из Ламбета Элизабет Мастерс в паб «Король Луд» на Ладгейт-Серкус (Библиотека изображений науки и общества, Лондон, изображение 10436065)
Несколько дней спустя этот человек отправил Мастерс письмо, в котором просил о новой встрече. Когда наступил назначенный день, Мастерс и Мэй устроились у своих окон на втором этаже и принялись смотреть на Геркулес-роуд, ожидая его прибытия. Мимо прошла женщина, которую они видели по соседству, с корзиной в руках и в белом фартуке поверх серого платья – Матильда Кловер. Скорее всего, она шла с рынка. Мастерс и Мэй видели, как она обернулась и улыбнулась мужчине в цилиндре, шедшему позади нее – тому самому, с которым они договорились встретиться. Мастерс и Мэй схватили свои шляпки и последовали за парой в переулок. Кловер вошла в дом 27 по Ламбет-роуд, и мужчина проследовал за ней.
Кловер похоронили 27 октября, через шесть дней после ее внезапной смерти. Приходской совет оплатил похороны на кладбище Тутинг, в 10 километрах к юго-западу от Ламбета. На крышке ее гроба была металлическая табличка с надписью «М. Кловер, 27 лет»; вместе с 14 другими гробами ее закопали в «Могиле № 2215H». Ее короткая жизнь и мучительная смерть вскоре забылись. Позже одна лондонская газета назвала ее «жалким уличным изгоем, чья жизнь ни для кого не представляла особой ценности».
Свидетельство доктора Грэма о том, что смерть Кловер наступила из-за сердечной недостаточности, а не из-за преступления, избавила от необходимости уведомлять местного коронера или полицию о ее кончине. Расследование не проводили. Люси Роуз не сразу рассказала полиции о последнем посетителе Кловер, а Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй, услышав разговоры о смерти Кловер вскоре после их невинной слежки, больше не думали о человеке, который бросил их и последовал за умершей женщиной в ее квартиру.
Глава 5. Человек-волк
Лондонский кошмар начался в последний день августа 1888 года, когда на улице в районе Уайтчепел нашли тело Мэри Энн Николс. Нападавший, вооруженный большим ножом, перерезал ей горло и вспорол живот. Следующей жертвой стала Энни Чэпмен, найденная с похожими ранами неделю спустя на заднем дворе. Прошло три недели, прежде чем в одну ночь убили еще двух женщин, Элизабет Страйд и Кэтрин Эддоус, и убийца страшно изуродовал тело последней.
Ужас охватил один из беднейших районов города. «Уайтчепел, – сообщал
За несколько дней до убийства Страйд и Эддоус лондонское информационное агентство получило письмо, написанное красными чернилами и адресованное «дорогому начальнику». Автор высмеял Скотленд-Ярд и добавил предупреждение: «Я терпеть не могу шлюх и буду продолжать их потрошить»[5]. Письмо было подписано «Джек-потрошитель». У убийцы из Уайтчепела – полиция и общественность предполагали, что убийства должны быть делом рук одного нападавшего, – появилось имя. Лондонская пресса поспешила указать, что Джек-потрошитель нацелился на «женщин из несчастного класса», которые вели «аморальный» или «невоздержанный, беспорядочный и порочный» образ жизни. Все они были бедны и с трудом зарабатывали на жизнь, но британский социальный историк Халли Рубенхолд привела убедительные доводы в пользу того, что, вопреки распространенному мнению[6] тогда и сейчас, не все они были проститутками: три из пяти жертв, по ее заключению, не имели никакого отношения к секс-индустрии.
Каждая женщина в Уайтчепеле, как сообщила прессе одна из местных жительниц в октябре 1888 года, жила в страхе. «После наступления темноты многие боятся отойти от двери даже на дюжину метров».
Началась масштабная полицейская операция, призванная остановить кровопролитие. Десятки детективов из Скотленд-Ярда работали по 14 часов в сутки, чтобы установить личность убийцы. Места, где находили тела, оцепляли для сохранения улик – новая для того времени практика, – и тогда же полицейские делали некоторые из самых ранних фотографий мест преступления. Полиция, как и пресса, предполагала, что каждая жертва должна быть проституткой, что привело к тому, что один начальник Скотленд-Ярда пожаловался на трудности[7] защиты женщин, которые стали легкой добычей. «Все жертвы без исключения принадлежали к самым низким отбросам человечества, – сказал Мелвилл Макнотен, – которые избегают полиции и проявляют чудеса изобретательности, чтобы оставаться в темнейших уголках самых заброшенных переулков».
Страх и разочарование превратились в гнев.
Чуть больше чем через месяц после двойного убийства Страйд и Эддоус преступник нанес новый удар. Это нападение было самым ужасным и жестоким из всех. Мэри Джейн Келли нашли в ее комнате с почти отрубленной головой, а также изрезанным и выпотрошенным телом. Через 10 недель после того, как все началось, буйство закончилось. Полиция арестовала и допросила десятки подозреваемых и свидетелей – от неуравновешенного персонажа, известного как Кожаный Фартук, до любого, кто соответствовал описаниям мужчин, замеченным с погибшими женщинами, – но никому так и не предъявили обвинение.
Почему Скотленд-Ярд не смог поймать сумасшедшего, терроризировавшего Уайтчепел? Личность убийцы, как правило, очевидна: супруг, брошенный любовник, родственник – кто-то, кого жертва знала и кому доверяла. И мотив обычно столь же очевиден: жадность, ревность, ненависть, месть. «Все методы расследования убийств основаны на определенных негласных предположениях», – заметили в
Столичная полиция почти не предлагала своим новобранцам – будущим детективам – никакой формальной подготовки.
«Молодого полицейского ждали несколько недель муштры, а затем его бросали в пекло, чтобы он по мере сил осваивал азы своего ремесла», – вспоминал Фредерик Уэнсли, инспектор, начинавший свою карьеру в Ламбете. Чтобы понять преступников и их методы, он часто посещал пабы и забегаловки, где собирались сомнительные личности. Он пил с ними, ел с ними, завоевывал их доверие, вербовал осведомителей. «Детектив должен изучать человеческую природу, – согласился Уильям Гоф, который поступил на службу в полицию в 1890-х годах и дослужился до звания инспектора, – и чем лучше он это понимает, тем выше вероятность его продвижения по службе». Одним из обрядов посвящения было посещение «Черного музея» в штаб-квартире полиции – комнаты, где демонстрировалось оружие и другие улики из печально известных дел, чтобы дать новобранцам представление о мышлении преступников. Офицеры составляли подробные, написанные от руки отчеты о своих расследованиях, но хранились они совершенно беспорядочно. До переезда в новое здание с видом на Темзу в 1890 году, как вспоминал один детектив, папки с нераскрытыми делами валялись «на лестничных площадках и в пыльных шкафах». В отделе осужденных Скотленд-Ярда хранились фотографии преступников, но многие сыщики все еще предпочитали пользоваться воспоминаниями и письменными описаниями при поиске подозреваемых.
Детективы конца XIX века полагались на навыки раскрытия преступлений, которые требовали времени и терпения, – слежку и наблюдение. За подозрительными людьми следили, чтобы выяснить, связаны ли они с известными преступниками. Если детектив был терпелив и удачлив, он мог поймать грабителя, вломившегося в дом, или вора, продающего краденое. Офицеры работали группами по три или более человека, каждый из которых выполнял свои функции. «Среднестатистический преступник постоянно настороже, и одна и та же фигура, постоянно находящаяся в пределах видимости примерно на одинаковом расстоянии, вскоре вызовет у него подозрения, – объяснил Гоф. – Выслеживающие постоянно меняют свои позиции: сначала один берет на себя инициативу, затем другой». Для того чтобы следить за улицей или зданием в надежде увидеть подозреваемого или его сообщника, требовалась выдержка. Офицеры оставались на позициях на протяжении долгих часов, не обращая внимания на холод, голод и опасность. Однажды Уэнсли отсиживался в кишащем крысами подвале, чтобы поймать банду грабителей, и наблюдал за мошенниками с железнодорожного виадука, когда поезда со свистом проносились в нескольких сантиметрах от него.
Иногда для раскрытия дела требовалось нечто большее, чем упорная работа и терпение. Успех расследования может зависеть также и от свидетеля, оказавшегося в нужном месте в нужное время, предмета, оброненного на месте преступления, или разговора, подслушанного в пабе.
«Два лучших детектива, – пошутил один из коллег Гофа, – это „инспектор Удача“ и „сержант Шанс“».
Джордж Дилнот, журналист, автор криминальных романов и бывший полицейский, понимал сложность поимки убийцы, который действовал без мотива[8]. «Когда убийца выходит за рамки правил логики, дело становится неприятным для детектива. Связь причин и следствий рушится, – отметил он в раннем исследовании методов расследования. – Детектив сталкивается с безграничным количеством вероятных исходов, и у него нет никаких догадок. Ничто ничего не значит».
Зимой 1891/92 года, через три года после кровавых преступлений Джека-потрошителя, Лондон снова оказался в лапах убийцы, который нападал на уязвимых женщин, – монстра, чьи преступления не поддавались логике.
II. «Отравитель из Ламбета»
Лондон, Квебек и штат Нью-Йорк, 1891–1892 годы
Глава 6. Луиза Харви
Женщина лет 25 ждала под готическим фасадом Сент-Джеймс-холла на Риджент-стрит, недалеко от площади Пикадилли, как и было условлено. Аккуратно выщипанные брови изгибались над большими живыми глазами, а каштановые волосы обрамляли нежное лицо. Свет газовых уличных фонарей отражался в мокром тротуаре, начисто вымытом многодневными проливными дождями. Внутри зала зрители восхищались впечатляющим зрелищем: «Теперь он весь освещен, – говорилось в рекламе, – электрическим светом». В Сент-Джеймсе трижды в неделю показывали «всемирно известных» менестрелей Мура и Берджесса, но в ту сырую октябрьскую ночь женщина не проявляла никакого интереса к афише. Она работала.
Мужчина в черном пальто и цилиндре, надвинутом на лысую голову, тронул женщину за плечо. Усы смягчали резкие черты его худого лица, но серо-стальные, увеличенные толстыми линзами очков глаза выделяли его из толпы – они косили. Никто бы не назвал этого мужчину красивым, но женщина заметила блеск золотых часов, а цилиндр был признаком джентльмена, символом богатства и привилегий – большинство мужчин предпочитали менее формальный котелок даже для вечернего похода в театр. Это был человек со средствами. Лучший тип клиента.
Она познакомилась с ним в расположенном неподалеку театре варьете «Альгамбра» на Лестер-сквер – огромном здании в мавританском стиле с минаретами, который мог вместить более 4000 человек в своих галереях, залах и барах. Он был известен как место проведения музыкальных, танцевальных и комедийных шоу – «высококлассных эстрадных развлечений», по словам гида по ночной жизни города, – а выступало в нем, помимо местного оркестра, более 250 исполнителей. Однако многие мужчины в зале приходили в него не ради шоу. Скудно одетые танцовщицы возвращались за кулисы, чтобы найти записки от поклонников в ложах, некоторые из них делали то, что вежливо называли «неподобающими предложениями». Проститутки бродили в толпе и осматривали места: «Женщины с наглыми лицами, одетые в безвкусные наряды, завитые и накрашенные… Соблазняющие простаков выпить», – отметил один из посетителей, не поддавшихся их «чарам». Менеджер «Альгамбры» подсчитал, что на большинстве вечеров присутствовало до 100 женщин города, как он их называл. Пока они были чисты, хорошо одеты и сдержанны – как женщина, которая назначила свидание на Риджент-стрит, – их присутствие терпели.
Женщина и мужчина в цилиндре пешком прошли полдюжины кварталов до отеля «Париж» на Бервик-стрит в Сохо – захудалом анклаве на окраине театрального района Вест-Энд.
Он сказал, что работает врачом в больнице Святого Томаса, что находился через реку оттуда, в Ламбете. Это было не совсем правдой – он был врачом, но не имел никакого отношения к госпиталю.
Как ее звали?
«Лу Харви», – представилась она. Сокращение от имени «Луиза». Женщина сказала клиенту, что она – служанка, но они оба знали, что это ложь.
Томас Нил Крим не назвал своего имени, а она его не спросила.
Ей не нужно было этого знать.
Утром, перед тем как они покинули отель «Париж», Крим вручил ей три фунта – больше, чем некоторые проститутки зарабатывали за неделю. Она не ошиблась – он был состоятельным человеком. Крим предложил – очевидно, в шутку, – чтобы она переехала с ним в Америку. Они договорились встретиться позже в тот же день, в 19:30 на набережной Темзы, недалеко от железнодорожного вокзала Чаринг-Кросс. Он сводил бы ее на шоу. То, которое она захочет. Луиза выбрала Оксфордский мюзик-холл на Тоттенхэм-Корт-роуд – один из лучших и самых популярных в городе.
Когда они расставались, он сделал странное замечание.
«Он сказал, что у меня несколько прыщей на лбу, – вспоминала Харви. – И пообещал принести мне таблетки, чтобы избавиться от них».
Поделиться книгой: