Подойдя к лестнице, девочка обернулась и бросила на Майнарда все тот же удивительный взгляд; после чего ее прекрасное лицо, обрамленное золотыми волосами, скрылось внизу, под палубой.

— Что с тобой, Майнард? — спросил граф, заметив, что его товарищ неожиданно стал тихим и задумчивым. — Ты так глядел на эту девочку, как будто она твоя!

— Мой дорогой граф! — отозвался Майнард, говоря вполне серьезным тоном. — Я прошу тебя, не шути надо мной, ты сейчас перестанешь смеяться, если я скажу тебе, что ты в точности угадал мое желание.

— Какое желание?

— Чтобы она принадлежала мне.

— То есть как?

— Как моя жена.

— Жена! Ребенок, которому нет еще и четырнадцати лет! Дорогой капитан! Ты становишься озорником! Такие мысли не красят революционного лидера. Кроме того, ты обещал, что у тебя не будет никакой другой возлюбленной, кроме твоей сабли! Ха-ха-ха! Как скоро ты забыл свою наяду из Ньюпорта!

— Я признаю это. Я рад, что сумел забыть ее. Мое теперешнее чувство отличается от прежнего. То не было истинной любовью, оно было не более чем увлечением. Но теперь я чувствую иное — не смейся надо мной, Розенвельд. Я ручаюсь тебе, что это воистину так. Этот ребенок вызвал во мне чувства, которых я не испытывал никогда прежде. Ее необыкновенный взгляд поразил меня. Я не знаю, почему, по какой причине она так на меня смотрела. Я чувствую, что она словно проникла ко мне в душу. Это, может быть, судьба, провидение — называй, как хочешь, — но Розенвельд, у меня есть предчувствие, что она все же будет моей женой!

— Если это так и если она — твоя судьба, — отвечал Розенвельд, — не думай, что я буду мешать тебе осуществить эту мечту. Она, кажется, дочь джентльмена, хотя я должен признать, что мне не очень нравится его внешность. Он принадлежит классу, против которого мы собираемся бороться. Но это неважно. Девочка — еще ребенок; и прежде, чем она будет готова выйти за тебя замуж, вся Европа, может быть, станет республикой, а ты — президентом! А теперь, дорогой капитан, давай спустимся, пока стюард не упрятал наши прекрасные гаванские сигары под палубу, иначе на протяжение долгого рейса нам придется курить какую-нибудь дрянь!

Переход от романтических чувств к прозаическим сигарам был довольно резким. Но Майнард был не так уж романтичен и мечтателен. Услышав призыв своего попутчика, он спустился в кают-компанию, чтобы проследить за выполнением распоряжения касательно чемоданов.

Глава XXI. Недолгий триумф

В то время как герой С. двигался навстречу новой славе за пределами Америки, он уже был покрыт позором там, откуда уехал. В шумном Нью-Йорке его имя вызывало восторженные крики, а в тихом Ньюпорте оно произносилось с презрением. У многих здесь оно ассоциировалось со словом «трус». Мистер Свинтон наслаждался своей победой. Его триумф длился недолго, но вполне достаточно для того, чтобы этот карточный шулер успел сорвать свой куш.

Благодаря доброй славе, полученной за счет обмана и помощи Луи Лукаса, он сумел-таки найти здесь наивных голубей, о которых мечтал, пересекая Атлантику. Правда, пуха и перьев у них было не так много, как ему хотелось, но все же достаточно, чтобы не превратиться в кучера и не заставлять свою красавицу-жену Франциску гладить белье.

Для разжалованного гвардейца, превратившегося теперь в заурядного жулика, это было золотое время. Но счастье было недолгим, слава мнимого героя довольно скоро была испорчена подозрением в нечестности, а ярлык «трус» вскоре был снят с его соперника.

Через несколько дней после отъезда Майнарда в Нью-Йорк стало известно, почему он уехал так поспешно. Нью-Йоркские газеты дали этому объяснение: он был избран лидером движения «Немецкая экспедиция» и дал согласие им стать.

Это была почетная миссия, как представлялось многим, но все же она не оправдывала поведения Майнарда в глазах тех, кто был знаком с обстоятельствами его ссоры со Свинтоном. Он серьезно оскорбил англичанина и, несмотря на все свои неотложные дела, должен был остаться, чтобы дать сопернику удовлетворение.

Однако почему мистер Свинтон не последовал за ним, когда его местонахождение в Нью-Йорке стало известно из газет? Такое поведение оскорбленного было бы естественно, а бездействие делало и его репутацию небезупречной.

Вскоре же с имени Майнарда были окончательно смыты все пятна, и случилось это быстрее, чем Санди Хук скрылся из его поля зрения. К нему вернулась репутация «джентльмена и человека чести».

В нескольких словах — все произошло следующим образом.

Вскоре после того, как Майнард уехал, в «Океанхаузе» стало известно, что утром после бала, в ранний час, один странный джентльмен, прибывший пароходом из Нью-Йорка, зашел в комнату Майнарда и оставался там в течение целого дня.

Кроме того, стало известно, что письмо, адресованное мистеру Свинтону, было передано его камердинеру. Об этом поведал гостиничный служащий, которому было поручено передать письмо.

Каково же было содержание этого письма?

Мистер Лукас должен был это знать, и с вопросом обратились к нему.

Но он не знал. Более того, ему вообще не было известно, что письмо было послано. Услышав разговоры окружающих на эту тему, он сразу почувствовал: неприятная история угрожает ему компрометацией, и Лукас решил немедленно потребовать разъяснений от Свинтона. С этим делом он направился к англичанину в его комнату.

Мистера Свинтона он там застал и с удивлением обнаружил, что тот ведет фамильярную беседу со своим слугой.

— Правда ли то, что я услышал, мистер Свинтон? — спросил Лукас, входя в комнату.

— Ай-ай, о чем ты, мой дорогой Лукас?

— О письме, о котором они говорят.

— Письмо, письмо… Я совершенно не понимаю, о чем ты, мой дорогой Лукас.

— Сущие пустяки! Разве ты не получал письмо от Майнарда наутро после бала?

Свинтон стал белым, его взор забегал, стараясь избегать глаз собеседника. Он замялся, пытаясь выиграть время, но быстро понял, что отрицать невозможно.

— О, да-да! — отреагировал Свинтон после некоторой паузы. — Действительно, было письмо — очень странное послание. Я не успел толком понять, о чем оно, как в тот же день оно исчезло. Мой камердинер Франк, глупый Франк! Он выбросил это письмо. Я узнал об этом только на следующее утро.

— Я полагаю, оно все еще у тебя?

— Нет-нет, на самом деле! Я закурил сигару, свернутую из этого послания.

— Но о чем же было это письмо?

— Ну, ладно-ладно! Это было своего рода извинение со стороны мистера Майнарда — он сообщал, что вынужден оставить Ньюпорт и уплыть на вечернем пароходе. Оно было написано его другом Рупертом Розенвельдом, который называл себя графом Австрийской Империи. После того как я это прочитал, зная, что автор письма уехал, я решил не говорить об этом, чтобы у нас не было проблем!

— О Боже! Мистер Свинтон, это письмо, вполне вероятно, доставит нам обоим серьезные неприятности.

— Но почему, мой дорогой друг?

— Почему? Потому что все хотят знать, что в нем было написано. Так ты говоришь, что уничтожил его?

— Порвал на сигары, говорю же.

— Очень жаль. Всем уже известно, что письмо было тебе послано и передано твоему слуге. Конечно, все полагают, что оно дошло до тебя. Мы обязаны дать некоторое разъяснение на этот счет.

— Верно-верно. Что же ты предлагаешь, Лукас?

— Лучше всего было бы сказать правду. Ты получил письмо слишком поздно и отвечать не было смысла. Все уже знают почему. Хуже тебе от этого не будет. Правда, все это оправдывает Майнарда.

— Ты думаешь, что лучше признаться?

— Я уверен в этом. Другого выхода у нас нет.

— Хорошо, Лукас, я согласен сделать все, что ты считаешь необходимым. Я тебе так обязан…

— Мой уважаемый сэр, — ответил Лукас, — это больше чем необходимость. Нам следует объяснить, что было на самом деле между тобой и Майнардом в тот день. Я полагаю, что я свободен дать такое объяснение?

— О безусловно, свободен. Разумеется, разумеется.

Лукас вышел из комнаты, твердо решив снять с себя все обвинения.

Окружающие, вскоре после того как ознакомились в общих чертах, если не буквально, с содержанием этого таинственного послания, вернули добрую славу тому, кто написал его, а мнимый герой был разоблачен.

Да, с этого часа Свинтон перестал быть в глазах обитателей Ньюпорта гордым орлом. Он даже не был больше ястребом, и голуби перестали его бояться. Но он по-прежнему заглядывался на самую роскошную птицу — за такую стоило рискнуть!

Глава XXII. Заговор монархов

Революционная буря, потрясавшая троны Европы в 1848 году, была одним из тех возмущений, которые происходят каждые полвека, как только притеснение становится нестерпимым.

Предшествовавшая ей революция 1790 года после ряда удач, чередовавшихся с мрачными провалами, была окончательно подавлена в сражении у Ватерлоо и захоронена ее могильщиком Веллингтоном.

Но мертвец вышел из могилы; и, прежде чем этот хладнокровный янычар деспотизма оказался в могиле сам, он успел увидеть, как призрак уничтоженной им свободы обрел жизнь и снова стал угрожать коронованным тиранам, которым Веллингтон так верно служил.

Дело не ограничилось угрозами — многие из монархов были свергнуты. Слабоумный император австрийский вынужден был бросить свои капиталы и бежать, так же, как и бюрократ — король Франции. Слабый Вильгельм Прусский был взят за горло своими многострадальными подданными и вынужден был, стоя на коленях, даровать им Конституцию.

Сложившаяся ситуация заставила и мелких корольков последовать этим примерам; а Папа, тайный их сторонник, был вынужден оставить Ватикан, это средоточие политического и религиозного позора, в пользу красноречия Мадзини[37] и горячего лезвия Гарибальди. Даже Англия, глубоко безразличная к свободам и реформам, дрожала от возгласов чартистов[38]. Каждый из коронованных монархов Европы испытывал непреходящий страх, и некоторое время казалось, что свобода уже не за горами. Увы! Это был не более чем сон, недолговечный и мимолетный, сменившийся новым сном под еще более тяжелым и ужасным гнетом.

Пока борцы за свободу поздравляли друг друга с кратковременным успехом, разбитые ими цепи были восстановлены, более того, были изготовлены новые, чтобы сковать их как можно быстрее. Королевские кузнецы работали не покладая рук, в глубокой тайне, как Вулкан[39] в своей подземной кузне.

Они трудились с энтузиазмом, ведь их цели и интересы совпадали. Чувство общей опасности объединило их и заставило забыть былые ссоры — только на время, пока каждый из них нуждался в помощи других.

Итак, новая программа действий было согласована. Но прежде чем приступить к ее исполнению, необходимо было в некоторой степени восстановить власть над подданными, утерянную в результате революции.

Она пронеслась по Европе, как ураган, застав всех врасплох. Купавшиеся в роскоши, упражнявшиеся в мелких пакостях и сарданапальских излишествах, уверенные в бдительности своего стражника Веллингтона, баловни судьбы — монархи не чувствовали приближения шторма, пока тот не разразился над головой. Главный тюремщик свободы в Европе тоже спал. Пожилой возраст и притупившийся интеллект ослабили бдительность человека, который все еще слепо верил в «коричневую Бесс»[40], в то время как в ушах его звучали выстрелы кольта и игольного ружья.

Да, победитель Ватерлоо был слишком стар для того, чтобы спасти сыновей тех тиранов, которым он помог в свое время удержаться на престолах.

У них не было военачальника — ни одного. Не было на их стороне солдата, в то время как на стороне простого народа были Бемс и Демхинскус, Гарибальди, Дамджанич, Капка и Гуипп из Австро-Венгрии — целое созвездие талантливых революционеров и военачальников. А среди политических деятелей и патриотов не было равных Кошуту[41], Манину и Мадзини.

Если бы тираны вели честную борьбу на военном или дипломатическом фронте, у них не было бы ни единого шанса на победу. Понимая это, они решились на предательство.

Они знали множество путей и способов совершить его, но два из них обещали быть самыми действенными — эти люди как будто они были специально предназначены для такого случая.

Одним из таких субъектов был английский дворянин, урожденный ирландец, из незначительного аристократического рода; умение плести хитроумные политические интриги было у него не просто чертой характера, — он был одним из самых искусных дипломатов в Европе.

При этом он не был гением. Напротив, у него был средний уровень интеллекта, обычный для мошенника. Как депутат британского парламента, он произносил вполне банальные речи, которые хотя и были отмечены некоторым изяществом, но демонстрировали ребячество и скудость ума. Часто он просто развлекал парламент, меняя по несколько пар белых кожаных перчаток в течение своей длинной торжественной речи. Это придавало ему аристократический лоск — немалое достоинство в глазах английской аудитории.

И, несмотря на это, он достиг высокой степени популярности, отчасти из-за того, что был на стороне либералов, но более всего потому, что умел играть на струнах ложного патриотизма и национальных предрассудках. Если бы его популярность ограничивалась пределами родной страны, он принес бы меньше вреда. Но, к сожалению, выражая заботу о чаяниях простых людей, он приобрел доверие революционных лидеров во всей Европе и использовал его во зло.

Такое доверие было получено совсем не благодаря некоему несчастному для народа случаю. Это произошло согласно заранее подготовленному плану, придуманному головами, гораздо более умными и изобретательными, чем его собственная. Короче говоря, он был не более как подобранный ими политический шпион — приманка, выброшенная заговорщиками-деспотами для разгрома их общего врага, которого они боялись больше всего, — республики. Однако, несмотря на это, имя его до сих пор почитается в Англии, в стране, где две сотни лет уважения удостаиваются клеветники Кромвеля!

Второй человек, на которого с надеждой устремили свои взоры испуганные деспоты, принадлежал к другому народу, хотя почти не отличался от первого по характеру. Этот человек также вошел в доверие революционеров путем ряда обманов, ловко изобретенных теми самыми головами, которые выдвинули дипломата.

Но вожди народов не очень верили ему. Герой Булонской экспедиции, с ручным орлом на плече, он не очень напоминал солдата свободы или ее апостола; поэтому, несмотря на его революционную деятельность, к нему относились с подозрением.

Если бы они могли наблюдать за тем, как он покидал Англию, чтобы стать президентом Франции, нагруженный мешками с золотом, — платой коронованных особ, чтобы гарантировать его миссию, — тогда они были бы уверены относительно той роли, которую ему предстоит сыграть.

Его использовали как выталкивающую пружину — это было последней политической надеждой деспотов. Двенадцатью месяцами ранее они бы презирали такие позорные методы.

Но теперь времена изменились. Использовать Орлеанскую или Бурбонскую династии больше не представлялось возможным. Обе они были теперь не у дел, или не имели никакого влияния. Была только одна сила, которую можно было использовать для разгрома революции во Франции, — престиж громкого имени, имени Наполеона, все еще в лучах славы, с его грехами, прощенными и забытыми. Именно он и оказался тем самым актером, способным сыграть вполне посильную для него роль, на которую рассчитывали режиссеры этого спектакля.

Со звоном монет в кошельке и с имперской короной, обещанной ему в награду, он пошел дальше, чтобы с кинжалом в руке и присягой, принесенной Франции, нанести свободе удар в самое сердце!

История знает, как он сдержал свою клятву!

Глава XXIII. Далеко идущие планы

В покоях Тюильри расположились за столом пять человек.

Перед ними на столе стояли графины и стаканы, вино в бутылках самых разнообразных форм, ваза с прекрасными цветами, серебряные подносы, наполненные сочными плодами, орехами, маслинами, — короче говоря, все атрибуты роскошного десерта.

Еще не улетучился запах жареного мяса, который, смешиваясь с букетом выпитых вин, указывал на то, что недавно завершился обед; блюда с его остатками уже унесли.

Джентльмены закурили сигары, и запах отборного гаванского табака сочетался с ароматом фруктов и вина. Куря и потягивая вино, они вели между собой легкую беспечную беседу, порой легкомысленную, и случайный наблюдатель вряд ли догадался бы о ее предмете.

И все же встреча была настолько серьезной и секретной, что дворецкому и официантам приказали не заходить более в комнату — двойная дверь была надежно закрыта на замок, в то время как в коридоре ее охраняли два солдата в гренадерской униформе.

Эти пять человек, принявшие такие меры предосторожности от подслушивания, были представителями пяти Великих Держав Европы — Англии, Австрии, России, Пруссии и Франции.

Они не были обычными послами, собравшимися на некое тривиальное дипломатическое совещание, нет, они являлись полномочными представителями европейских стран, своей властью способные решать судьбы континента.

В конклаве из пяти представителей участвовали английский лорд, австрийский маршал, российский великий князь, выдающийся прусский дипломат и президент Франции — хозяин, принимавший четырех остальных гостей.

Собрались они для обсуждения заговора против народов Европы, освобожденных последними революциями, — с тем чтобы подготовить их новое порабощение.

Их план уже был в основном подготовлен, и после перерыва на обед им следовало обговорить детали и внести необходимые уточнения. Между ними не было никаких споров; с тех пор, как основные моменты были обговорены, стороны пришли к взаимному согласию.

Их послеобеденная беседа представляла всего лишь резюме того, что было давно решено, этим и объяснялось отсутствие серьезности, которая обычно приличествовала обсуждению такого нелегкого вопроса и которая сопровождала эту дискуссию в более ранний час.

Теперь они отдыхали, наслаждаясь сигарами и винами, похожие на банду грабителей, уже завершивших все приготовления к очередному разбойничьему «мероприятию».

Английский лорд, казалось, имел особенное чувство юмора по сравнению с остальными. Отличаясь в жизни этим качеством, которое казалось некоторым привлекательным, в то время как другие считали это нелюбезной бессердечностью, он всегда пользовался случаем, чтобы очаровать своих собеседников. Поднявшись над не очень благородным происхождением, он достиг полноты власти и теперь был одним из пяти людей, на которых была возложена миссия великодержавной европейской аристократии против простых европейских людей. Он был одним из главных заговорщиков, предложивших большинство идей совместного согласованного плана; и благодаря этому, а также ощущая свою принадлежность к великой нации, он с молчаливого согласия остальных чувствовал себя их руководителем.

Реальное главенство, однако, принадлежало принцу-президенту — отчасти благодаря его высокому положению, отчасти потому, что он был хозяином.

После того как около часа пролетело в беседах ни о чем, «человек дела», стоя спиной к очагу, засунув руки в карманы пиджака — обычная поза Наполеона Третьего, — вынул сигару изо рта и резюмировал встречу:

— Итак, ваша Пруссия направляет войска в Баден, достаточно сильные для того, чтобы сокрушить храбрых во хмелю ваших немецких друзей, обезумевших, без сомнения, от вашего коварного рейнского вина!

— Сжальтесь над Меттернихом, дорогой президент. Подумайте о Йоханисбергере!

Это отозвался остроумный англичанин.

— Да, мой принц, да, — более серьезно ответил прусский дипломат.

— Дайте им винограда вместо виноградного вина, — вставил реплику остряк.

— А вы, Ваша светлость, мобилизуете Россию, чтобы устроить то же самое этим свинопасам в венгерской Пуште?

— Две сотни тысяч людей готовы совершить поход в Венгрию, — отвечал великий князь.