Мальчики по двое разошлись в разных направлениях. Люсьен со своим спутником скоро нашли то, что искали, на том же самом месте, где раньше попался им борщевик.

Это был маленький ветвистый куст, не выше двух футов, с маленькими листьями, сверху темно-зелеными, снизу белесоватыми и как бы покрытыми пушком. Растение известно на территории Гудзонова залива как лабрадорский чай, так как часто заваривается вместо чая путешественниками. Оно принадлежит к семейству вересковых, к роду Ledum (багульник), хотя это и не настоящий вереск; как ни странно, во всей Америке настоящего вереска нет вовсе.

Известно два сорта чайного растения - широколистный и узколистный; из них последний дает наилучший чай, в особенности получаемый из его белых цветочков. Прежде чем заваривать, их необходимо хорошенько высушить, что можно сделать очень быстро на огне. Норман так и поступил, разбросав их на горячих камнях. Тем временем Базиль и Франсуа приготовили сладкую воду, а Люсьен чисто вымыл свой котел, еще раз раскалил камни и с их помощью приготовил напиток, который и был распит из жестяной чашки.

Норман уже и прежде был хорошо знаком с этим напитком, но его товарищам-южанам его аромат, напоминающий ревень, очень не понравился, хотя они не могли отрицать, что питье оказало весьма живительное и бодрящее действие на организм.

Глава XVII

АМЕРИКАНСКИЕ СУРКИ

Из описания этого пиршества можно сделать заключение, что наши юные путешественники жили роскошно. Однако не все коту масленица, бывал и у них великий пост. Иногда по несколько дней приходилось им довольствоваться одной вяленой олениной; ни хлеба, ни пива, ни кофе, ничего, кроме вяленой дичи и воды. Конечно, этого вполне достаточно для утоления голода, но до роскоши очень и очень далеко. Иногда удавалось им застрелить дикую утку, гуся или лебедя, и это вносило приятное разнообразие в их стол. Рыба ловилась очень плохо, так как весьма часто эти капризные существа решительно отказывались от всех приманок, которые им предлагал Франсуа. Проплавав три недели вдоль берега Виннипега, мальчики добрались наконец до Саскачевана и, войдя в реку, направились прямо на запад. На Великих порогах, у устья этой реки, им пришлось перенести пирогу на расстояние трех миль, но чудные виды этой местности вполне вознаградили их за труды.

Саскачеван, одна из самых больших рек Америки, имеет около 1600 миль в длину, берет свое начало в скалистых горах и впадает под именем Нельсоновой реки в Гудзонов залив. В верховьях она протекает по песчаным прериям, изобилующим солеными озерами. Нередко эти прерии превращаются в настоящие пустыни, где на протяжении нескольких сот миль не встретишь ни капли воды. Ближе к озеру Виннипег прерии сменяются лесами. Но путь наших друзей пролегал не по этим местам: они намеревались, дойдя до Кумберланд-Гоуза, снова повернуть на север.

Однажды вечером, днях в двух пути до форта, они расположились лагерем на берегу Саскачевана. Местность была прелестная. Окружающие холмы были покрыты кустами ирги и диких роз, нежно-пунцовые цветы которых резко выделялись среди темно-зеленых листьев и наполняли воздух чудным ароматом. Земля была покрыта зеленым газоном, испещренным розовыми цветочками клеомы и более темными анемонами. В этот день мальчикам не удалось убить никакой дичи, и им предстояло ужинать вяленой олениной. Они чувствовали себя уставшими, разбитыми, так как весь день по очереди гребли против сильного течения и не находили в себе достаточно сил, чтобы отправиться на охоту. Они легли вокруг костра и ждали, а вяленое мясо жарилось на угольях.

Лагерь на этот раз был расположен у подножия довольно крутого холма, поднимавшегося недалеко от берега. Против них поднимался другой холм, более высокий, ясно видный с их места. Глядя на его склон, они заметили какие-то маленькие возвышения или горки, стоявшие на большом расстоянии друг от друга. Каждая имела около фута в высоту и представляла собой как бы усеченный конус, то есть конус с отрезанной или придавленной верхушкой.

- Что это? - спросил Франсуа.

- Я думаю, это домики сурков, - отвечал Люсьен.

- Совершенно верно, - подтвердил Норман. - Их очень много в этой местности.

- А, сурки! - сказал Франсуа. - Ты хочешь сказать, степные собачки, те, что мы встречали в южных прериях?

- Нет, - возразил Норман, - я думаю, это другая порода. Не так ли, Люсьен?

- Да, да, - ответил натуралист, - эти принадлежат к другой породе. Домиков здесь слишком малое количество для степных собачек, которые живут большими селениями. Да и видом своим их жилища отличаются от домиков сурков. У них всегда отверстие сверху или сбоку. Эти же, как вы можете сами убедиться, имеют вход внизу и перед ним находится холмик вырытой земли, как перед мышиными норками. Перед нами, без сомнения, сурки совершенно другой породы.

- Я слышал, что в Америке водится много видов сурков, - сказал Франсуа, обращаясь к Люсьену.

- Да, - отвечал тот. - Фауна Северной Америки особенно богата разновидностями этого странного животного. Натуралистам известно не менее тринадцати их видов; и некоторые из них имеют настолько резкие отличия, что свободно могут сойти за особую породу. Без сомнения, есть еще никем не описанные виды. Быть может, в целом их наберется до двадцати во всей Северной Америке. В населенных частях Соединенных Штатов до последнего времени знали всего один или два вида сурков и не предполагали возможности существования других. Натуралисты очень деятельно принялись за исследования, и ни одна порода животных не вознаградила их труды щедрее, за исключением разве что белок: ежегодно обнаруживается новая разновидность тех или других, большей частью на необитаемых просторах, лежащих между Миссисипи и Тихим океаном. Что касается сурков, то наши кабинетные натуралисты сделали изучение их весьма трудным, так как подразделили их по самым незначительным отличиям на бесконечное множество видов. Правда, некоторые из этих тринадцати видов значительно отличаются от других величиной, окрасом и иными признаками. Но столько общего в их привычках, пище, внешнем виде и образе жизни, что осложнять их изучение таким подразделением совершенно излишне. Все они сурки, так зачем же называть их по-разному?

- Я совершенно согласен с тобою, Люс, - сказал Базиль, который, как почти все охотники, не был врагом естественной истории, но относился с величайшим презрением к кабинетным натуралистам, которых называл болтунами.

Люсьен продолжал.

- Я допускаю, что породы животных, имеющие много разновидностей с резкими отличиями, должны носить и разные названия. Но меня выводит из себя, когда почти совершенно похожие виды животных получают от этих кабинетных ученых длиннейшие названия, которые большей частью даже ничего не значат, так как являются лишь данью уважения или поклонения этих ученых какому-нибудь королю, принцу или меценату и служат лишь способом довести до их сведения об этом поклонении. Поймите меня, я нисколько не против латинских или греческих названий, позволяющих ученым разных стран понимать друг друга. Но я нахожу, что эти названия должны давать характеристику данному животному, а не быть пустым звуком, напоминающим о друге или покровителе описавшего его ученого. По-моему, - все более и более горячась, продолжал Люсьен, - это даже дерзость - соединять с прекраснейшими произведениями природы, ее цветами, животными и птицами, имена царей, принцев и других людей, которые случайно оказываются личными богами кабинетного натуралиста. Эти господа, спокойно сидя в своих креслах и не имея ни малейшего представления о действительных привычках и нравах животных, описываемых ими, до бесконечности умножают названия и дают бесконечные, никому не нужные мелочные градации, что и составляет их "науку". Конечно, я не включаю в их число человека, имя которого сейчас назову, Ричардсона. Нет, этот был настоящим натуралистом, много попутешествовавшим и испытавшим, прежде чем заслужить ту великую известность, которой он теперь пользуется.

- Я во всем согласен с тобою, Люс, - сказал Базиль. - Прежде чем оставить наш дом, я прочел несколько книг по естественной истории, написанных известными учеными. И все сведения о полярных странах, то есть по крайней мере все то, что можно назвать таковыми, казались мне чем-то уже знакомыми. Подумав, я припомнил, что все это уже раньше читал у Херна, которого ученые признают лишь простым путешественником, недостойным имени естествоиспытателя. Херн еще в 1771 году побывал в Ледовитом море, и ему первому обязан свет сообщением, что южнее семидесятой параллели нет пролива, пересекающего материк Америки.

- Да, - сказал Люсьен. - Компания Гудзонова залива послала его в эту экспедицию с самыми скудными средствами, какими когда-либо располагал исследователь. Ему пришлось перенести невообразимые трудности и опасности, и тем не менее он оставил после себя такое верное и подробное описание обитателей и естественной истории полярных стран, что оно не только выдержало критику последующих наблюдений, но кабинетные ученые могли лишь весьма немногое прибавить к его труду. Некоторые из них, не будучи в состоянии сказать что-либо новое, ограничились повторением его рассказов, отдавая дань его наблюдениям, другие же только перефразировали его сочинения, ни одним словом не обмолвившись, откуда они почерпнули свои сведения. Вот это-то в особенности и возмущает меня.

- Это действительно возмутительно, - вставил Норман. - Мы все без исключения слыхали о Херне. Не подлежит сомнению, что он был замечательным путешественником.

- Итак, - продолжал Люсьен, успокоившись и возвращаясь к вопросу о сурках, - эти маленькие зверьки составляют как бы переходную ступень между белками и кроликами. Некоторые их разновидности мало чем отличаются в своих привычках от обыкновенных белок, другие напоминают скорее кроликов, а про две или три их разновидности можно смело сказать, что в них есть что-то крысиное. Некоторые, например, полевой кабан или лесной сурок Соединенных Штатов, величиною с кролика, другие не больше норвежской крысы. Некоторые имеют мешки за щеками, в которые могут при желании прятать запасы зерен, орехов и корней. Мешки эти бывают разной величины, это зависит от разновидности. Пища их тоже слегка различается в зависимости от условий, в которых они живут. Во всех случаях она растительная. Некоторые из них, как, например, луговые собачки, питаются преимущественно травами, другие - семенами, ягодами и листьями. Долгое время держалось мнение, что сурки, подобно белкам, делают себе на зиму запасы. Я не верю этому: сурки проводят зиму в глубокой спячке и, конечно, не нуждаются в питании. В этом случае мы лишний раз убеждаемся в мудрости природы, которая так удивительно приспосабливает свое создание к обстоятельствам.

В странах, где сурки особенно многочисленны, зимы настолько суровы и почва так непроизводительна, что этим зверькам было бы решительно невозможно в продолжение многих месяцев находить себе пропитание. И вот природа помогает им, усыпляя их на весь этот суровый период времени глубоким и, как мне кажется, приятным сном. Только когда снег растает под лучами солнца и зеленая травка и весенние цветочки появятся на поверхности земли, снова показываются маленькие сурки. Теплый воздух проникает в их подземные жилища и будит их от долгого сна к новой веселой летней жизни. Про этих зверьков можно сказать, что они не знакомы с зимой: вся их жизнь протекает при ярком летнем солнце.

Некоторые из них, как степные собачки, живут большими общинами; другие -небольшими поселками, а иные - парами или обособленными семьями. Почти все они живут в вырытых норках, и лишь очень немногие довольствуются расселиной в скале или устраивают свои жилища между камнями. Среди сурков есть и такие, которые лазают по деревьям, но делают они это только в поисках пищи и никогда не селятся на деревьях. Они очень плодовиты и нередко приносят зараз восемь или даже десять детенышей.

Сурки очень пугливы и осторожны. Отправляясь кормиться, они обыкновенно внимательно осматривают окрестность с высоты своих маленьких домиков, а не имеющие таких высоких домиков влезают для этой цели на ближайший пригорок. Почти все они имеют любопытную привычку ставить караульных на время кормежки. Эти караульные становятся на какое-либо возвышение и при приближении врага издают особенный предупреждающий звук. У одних этот крик похож на слог "сик", повторенный несколько раз и сопровождаемый шипением; у других он напоминает лай собачонок, третьи издают свист, отчего и получили свое популярное название - свистуны, под которым они известны промышленникам.

Тревожный этот крик слышен на очень далеком расстоянии и, услышанный другими сурками, тотчас же всеми подхватывается.

Индейцы и белые охотники употребляют в пищу сурков. Иногда их ловят, вливая воду в их норки. Но этот способ применим лишь ранней весной, когда земля еще не оттаяла и не позволяет воде просачиваться вглубь, а сурки только еще начинают просыпаться от зимней спячки. Иногда их стреляют, но если они не убиты наповал, то обыкновенно успевают спастись в своих норках и скрываются в них раньше, чем охотник успеет схватить их.

Глава XVIII

БАРСУКИ, КРАСНЫЕ И ЛЕОПАРДОВЫЕ СУРКИ

Быть может, Люсьен еще многое сообщил бы о сурках - он не сказал и половины того, что знал, - но в это мгновение сами сурки прервали его рассказ. Несколько сурков вдруг появилось у отверстий перед домиками. Они внимательно осмотрелись кругом с вершин своих холмиков и, набравшись храбрости, вскоре рассеялись по утоптанным дорожкам, соединявшим их жилища. В скором времени их можно было насчитать целую дюжину, бегавших взад и вперед, помахивавших своими хвостиками и издававших время от времени присущий им предупредительный сигнал.

Наши путешественники видели, что сурки эти принадлежали к двум совершенно разным породам, отличающимся окрасом, величиной и другими признаками. Те, которые побольше, были сверху серовато-желтые с оранжевым оттенком на горле и брюшке. Это красные сурки, иногда называемые полевыми белками, или свистунами. Другие принадлежали к наиболее красивой разновидности сурков. Они немногим меньше своих красных собратьев, но хвосты их больше и тоньше, что придает им более грациозный вид. Главная же красота заключалась в их окрасе и отметинах. Во всю длину они были покрыты чередующимися желтыми и шоколадными полосами, причем последние, в свою очередь, испещрены правильными рядами желтых пятен. Эти отметины придавали зверькам особенную красоту, присущую леопардам, что и дало повод назвать их леопардовыми сурками.

По их поведению можно было догадаться, что как те, так и другие чувствовали себя дома и что норки обеих разновидностей находились тут же. Так оно и было на самом деле. Норман сказал своим товарищам, что оба вида постоянно встречаются вместе, хотя и не живут в одних и тех же норах, а только являются соседями в общих селениях. Норки "леопардов" имеют гораздо более узкие входы и идут гораздо глубже перпендикулярно, прежде чем разветвиться в горизонтальном направлении. Прямая палка, опущенная в одну из таких норок, может углубиться в нее на целых пять футов, прежде чем достигнет колена. Норки красных сурков, напротив, разветвляются почти у самой поверхности и не идут так глубоко в землю. Этим объясняются и то обстоятельство, что красные сурки просыпаются на три недели раньше "леопардов". Солнечное тепло доходит до них раньше и будит их от глубокого сна.

Пока мальчики узнавали эти сведения, число сурков возросло до двадцати, они весело резвились на склоне холма. Расстояние, отделявшее их от путешественников, было слишком значительно, чтобы беспокоить их, но мальчики, со своей стороны, свободно могли следить за всеми их движениями. Вскоре они заметили, что сурки завязали между собой несколько жестоких драк. Это были не битвы между разными видами, а поединки между самцами каждой разновидности. Они сражались, как маленькие кошки, храбро и яростно; было заметно, что "леопарды" значительно более деятельны и злобны, чем их сородичи. Люсьен, наблюдавший их в подзорную трубу, заметил, что они часто хватали противника за хвост, и что у некоторых сурков хвосты были короче, чем у других. Норман объяснил, что это было последствием предыдущих битв и что вообще редкий из самцов мог похвастаться целым хвостом.

Пока длились эти наблюдения, внимание мальчиков было привлечено каким-то странным животным, которое ползком пробиралось из-за холма. Величиною оно было с обыкновенного сеттера, но гораздо толще его, ниже и более лохмато. Оно имело плоскую голову и короткие закругленные уши. Шерсть его была пятнистая, седовато-серая, переходящая в темно-коричневый цвет на лапах и хвосте. Последний, хотя и покрытый длинной шерстью, был короткий и торчал прямо вверх. На широких лапах зверя виднелись длинные загнутые когти. Его морда была острая, подобно морде борзой собаки, но не такая красивая, а белая полоса, ограниченная двумя черными полосками, шедшая с самого кончика морды через макушку, придавала морде животного совершенно особенное выражение. В общем, оно производило впечатление странного и злобного существа. Норман сразу признал в нем американского барсука. Прочие мальчики никогда прежде не видывали это животное, так как на юге, да и во всей населенной части Соединенных Штатов оно не водится, а то, что там иногда называют барсуком, не что иное, как полевая свинья или мэрилендский сурок. Долгое время существование барсуков в Северной Америке совершенно отрицалось; теперь ошибочность этого мнения доказана, хотя американские барсуки принадлежат больше к другой разновидности этого животного, чем его европейские одноплеменники. Американский барсук меньше европейского; мех его длиннее, тоньше и светлее; вместе с тем он значительно прожорливее и пожирает в огромных количествах мышей, сурков и других маленьких зверьков, питаясь и попадающейся падалью. Он водится в песчаных пустынных местностях и до такой степени перекапывает землю своими норами, что лошади нередко проваливаются и ломают ноги в этих норах. Пустые пространства в земле образуются не только от их жилищ, но и от расширения барсуками норок сурков; это они делают, чтобы добраться до самих зверьков и уничтожить их. Барсук, главным образом, добывает себе пищу именно таким способом; но так как зимой сурки засыпают, а земля под ними замерзает до полной окаменелости, барсукам приходилось бы очень плохо, не позаботься природа и о них: они также засыпают и только весной вновь возвращаются к жизни, чтобы снова начать свою вечную охоту на бедных, маленьких сурков. Особенно лакомы они до красных сурков и "леопардов" и являются их вечными, непримиримыми врагами.

Когда мальчики впервые заметили барсука, он крался, почти касаясь брюхом земли и горизонтально вытянув свою длинную морду, по направлению к жилищам сурков. Он намеревался неожиданно напасть на них. Время от времени он останавливался, осторожно осматривался и затем снова продолжал свой путь. Его план, очевидно, состоял в том, чтобы оказаться между сурками и их норками, захватить некоторых из них во время бегства и таким образом раздобыть себе пищу без лишнего труда, а не выкапывать их из норок. Его передние лапы и когти, впрочем, настолько крепки и сильны, что барсуку не составляет большого труда разрыть рыхлую землю, и он почти так же быстро, как крот, способен скрыться под нею.

Тихо и осторожно, с горящими злобой и жадностью глазами, барсук подошел шагов на пятьдесят к суркам и, вероятно, успел бы отрезать путь отступления некоторым из них, если бы в это мгновение филин, который до этого момента спокойно сидел на одном из пригорков, вдруг не поднялся и не начал кружиться над головой незваного посетителя. Это привлекло внимание караульных сурков, которые тотчас издали свой тревожный крик, и сурки со всех ног бросились по своим норкам.

Барсук, видя, что дальнейшие предосторожности излишни, поднялся и бросился за ними в погоню. Но было уже поздно: все сурки успели попрятаться, и их тревожное шипящее "сик-сик" доносилось из-под земли. Барсук на одно мгновение остановился, точно выбирал нору, затем рьяно принялся за дело и начал разрывать землю. В несколько секунд он вырыл такую глубокую яму, что наполовину ушел в нее, и лишь его хвост и задние лапы еще виднелись над землею. Он, по всей вероятности, скоро скрылся бы совершенно, если бы мальчики под предводительством Нормана не бросились на него и не схватили за хвост, стараясь вытащить. По очереди тащили они барсука, но, несмотря на все их усилия, - а Базиль и Норман были очень сильные юноши, - барсук не двигался. Норман предупредил их, чтобы они ни за что не выпускали хвост, так как в то же мгновение барсук исчез бы безвозвратно, и поэтому они держали его до тех пор, пока Франсуа не зарядил свое ружье. Затем выстрелил барсуку в лапу и хотя не убил, но принудил податься назад и высунуть голову из норы. Маренго моментально схватил его. Последовала отчаянная борьба, закончившаяся тем, что собака схватила барсука за горло и менее чем через четверть минуты задушила его. Шкура его, единственное, что имело какую-либо ценность, была содрана и отнесена в лагерь, тушка же оставлена на месте и скоро замечена сарычами и индейскими коршунами, которые через несколько минут уже спустились на нее.

Но это зрелище не было новостью для наших путешественников, и они скоро перестали интересоваться им, тем более, что другая птица приковала на короткое время их внимание. Это был большой ястреб, который, как определил Люсьен, принадлежал к разновидности, известной под названием сарыча. Этих сарычей в Северной Америке насчитывается несколько видов, и между ними и теми, которые только что спустились на тушку барсука, нет никакого сходства. Последние, обыкновенно называемые индейскими сарычами, настоящие ястребы и питаются преимущественно падалью, тогда как первые по внешнему виду и повадкам походят на соколов.

Тот, о котором идет здесь речь, был так называемый болотный сокол. Норман пояснил, что индейцы называют его змеиной птицей, потому что он особенно любит и преимущественно питается мелкими змейками, в изобилии водящимися по берегам Саскачевана.

Путешественники очень скоро убедились в точности индейского названия; этот народ, как и другие дикари, имеет хорошую привычку давать предметам названия, которые выражают какое-нибудь характерное качество описываемого предмета. Птица, их заинтересовавшая, кружилась в воздухе, очевидно, разыскивая себе добычу. Ее совершенно не было слышно, и, казалось, какая-то невидимая сила заставляла ее двигаться. Раз или два она пролетела над головами мальчиков, но только Франсуа хватался за ружье, как птица, точно понимая его намерения, стрелой поднималась ввысь и опускалась лишь по другую сторону лагеря, где продолжала свою разведку. Так продолжалось с полчаса, как вдруг она резко повернулась в воздухе, не спуская глаз с какого-то предмета в траве. В следующее мгновение она скользнула к земле и, на секунду остановившись над ее поверхностью, снова взвилась в воздух, держа в клюве маленькую извивавшуюся зеленую змейку.

Люсьен воспользовался этим происшествием, чтобы указать своим товарищам на характерную особенность ястребов и сарычей, по которой их всегда можно отличить от настоящих соколов. Эта особенность заключается в манере хватать свою добычу. Первые легко скользят горизонтально или по диагонали и хватают свою добычу на лету; настоящие же соколы бросаются на свою жертву перпендикулярно, камнем.

Он обратил их внимание также и на то, что у каждой породы хищных птиц величина крыльев и хвоста и другие особенности всегда соответствуют их способу добывания пищи; отсюда возник спор о том, чем считать это - причиной или следствием? Люсьену, однако, удалось убедить своих спутников, что это было лишь следствием их привычек, а не причиной. Наш натуралист был верным последователем теории постоянного совершенствования и изменения к лучшему всей природы.

Глава XIX

СТРАННАЯ ПРИМАНКА

Через два дня после описанного происшествия с барсуком молодые путешественники добрались до Кумберланд-Гоуза, одного из значительнейших постов Компании Гудзонова залива. Начальник этой станции, живший на ней, был другом отца Нормана и, само собой разумеется, во время их пребывания в Кумберланд-Гоузе мальчиков старались как можно больше развлекать. Тем не менее они недолго пробыли у гостеприимных хозяев, так как желали окончить свое путешествие ранее наступления зимы, когда плавание на пирогах становится немыслимым. Зимой не только озера, но и самые быстрые реки замерзают на многие месяцы. Вся земля покрывается толстым слоем снега, и передвижение становится возможным лишь на лыжах или в санях, запряженных собаками. Этот способ передвижения употребляется как индейцами и эскимосами, так и немногочисленными в тех краях промышленниками и охотниками, когда им приходится перебираться с одного места на другое.

Путешествие в таких условиях не только затруднительно, но и в высшей степени опасно. Съестных припасов очень часто достать негде, дичь попадается очень редко, так как почти все птицы и четвероногие на зиму перебираются в более теплые места, и нередко случается, что целые группы путешественников и даже индейцев, которые, как известно, могут питаться решительно всем, чем угодно, погибают от голода и мороза.

Мальчикам все это было хорошо известно, и потому они очень торопились добраться до цели путешествия ранее наступления холодов. В форте они, конечно, получили новое полное снаряжение, но, помня, что им предстоит много волоков, взяли с собой лишь самое необходимое. Так как для переноски пироги необходимы были два человека, весь багаж, который могли нести два других мальчика, конечно, был весьма ограничен, ведь Франсуа был еще совсем ребенком, а Люсьен никогда не отличался большой силой. Самая значительная часть их багажа состояла в легком топорике, кой-каких кухонных принадлежностях с небольшим запасом провизии, и, конечно, в ружьях.

Покинув форт, они несколько дней продолжали плыть вверх по Саскачевану. Затем распрощались с ним и вошли в маленькую речонку, с севера впадающую в Саскачеван. Перенеся свою пирогу через небольшой волок, они достигли другой небольшой речки, текшей в другом направлении и впадавшей в один из рукавов Миссисипи. Плывя по ней и совершив еще несколько переносов пироги, они вошли в озеро Ла-Кросс, а затем последовательно в озеро Светлое, Буйволовое и Мети. После этого озера им пришлось нести пирогу на очень далекое расстояние, чтобы достичь верховья реки, известной под названием Ясной Воды, по ее течению спустились они до самого ее устья и вошли в Оленью реку, или Атабаску, одну из прекраснейших рек Америки. Они, в сущности, уже находились на самой Маккензиевой реке, так как Оленья река, пройдя озеро Атабаска, получает название Невольничьей реки, а по выходе из Большого Невольничьего озера называется Маккензиевой и под этим названием впадает в Ледовитый океан. Итак, попав, наконец, на главную реку, которую им предстояло проплыть, они со спокойными сердцами, полные надежд, поплыли по ней. Правда, перед ними лежало еще полторы тысячи миль пути, но мальчики представляли себе этот оставшийся путь очень легким, а так как у них оставалось еще около двух месяцев теплой погоды, то они не сомневались, что успеют добраться до цели их путешествия до начала зимы.

Так плыли они вниз по реке, наслаждаясь чудесными видами Оленьей долины; сама река своей шириной и покрытыми лесом островами напоминала скорее цепь озер, чем обычную реку. Часто отдавались они течению, иногда работали веслами, а чудная канадская песня лодочников звонко разносилась по окрестности, и припев ее повторяло эхо соседних берегов. Ни одна часть путешествия не оставила в них такого приятного воспоминания, как эта.

В провизии они также не испытывали недостатка: в реке водилось много семги и серебристых рыбок, которых местные жители называли дорэ. Они стреляли также уток и гусей, и жаркое из этих птиц стало их обычным обедом. Гуси попадались разных видов: были и снежные гуси, называемые так из-за их белоснежного оперения, и смеющиеся гуси, крик которых напоминает человеческий хохот. Индейцы приманивают этих гусей тем, что, произнося слог "уа", в то же время многократно ударяют себя ладонью по открытому рту. Мальчикам попадался также и гусь Брента, и канадский гусь, который и есть настоящий дикий гусь. Другая разновидность этого гуся, известная под именем казарки, также попадалась нашим путешественникам. Кроме этих разновидностей, по словам Люсьена, в северных широтах Америки водятся многие другие породы птиц, в высшей степени необходимые их обитателям: целые племена индейцев в продолжение многих месяцев в году питаются исключительно ими.

Что касается уток, то одна разновидность, особенно интересовавшая мальчиков, все не попадалась им. Это была знаменитая парусная утка, так справедливо прославляемая американскими гастрономами. Она неизвестна в Луизиане и водится только по берегу Атлантического океана, и мальчики никогда не пробовали ее. Норман, впрочем, слыхал, что она иногда попадается в Скалистых горах и в других частях страны пушных зверей, и они надеялись встретить ее на Атабаске. Люсьен, по обыкновению, имел представление о ней и мог бы легко узнать ее по виду; он предложил сообщить товарищам сведения, не только относящиеся к этой разновидности, но и вообще рассказать об этих интересных птицах.

- Парусная утка, - начал он, - по всей вероятности, самая знаменитая и ценная из всех уток вследствие замечательно нежного вкуса ее мяса. Это совсем небольшая птица, редко весящая более трех фунтов; оперение ее далеко не так красиво, как оперение некоторых других разновидностей. Голова красная или каштановая, грудь - блестяще-черная, а большая часть туловища сероватого цвета. По всей вероятности, этот серый оттенок, несколько напоминающий корабельный парус, и дал птице ее популярное название, хотя достоверно происхождение его неизвестно. Она очень напоминает красноголовку Европы и Америки, так что издали их даже трудно отличить друг от друга. Последняя разновидность водится всегда вместе с настоящими парусными утками и часто продается вместо них на рынках Нью-Йорка и Филадельфии; натуралисту, впрочем, легко отличить их по клюву и глазам. У парусной утки глаза красные, клюв зеленовато-черный и почти прямой; красноголовка же имеет глаза оранжево-желтые, клюв синеватый и по верхнему краю вогнутый.

Парусная утка известна в естественной истории под именем Anas Valisneria вследствие того, что питается корнями водяного растения, известного всем любителям аквариумов и называемого валиснериею, по имени итальянского ботаника Антонио Валиснери. Эта трава растет в медленно текущих реках и на морских отмелях, где вода лишь слегка солоновата. Вода, в которой она растет, обыкновенно не глубже пяти футов, а само растение поднимается из воды на два и более фута и имеет листья густого зеленого цвета.

Корни валиснерии белы и сочны и слегка напоминают сельдерей, отчего и все растение известно среди охотников на уток как дикий сельдерей. Парусная утка почти исключительно питается этими корнями, и они-то и придают ее мясу присущий ему особенный нежный вкус. Там, где в обилии растет валиснерия, как, например, в Чезапикском заливе или по реке Гудзон, водится и эта утка, весьма редко встречающаяся в других местностях. Она питается только корнями валиснерии, не трогая листьев, и для этого ныряет и вытаскивает их с большой ловкостью. Листья, лишенные корня, плавают по воде и в громадном количестве прибиваются к берегу.

Парусные утки ценятся очень высоко на американских рынках, и охота на них составляет прибыльное занятие для сотен охотников, живущих по берегу Чезапикского залива. Право охоты на них часто бывало поводом к столкновениям между охотниками различных штатов, лежащих вокруг этого залива, переходившим иногда в настоящие кровопролитные схватки. Наконец правительствам этих штатов удалось устранить недоразумения и урегулировать отношения ко всеобщему удовлетворению.

В эту минуту пирога обогнула колено реки, и свободное водное пространство открылось перед путешественниками. Они увидели, что другая река, с очень тинистой водой, впадала в ту, по которой они плыли; и около места впадения и на довольно большое расстояние ниже его вся поверхность реки была покрыта зеленой водяной травой, напоминавшей осоку. У края этой осоки и в той части ее, которая казалась менее густой, виднелась стая нырявших и плескавшихся диких птиц. Они были очень малы, очевидно, утки, но расстояние было еще слишком велико, чтобы рассмотреть, к какой разновидности они могли принадлежать. Единственный белый лебедь, трубач, виднелся на воде между стаей и берегом, медленно направляясь к последнему. Франсуа тотчас же зарядил один из стволов ружья лебяжьей или, вернее, козлиной дробью; Базиль тоже схватился за ружье. Об утках никто и не думал, все внимание было сосредоточено на трубаче. Люсьен вынул подзорную трубу и начал наблюдать за стаей. Мальчики не принимали предосторожностей по отношению к уткам, не намереваясь стрелять по ним, и потому пирога медленно продвигалась в их направлении. Но восклицание Люсьена заставило их переменить тактику. Он отдал приказание остановить пирогу, говоря им, что птицы, видневшиеся перед ними, были именно парусными утками, о которых они только что беседовали. Он нисколько в том не сомневался.

Это сообщение вызвало новое волнение: мальчики мечтали хоть одну из них застрелить и попробовать, а потому приняли все меры, чтобы достигнуть своей цели. Им было известно, что из всех водоплавающих эти утки наиболее пугливы и что приблизиться к ним можно только хитростью. Пока они кормятся, у них, по рассказам охотников, выставлены караульные. Насколько это справедливо, достоверно неизвестно, но неоспоримо то, что они никогда не ныряют все одновременно и что, пока некоторые находятся под водою, другие зорко осматриваются, точно остерегаясь возможных врагов. Норман поэтому предложил приладить к передней части пироги густые ветки так, чтобы скрыть и саму пирогу, и всех сидящих в ней. Мальчики одобрили этот план и пристали к берегу, где срезали несколько кустов, приделали их к борту, сами легли в пирогу и начали медленно подвигаться к уткам. Ружья были им ни к чему, и вся их надежда сосредоточивалась на двустволке Франсуа, который сидел на носу, готовый во всякое мгновение открыть огонь; остальные правили пирогой. Козлиная дробь была заменена более мелкой. О лебеде забыли и думать.

Приблизительно через четверть часа пирога, бесшумно скользя по реке вдоль густой травяной заросли, которая в этом месте состояла из валиснерий, подошла к уткам, и мальчики, глядевшие сквозь ветки, могли ясно различить птиц. Стая состояла из трех разных пород уток, пасшихся вместе: кроме самих парусных уток, были другие, очень на них похожие, но более мелкие - красноголовки. Затем были еще утки, совершенно не похожие ни на тех, ни на других; их головы были тоже красного, но более яркого цвета, с белой полосой, шедшей от самого клюва через макушку головы, что дало Люсьену возможность сразу определить их. Это были свищи. Но что наиболее заинтересовало наших путешественников, так это отношение этих трех пород друг к другу. Оказывалось, что свищи добывали себе пищу систематическим грабежом парусных уток. Последние, как уже сообщил Люсьен, питаются корнями валиснерий, но чтобы раздобыть их, они вынуждены нырять на глубину четырех или пяти футов и оставаться некоторое время под водой. Свищи также очень лакомы до сельдерея, но не принадлежат к числу хороших ныряльщиков и поэтому неспособны доставать себе эти корни. К какой же хитрости прибегают они, чтобы добыть себе любимое лакомство? Плавая как можно ближе к парусной утке, они ждут, пока та не нырнет. Свищ тогда бросается вперед, внимательно осматривает окружающую осоку (он всегда может точно определить по ее трепетанию, у каких корней работает утка) и ждет момента появления утки над поверхностью воды. Раньше, чем бедная птица будет в состоянии стряхнуть с глаз воду и открыть их, свищ бросается на нее, выхватывает из ее клюва добытый корень и исчезает вместе о ним. Иногда между ними возникают столкновения, но свищ, зная превосходство своего противника в силе, редко вступает в битву; обыкновенно он пользуется своей быстротой и спасается бегством. С другой стороны, и сама парусная утка редко преследует его, сознавая бесцельность погони. Она только с видом глубокого сожаления и укора смотрит ему вслед, а затем, очевидно, решив, что в воде осталось еще много других корней, снова ныряет на дно.

Красноголовка редко имеет столкновения с теми или другими, так как довольствуется листьями и стеблями, в изобилии плавающими на поверхности.

Пирога подплывала все ближе, и мальчики с большим интересом следили за утками. Они заметили, что трубач также подплыл к ним, на что утки не обращали ни малейшего внимания. Люсьена поразила внешность этого лебедя: его перья казались взъерошенными, и плыл он как-то слишком натянуто и ненатурально. Он совершенно не двигал головой, а держал ее опущенной почти до воды, с видом птицы, ищущей пищу на поверхности. Люсьен ни одним словом не заикнулся своим товарищам о своих наблюдениях, так как все они упорно молчали из боязни испугать уток; но Базиль и Норман тоже заметили странный вид и поведение лебедя; что же касается Франсуа, все внимание его сосредоточивалось на утках, и он не видел ничего другого.

Приблизившись к уткам, они заметили, что каждый раз, как лебедь подплывал к какой-либо из них, та тотчас же исчезала под водой и больше уже не показывалась на поверхности. Это обстоятельство сильно заинтересовало их. Они хотели уже сообщить друг другу о своих наблюдениях, но в эту минуту выстрел Франсуа отвлек их внимание, и все стали смотреть сквозь ветки, чтобы поскорее посчитать убитых им уток. Несколько уток лежали мертвыми на воде, несколько других продолжали еще биться; но мальчикам было не до их подсчета. Необъяснимое явление приковывало все их внимание: лебедь, поведение которого и раньше казалось им весьма странным, теперь вел себя еще более непонятно. Вместо того, чтобы взлететь после выстрела в воздух и исчезнуть, он вдруг затанцевал и занырял в воде, все время испуская крики, весьма похожие на человеческий голос. Затем он вдруг поднялся из воды и упал на спину на некотором расстоянии от прежнего своего места; а вместо него на поверхности воды показался темный круглый предмет, двигавшийся по направлению к берегу и все время испускавший все те же ужасающие крики.

Темный предмет был не чем иным, как затылком человека; река становилась все мельче, и голова все больше высовывалась из воды, так что скоро мальчики ясно различили блестящую шею и голые плечи индейца. Все объяснилось. Индеец вышел на охоту на уток и употребил чучело лебедя для своего прикрытия; отсюда и странное поведение птицы. Пирогу, скрытую ветвями, он не замечал, пока выстрел Франсуа не привлек его внимания. Этот выстрел и головы мальчиков, высунувшиеся из-за ветвей, испугали его больше, чем его появление испугало самих мальчиков: быть может, это были первые белые лица, которые он видел на своем веку. Как бы то ни было, он был чрезвычайно перепуган и, дойдя до берега, не останавливаясь и не оборачиваясь, бросился бежать со всех ног, точно преследуемый нечистой силой. Путешественники, ради интереса, забрали лебединую кожу; к застреленным Франсуа уткам они присоединили около двадцати уток, брошенных индейцем во время бегства и всплывших на поверхность. Все они были связаны друг с другом.

Забрав их в пирогу, мальчики очистили ее от ветвей и, снова взявшись за весла, стрелой полетели вниз по реке.

Глава XX

АМЕРИКАНСКИЕ УТКИ

Люсьен продолжал свою лекцию об американских утках.

- В водах Америки, - говорил он, - насчитывается не менее двух дюжин разновидностей уток. Ученые разделили их на целых восемнадцать классов. Легче выучить все, что когда-либо было написано о всех существующих утках, чем запомнить все восемнадцать специальных названий, которыми угодно было этим господам окрестить эти классы.

Истинный натуралист Вильсон провел больше оригинальных наблюдений над американскими утками, чем все последующие исследователи. Он описывает всех американских уток под общим названием anates, и, по-моему, его исследование и описание их оставляет далеко за собой все труды даже более счастливых и известных натуралистов.

Водоплавающие птицы Америки, - продолжал Люсьен, - то есть лебеди, гуси и утки, имеют громадное значений в тех широтах, по которым мы теперь путешествуем. В известные времена года они составляют единственное пропитание обитателей этих мест. Они все принадлежат к перелетным птицам; с замерзанием рек и озер улетают в более теплые края, а весной снова прилетают на север, где выводят птенцов и проводят лето. Быть может, они делают это потому, что эти пустынные места представляют им большую безопасность для выращивания птенцов и в период линьки. По моему мнению, впрочем, не это побудительная причина, так как и на юге встречается немало пустынных, необитаемых мест, а между тем они покидают и их ради холодного севера. "Их прилет в пушные страны, - пишет один известный натуралист, - знаменует собою начало весны и порождает между бродячими охотниками такую же радость, как уборка хлеба или сбор винограда в более мягком климате". Как индейцы, так и охотники, служащие в Компании Гудзонова залива, тысячами уничтожают лебедей, гусей и уток и едят их не только в свежем виде, но и солят их и таким образом сохраняют на зиму, когда невозможно бывает достать другой пищи. Добывают их всевозможными способами: и ружьем, и приманками, и путами, и сетями; но в этом отношении Норман сведущ более меня, быть может, он поделится с нами своими познаниями.

- Индейцы, - без промедления начал тот, - обыкновенно ловят их тенетами. С этой целью они устраивают под прямым углом к берегу ряды плетней ярдах в двух-трех друг от друга, куда и вплывает птица, направляясь к берегу за кормом. Между плетнями устанавливаются тенета, прикрепленные ко дну так крепко, что попавшаяся птица не в состоянии тащить их за собою. Тенета делаются из свитых вместе оленьих жил, а иногда из ремней. Наибольшую трудность представляет приготовление плетня. Иногда неоткуда бывает достать необходимые для их укрепления на дне шесты; особенно трудно переплетать их, сидя в маленькой валкой пироге. Нередко течение рек, в которых особенно много птицы, чрезвычайно быстро; в мелких реках и озерах работа, конечно, легче, и мне приходилось видеть такие маленькие озера с плетнями, тянущимися от одного берега до другого. В больших озерах в этом нет необходимости, так как лебеди, гуси и неныряющие утки должны выходить на берег за кормом и скорее попадаются у берегов, чем в открытых водах.

Индейцы часто расставляют тенета у самых гнезд уток, предварительно вымыв руки, так как думают, что в противном случае утки по запаху догадаются об опасности. Они уверяют также, что утки, как и большинство птиц, строящих свои гнезда на земле, входят в них с одной стороны, а выходят с другой. Зная это, индейцы всегда ставят силки со стороны входа, чтобы наверняка и поскорее поймать свою жертву.

Но кроме этого способа они употребляют и многие другие: ловят их и в гнездах, и на крючки с приманкой из какого-либо лакомства уток. Чтобы застрелить их, они пускают в ход всякие хитрости: ставят около гнезд подсадных уток, ветвями маскируют пирогу и под этим прикрытием подплывают к птицам, а во время линьки преследуют их на воде и бьют тысячами. Лебеди, обладающие сильными крыльями и большими перепончатыми лапами, часто успевают спастись, так как скользят по воде с большей скоростью, чем самая быстроходная пирога. Много других способов используют индейцы для поимки водоплавающих птиц, но я лично был свидетелем только тех, о которых уже рассказал.

Норман не любил говорить о вещах, с которыми был знаком лишь поверхностно. Люсьен продолжал дальнейшее описание американских уток.

- Одной из самых знаменитых уток бесспорно является гага, ценимая за свой тончайший и нежнейший пух, три фунта которого могут быть сжаты в кулаке и в то же время его достаточно для большого стеганого одеяла длиною в пять футов. Пух, собранный с живой птицы, ценится дороже собранного с убитой. Его достают из гнезд, которые самка густо устилает пухом, выщипанным из собственной груди. Когда она замечает пропажу, она снова выщипывает себе грудь; если и на этот раз пух исчезает, самец своим пухом выстилает гнездо; но, видя в конце концов бесполезность своих трудов, птицы навсегда покидают насиженное место. В одном гнезде бывает достаточно пуха для наполнения целой мужской шляпы, и все же вес его не превышает трех унций.

Гага величиной с настоящую дикую утку. Снизу она черная, сверху белая, с синевато-черным лбом. Она живет на морских берегах и только в виде исключения попадается в пресных водах. Питается преимущественно моллюсками, и мясо ее ценится только у жителей Гренландии. Держась большей частью в северных широтах, гаги иногда в жестокие зимы спускаются вдоль Атлантического побережья Соединенных Штатов, и тогда их под разными названиями продают на американских рынках. Некоторые утверждают, что гагу легко можно приручить, что было бы крайне выгодно; кажется, впрочем, что были уже сделаны опыты в этом направлении, но без успеха. Сбором гагачьего пуха занимаются на севере Европы; в Америке это занятие пока неизвестно.

Другая знаменитая разновидность называется королевской уткой, и пух ее не уступает в нежности гагачьему. Повадками они также напоминают гагу, но меньше ее.

Еще меньше утка-арлекин, обитающая на крайнем севере обоих материков и отличающаяся очень красивым оперением.

Но красивее их всех лесная утка, соперничающая красотой с мандаринкой, уткой, живущей в Китае, с которой она имеет много общего. Она называется лесной потому, что строит свое гнездо в дуплах деревьев, а иногда на ветках. Она водится в пресных водах и южных широтах и неизвестна в Европе в диком состоянии. Она очень легко приручается, и ее можно видеть в каждом зоологическом саду.

Кроме этих разновидностей, существует еще масса других, но, чтобы не слишком утомлять вас, я назову лишь те, которые отличаются какими-либо особенностями, как, например: свистун, названный так вследствие звука, производимого его крыльями при полете; или лопатник, формою своего клюва напоминающий лопату; а еще волшебник, или призрачная утка, которая с такой быстротой исчезает под водой, что застрелить ее бывает положительно невозможно. Есть еще так называемая ворчунья, все время гогочущая, точно бранится с кем-то. Ее крик очень известен в стране пушных зверей, и ему подражают во многих песнях путешественников. Много других уток водится на водах Америки, но перечислить их всех нет никакой возможности.

Приближение вечера, необходимость пристать к берегу и устраиваться на ночлег заставили Люсьена прервать свою лекцию, которая, по правде, уже очень утомила Франсуа.

Глава XXI

СОРОКОПУТ И КОЛИБРИ

Живописные берега Оленьей реки, очевидно, были излюбленнейшим местопребыванием разнообразных представителей пернатого царства. Здесь путешественники наши познакомились не только с теми из них, которые улетают на зиму в более теплые края, но и с теми, что остаются круглый год в стране пушных зверей. В числе первых они наблюдали прелестную Вильсонову птицу, которая из-за своего незлобивого нрава пользуется в Америке такой же любовью, как малиновка в Англии. Им попадался и другой любимец местных фермеров, каменный стриж, грациозно парящий в воздухе. А между зелеными листьями весело прыгали блестящие птички: ярко-красный шур, голубая сойка, шумная и болтливая, более редкий клест густо-красного цвета, и много других ярких птичек, оживляющих леса своим пением и красотою. Но более всех других интересовала мальчиков птица, не отличавшаяся ни красотой оперения, ни голосом, который был чрезвычайно неприятен и больше всего напоминал скрип заржавевшей петли; она была не больше дрозда, сверху светло-серая, снизу белая с черноватыми крыльями. Клюв ее напоминал ястребиный, ноги же были похожи на ноги дятла, и, вообще, она представляла как бы помесь этих птиц. Но не внешность ее, не пение интересовали наших путешественников, а ее совершенно своеобразные повадки. С ними им удалось отлично ознакомиться во время одного из их полуденных привалов, которые они позволяли себе, чтобы немного передохнуть и переждать самое жаркое время дня. В этот день мальчики находились на маленьком островке, поросшем кустарником, с несколькими старыми деревьями. Кустарники принадлежали к различным породам, но непосредственно около мальчиков рос куст цветущей жимолости, наполнявший воздух своим благоуханием.

Франсуа первым заметил присутствие в ней крохотных птичек, порхавших между ее цветами. Мальчики признали в них рубиновку - разновидность колибри, названную так из-за ярко-красного пятнышка на шейке самцов, отливающего на солнце чистейшим рубином. Спинки этих колибри золотисто-зеленые, и, за исключением коричневых колибри, они являются самыми мелкими птицами, залетающими в страну пушных зверей. Коричневые колибри, впрочем, встречаются только к западу от Скалистых гор, но зато попадаются вплоть до холодных и негостеприимных берегов залива Нутки. Излюбленнейшим местопребыванием колибри являются Мексика и тропические страны Америки, и долгое время даже не предполагали, что рубиновка в состоянии подняться севернее территории самой Мексики. В настоящее время достоверно известно, что кроме коричневых колибри еще две или три разновидности ежегодно предпринимают экскурсии в более холодные края.

Что же касается рубиновки, то она не только залетает в страну пушных зверей, но даже строит свои гнезда на берегах Оленьей реки, где и познакомились с нею наши мальчики.

В то время как они наблюдали за этими крохотными созданиями, порхающими по цветам, внимание их было привлечено другой птицей. Об этой-то птице мы и упоминали выше. Она сидела на дереве недалеко от жимолости, но время от времени соскакивала со своей ветки, бросалась вперед и, полетав немного между колибри, снова возвращалась на прежнее место.

Сначала этот маневр птицы не заинтересовал мальчиков. Им не в первый раз приходилось наблюдать подобное поведение птиц: сойки и многие другие птицы, питающиеся мошками, имеют ту же привычку. Но Люсьен, более внимательно наблюдавший за птицей, объявил товарищам, что та ловила колибри, что каждый раз, как она возвращалась на ветку, в ее когтях трепетала крохотная пташка и что только маленький рост последних не позволял мальчикам до сих пор самим заметить этого. Они стали наблюдать за птицей и вскоре убедились в правоте Люсьена: на их глазах птица схватила колибри в тот момент, когда малютка хотела влететь в венчик цветка. Такая жестокость глубоко возмутила Франсуа: он схватил двустволку и направился к дереву, куда птица, как и прежде, унесла свою последнюю жертву. Дерево принадлежало к породе акаций и, как водится, было покрыто большими колючками. Франсуа не обращал на них внимания; скрываясь в густом кустарнике, он подкрался к дереву, поднял ружье, прицелился, и птица, трепеща, упала с ветки. Франсуа подошел ближе, чтобы поднять ее и по просьбе Люсьена, желавшего ближе ознакомиться с птицей, отнести товарищу, и уже был готов возвращаться, когда взор его нечаянно упал на акацию. Изумленный возглас привлек к нему внимание остальных мальчиков, которые не менее его были поражены зрелищем, представившимся их глазам. Все дерево, как я уже сказал выше, было покрыто колючками; но одна ветка особенно поразила их: на ней было с дюжину колючек, торчавших вверх, и на каждой из них было насажено по рубиновке. Конечно, крохотные создания были уже мертвы, но они не только не были разорваны, но даже перья их не были взъерошены. Все они спинками вверх торчали на иглах дерева так аккуратно, как будто это было сделано человеком. При ближайшем исследовании мальчики увидели, что странная птица поступила так не только с колибри: несколько штук кузнечиков, пауков и других насекомых тоже торчало на колючках, а на другой ветке виднелись две полевые мыши.

Базилю, Норману и Франсуа все это казалось необъяснимым; Люсьен же отлично понимал, что все это значит. Эти жертвы были насажены на колючки именно той птицей, которую только что застрелил Франсуа, а именно сорокопутом, которого называют также мясником, именно вследствие только что описанной привычки. Люсьен не мог в точности объяснить причину такого поведения птицы, натуралисты и те сильно расходятся на этот счет. Некоторые утверждают, что сорокопут поступает таким образом с пауками и разными насекомыми с целью приманить к месту, где сам находится, мелких птичек, которыми он питается. Но это мнение опровергается тем, что он уничтожает преимущественно не насекомоядных птиц, и кроме того, сам большой охотник до кузнечиков и уничтожает их в громадном количестве. Наиболее правдоподобным объяснением этой странной на первый взгляд привычки является то, что сорокопут натыкает свои жертвы на иглы, чтобы уберечь их от земляных муравьев, крыс, мышей, енотов, лисиц и других хищников, как хорошая кухарка подвешивает мясо для того, чтобы кошка не утащила его. Таким образом колючки акации представляют собой кладовую сорокопута, в которой он сохраняет свои запасы, как вороны, сороки и сойки устраивают свои склады в трещинах стен или дуплах деревьев. То обстоятельство, что хищник иногда не возвращается к своим кладовым, не опровергает данной точки зрения, ведь лисицы и собаки часто поступают так же.

Под впечатлением только что увиденного путешественники вернулись в лагерь и тотчас же собрались в дальнейший путь.

Глава XXII

СОКОЛ-РЫБОЛОВ

Несколько дней спустя новое происшествие, свидетелями которого были наши путешественники, познакомило их с нравами и обычаями другой весьма интересной птицы, водяного или морского орла, более известного в Америке под именем сокола-рыболова.

Водяной орел принадлежит к семейству соколиных, он один из самых крупных представителей его, достигает двух футов от клюва до хвоста, при размахе крыльев в шесть футов. Сверху он темно-коричневый, как почти все соколы, нижняя же его часть пепельно-белая. Лапы и клюв синие, а глаза желто-оранжевые. Они водятся во всех частях Соединенных Штатов, где есть вода и рыба, которой он питается, но встречаются чаще по морским берегам, чем внутри страны, хотя обитают и в центральных частях материка, когда озера освобождаются от льда. Его редко можно видеть у тинистых рек, так как там мало возможности проследить в воде добычу. Он принадлежит к числу перелетных птиц и осенью улетает на юг, особенно любит берег Мексиканского залива. Весной морские орлы поднимаются на север и появляются на Атлантическом побережье, принося с собой радостную для рыбаков весть о скором появлении у их берегов громадных стай сельдей, бешенок и других рыб. Рыбаки считают их своими собратьями по ремеслу и никогда не убивают. В этом случае совершенно неприменимо общее мнение, что два соперника никогда не могут ужиться вместе. Фермер, приняв его за краснохвостого ястреба, на которого тот издалека несколько похож, иногда прицеливается в него, но, поняв свою ошибку, тотчас же опускает ружье и позволяет соколу беспрепятственно удалиться. Это странное поведение объясняется тем, что сокол-рыболов не только не трогает ни одной утки или курицы, но еще прогоняет от того места, где он устроит свое гнездо, всех ястребов, коршунов и сарычей, которые в ином случае опустошают птичьи дворы. С такими покровителями, понятно, рыбный орел - одна из самых распространенных птиц Америки и может спокойно высиживать свои яйца как "под дверью" фермера, так и около дома рыбака. В то время как самка сидит на яйцах, самец приносит ей пищу. Поэтому морской орел не является редкой птицей; наоборот, морские орлы встречаются гораздо чаще прочих разновидностей соколов, и гнезд их можно насчитать от двадцати до тридцати в одной и той же небольшой роще; а на каком-нибудь маленьком острове их можно увидеть до трехсот штук. Эти птицы строят свои гнезда преимущественно на деревьях, но не всегда на вершинах, а часто на развилках, футах в двадцати от земли. Гнезда их строятся из больших веток, соломы, сорных трав, сырого дерна, затем густо устилаются сухой морской травой. Все гнездо так велико, что заняло бы целую телегу, и настолько тяжело, что составило бы значительный груз для обыкновенной лошади. Гнезда видны на далекое расстояние, тем более, что дерево, на котором они находятся, обычно мертвое и лишено листьев. Некоторые исследователи говорят, что эти птицы нарочно выбирают для гнезда засохшее или умирающее дерево. Вернее, что это следствие, а не причина, и что дерево погибает отчасти из-за нагроможденной на него тяжести, отчасти от морской травы, рыбьего жира, экскрементов самих птиц и мертвой рыбы, гниющих вокруг корней: морской орел, уронив свою добычу, что часто случается с ним, никогда не поднимает ее, а предпочитает отправиться на новую охоту. Мальчишкам очень легко находить гнезда морских орлов, но если они захотели бы унести три или четыре яйца, которые обыкновенно находятся в нем (эти яйца величиною с утиные и покрыты коричневыми пятнами), то это оказалось бы несравненно труднее, и, по всей вероятности, маленькие воришки принуждены были бы отступить с выцарапанными глазами и окровавленными лицами; поэтому даже мальчики редко беспокоят гнезда морских орлов. Очень распространен следующий анекдот, за достоверность которого мы, однако, не ручаемся. Рассказывают, что какой-то негр отправился однажды за орлиными яйцами. Достигнув гнезда, он был атакован обоими хозяевами его, причем один из них, бросившись на голову негра, так увяз своими когтями в густой шапке его волос, которые, по народному поверью, растут обоими концами, что только тогда мог отцепиться, когда негр слез с дерева. Бесспорно, что орлы защищают свои яйца и птенцов с изумительной храбростью и яростью, и мы знаем не один пример, когда они тяжело ранили людей, пытавшихся разорить их гнезда.

Как уже известно, морской орел питается исключительно рыбой. Никогда не наблюдалось, чтобы орлы ели птиц или четвероногих, даже в тех случаях, когда случайно оказываются лишенными своей привычной пищи, что бывает, когда озера и реки, которые они рассчитывали найти уже свободными ото льда, запоздают со своим вскрытием. Другие птицы пользуются нередко великодушием морского орла и, не тревожимые им, устраивают гнезда между жердями его жилищ. Особенность в строении лап и пальцев морского орла указывает на его пищу и на способ ее добывания. Его лапы непропорционально длинны и сильны и почти до самых колен лишены перьев. Пальцы тоже очень длинные, а подошвы покрыты толстой, твердой чешуей, напоминающей зазубрины терки, что помогает птице крепко удерживать в лапах свою скользкую добычу. Когти тоже велики и загнуты полукругом, а самые кончики их остры, как иглы.

Итак, в одно из воскресений мальчики вышли на берег и разбили лагерь, чтобы провести на этом же месте и следующий день. Они причалили к мысу, врезавшемуся в реку, откуда могли видеть большую часть реки. Недалеко от них между двумя ветками большого тополя виднелось гнездо морского орла. Дерево, по обыкновению, было сухое, и головы маленьких орлят ясно виднелись на краю гнезда. Они имели вид совершенно оперившихся и взрослых птиц, но одна из особенностей морских орлов состоит в том, что молодые орлы остаются в гнезде и пользуются заботами своих родителей долгое время после того, как сами уже могли бы отыскивать себе пропитание. Уверяют даже, что старики наконец теряют терпение и ударами крыльев выгоняют своих детей из гнезда; но и после этого родители еще долгое время кормят их.

Люсьен передал это как народное поверье, но не ручался за его достоверность. Прошло немного времени, и они увидели полное его подтверждение.

По приезде путешественников на мыс старые птицы некоторое время спокойно оставались около гнезда, иногда спускаясь к тому месту, где находились мальчики, издавая при этом громкие крики и с шумом рассекая воздух ударами крыльев. Видя, что никто не думает причинять им вред, они наконец оставили эту демонстрацию силы и довольно долго спокойно сидели на краю гнезда. Потом сначала один, затем и другой орел вылетели и кругами начали подниматься в воздух, пока не достигли высоты ста футов над водою. Ничто по грандиозности не могло сравниться с их полетом. Они то скользили по воздуху, то останавливались неподвижно, то круто поворачивались и снова скользили в другом направлении. Все это они проделывали с полной непринужденностью, как будто вовсе не нуждаясь в помощи крыльев. Вот они снова остановились и точно всматриваются во что-то под водою. Быть может, это рыба, очень для них большая или ушедшая слишком глубоко.