Помоги проекту - поделись книгой:
И Станик так и не понял, погасил ли он обиду в душе машиниста.
Остался позади локомотивный круг, остался распахнутый огромный зев депо, остались там практиканты — первогодки, мечтающие о первом рейсе и, пожалуй, побаивающиеся первого рейса. И уже несся сдвоенный локомотив на товарную станцию. Мелькали по сторонам многочисленные неподвижные вагончики, стрелки, семафоры. Потом проплыли длинные, хорошо обтекаемые ветром, хвойного цвета вагоны с белыми, будто фарфоровыми, вывесками: «Москва — Варшава».
И Станик бросил быстрый взгляд на Кулижонка, желая обратить внимание машиниста на эти международные вагоны. И показалось ему в этот момент лицо машиниста гордым.
Тут же он разглядел в руках Кулижонка выпуклые карманные часы, отличил то ловкое движение фокусника, которым машинист отправил в нагрудный карман серебристые, похожие на большой слиток часы. И охотно поинтересовался, в самом ли деле карманные часы более надежны для машиниста.
— Говорят, магнитные поля ничуть не влияют на такие часы? — спросил Станик, хотя и сам давно об этом знал.
— Нисколько не влияют, — серьезно ответил Кулижонок. — Ты себе купи с получки, Станик. — И пристально посмотрел при этом, как будто более всего желая знать, согласен ли он, Станик, приобрести самые верные, самые надежные для машиниста часы.
Под этим пытливым взглядом Станик, пожалуй, озяб даже. Потому что сейчас машинист словно бы сразу мог разгадать его план жизни, пока еще никому не ведомый, тайный: два года помом на железной дороге, а потом в институт, в институт…
«А что? — спохватился Станик, будто уже разоблаченный в своем секрете. — В училище все шло легко, и на железной дороге мне нечего задерживаться, потому что в институте прекрасно пойдет учеба. То есть, может, я и задержусь на железной дороге, но уже после железнодорожного института вернусь. Ведь вот мечтает кто-то о рейсах из одной страны в другую. И у меня мечта!»
Он бы хотел даже поделиться с машинистом этим тайным, сокровенным, чтобы понравилась машинисту его доверчивость и чтобы позабыл машинист о дерзких и неразумных его словах. Но ведь тепловоз уже катил на товарную станцию, уже не до разговоров в этой теплой кабине!
Тогда, в апреле, пахнущем талой, мокрой землей и хрустким зимним ледком, он, Станик, однажды первым заметил большие потеки масла на реле давления и понял, что нарушена герметичность давления масла. Помнится, тогда машинист стал запускать тепловоз, а контакта нет. «Нет контакта в цепи блокировочного магнита!» — вот такие слова, знакомые по трудным учебникам, тотчас пришли ему в голову. И он, Станик, обнаружив потеки масла, нашел неплотно закрученной гайку маслоподводящего штуцера и все исправил сам.
А теперь все приборы нисколько не шалили, тепловоз мчался разыскивать свой тяжелый состав, и нет надежды еще раз убедить человека с замкнутым лицом в том, что не напрасно занял он место рядом с машинистом.
Как только стали приближаться к товарной станции, как только тепловоз перешел на другой путь и остановился, Станик и Борис Куприянович пробрались по узенькому проходу в другую секцию тепловоза, где кабина была такою же знакомой: та же приборная доска и тот же маленький семафор, который в пути повторяет все сигналы больших семафоров на линии.
Станик спустился вниз, на станционную землю, а Борис Куприянович на самом тихом ходу приблизил локомотив к товарному составу. Щелкнула автосцепка, вздрогнул состав. И тогда Станик опять проверил, надежно ли сработала автосцепка, и соединил рукава, чтобы по ним, по этим рукавам, сжатый воздух мог от локомотива поступать в тормозную систему всего поезда.
Пока тепловоз сцеплялся с найденным составом, Станику некогда было думать. А едва тронулся поезд в путь, Станик, вновь почувствовав сладкую, приятную тревожность, решил, что так, наверное, уже будет с ним все лето, прежде чем после какого-нибудь сотого рейса оценят на выпускных экзаменах, настоящий ли он путеец.
Брест, его вокзал со шпилем, его офицеры-пограничники на перроне, его паутина рельсов, его пакгаузы, его международные поезда, его примыкающие к станции улицы с пирамидальными тополями — все вдруг оказалось позади. И та героическая цитадель, та Брестская крепость, на плацу которой каждый из брестских мальчишек не раз стоял и, словно бы вновь и вновь обороняя цитадель, становился добровольным защитником прославленной цитадели, — та крепость осталась тоже позади. Но помнились, помнились те вечные уроки мужества на плацу крепости!
Тепловоз выбрал стальную колею и устремился меж малахитовых, июньских еще, полей, меж березовых рощ, меж похожих на осколки большого стекла озер.
— Зеленый! — радостно объявил Станик.
— Зеленый! — сразу же подхватил Кулижонок и поглядел на скоростемер, отмечая, как наращивает поезд скорость.
Знал Станик, что скоростемер не только показывает, какова скорость поезда сейчас, но и одновременно записывает на специальной ленте, с какой скоростью шел поезд. Уже потом, если приходится разбираться в ошибках машиниста, эта лента будет свидетельствовать, превышал или не превышал машинист скорость поезда.
Но должно все быть без ошибок! Вот листы со схемой движения перед ним, перед Стаником, вот ясно указано, что можно набирать сто километров в час и так очень долго мчаться, очень долго.
— Зеленый! — бодро воскликнул Станик. — Скорость сто километров.
Машинист повторил эти слова и, едва по правую сторону показалось маленькое серое зданьице маленькой станции, высунулся, опустив раму окна, наружу, давая понять дежурному по станции, что они со Стаником не дремлют.
«А теперь я!» — подсказал себе Станик, когда такое же кирпичное здание оказалось вскоре слева от тепловозами тоже выглянул в окошко и кивнул дежурному.
Пропал из виду полустанок, зеленый огонь поманил в быстро набегающую даль, и вот уже помчался навстречу, как будто прямо в лоб и все же мимо, по соседнему пути, пассажирский поезд с мелькнувшей сплошной линией белых занавесок.
Как только пронесся стремительный встречный поезд, Кулижонок некоторое мгновение смотрел из своей кабины вслед унесшемуся поезду, а Станик, сняв трубку рации, нажал кнопку и произнес:
— Пассажирский нечетный! К вам нет замечаний. У вас сигнальные огни горят. Удачного пути!
И в ответ из динамика тотчас послышалось:
— У вас без замечаний тоже. Сигналы горят. Счастливого пути!
И хотя не новой была для Станика подобная перекличка, а все-таки необычайно приятно сознавать, что машинисты помогают друг другу, машинисты разных поездов следят друг за другом. Какая, казалось бы, могла быть помощь от машиниста пронесшегося поезда? Ведь следят за приборами каждый в своей кабине, ведь корректируют путь поезда по селектору, ведь дежурные на полустанках и поездные сторожа сигналят флажками. А все же бывает и так, что лишь машинист машинисту может помочь. Допустим, окажется прижатой к колесу тормозная колодка, хотя и опущены автотормоза; роем летят от трения искры, изнашиваются при этом и колесо и колодка — и все это может заметить машинист встречного состава и предупредить в самую первую минуту.
— Желтый, Борис Куприянович, желтый! — излишне громко предупредил Станик.
— Желтый! — спокойно ответил машинист, который, конечно же, заметил огонь семафора и на линии, и у себя в кабине, на приборной доске, но все-таки вслух повторил, какой огонь впереди.
А желтый — это предупреждение, что на соседнем участке путь занят и что ехать надо медленнее.
Тут же, едва проехали желтый семафор, в кабине раздался резкий свисток, и Борис Куприянович нажал на «рукоятку бдительности», Следят, следят за ходом поезда автоматы, вот и свисток предупреждает машиниста, и если бы Борис Куприянович в течение семи секунд после свистка не нажал на «рукоятку бдительности», то все равно сработал бы автостоп, даже пускай и не грозила бы опасность поезду.
Узенькие вдали рельсы, чудилось, врезаются вдруг треугольником в еловый лесок. Но когда поезд приближался к этому леску и будил громыханием окрестности, оказывалось, что не так уж близко от железнодорожного полотна растут приземистые, пышные, седоватые от младых хвойных лапок елки. Да еще отделяли этот лесок от полотна цветные ручьи одуванчиков, фиолетовой черноголовки, багряного сабельника.
И вдруг выходила из ельника ярко одетая и тоже похожая на большой одуванчик девочка, прикладывала в ужасе ладони к ушам. А затем, должно быть, махала напутственно рукой, но перед нею уже проносились товарные скучные, однообразные вагоны.
А потом и другие девочки, то со снопом длинностебельных цветов, то с чешуйчатым лукошком первой земляники, появлялись из чащи, из рощи, из кустов. Наверное, они тоже глядели вслед громыхающему составу, еще не зная о том, что через каких-нибудь десять лет и сами станут хозяйками железных дорог и уже с желтыми флажками провожать будут такие же стремительные поезда.
Станик все подмечал из кабины: и какую-нибудь каменную будку сургучового цвета, и какой-нибудь вагончик, навечно превратившийся в жилье, и ремонтников в оранжевых жилетах, и виадук, по которому одиноко пробирался дядька с какой-то длинной серебристой трубочкой на плече, напоминающей спортивный шест, и, высоко в небе, параллельный железной дороге след реактивного самолета. И если все, что схватывал он взглядом по пути, тут же уносилось прочь, то белая колея, оставленная реактивным самолетом, очень долго красовалась на синем небосводе.
Из сетчатого, в оспинах, динамика то и дело слышались голоса по селектору, то мужской голос, то женский. И хорошо было сознавать, что вот мы с Кулижонком в пути, а за нами следят на всех полустанках, бег нашего локомотива подчинен строгому графику, и потому мы всегда словно бы на виду, на виду.
Наверное, должна была дорога развеселить Кулижонка, заставить его позабыть о тех напрасных словах, сказанных им, Стаником, и показавшихся Кулижонку вызывающими. И Станик, то отправляясь в обе секции локомотива, в машинное отделение, то возвращаясь в кабину, успевал цепко взглянуть на машиниста, желая удостовериться, повеселел ли тот. Да разве отгадаешь по замкнутому лицу машиниста? И что за обида — какие-то необдуманные слова какого-то пома?
Но, значит, по-особенному относился Кулижонок к своей работе, щепетильно оберегал честь своей профессии, коль так прочно обиделся на того, кто, должно быть, еще не совсем оценил высокое предназначение машиниста.
И Станик не знал, как ему теперь загладить свою вину.
«Да ведь рейс впереди!» — сказал он себе с таким воодушевлением, с каким говорят: еще вся жизнь впереди. И это значило, что машинист мог убедиться еще, какой надежный пом рядом с ним.
Ехали, как всегда от Бреста, на восток. И Борис Куприянович то выуживал из нагрудного кармана крупные часы на кожаном кофейном ремешке с петлею, то вновь посылал этот слиток в карман. А Станик каждый раз хотел внимательнее присмотреться к часам, имевшим, как ему казалось, свою историю. Кажется, Борис Куприянович из семьи путейцев, и отец его тоже водил поезда, и часы эти наверняка наследственные. Но не успевал Станик как следует разглядеть часы, отметить их потертость, их царапинки, их тусклое, быть может, стекло, как часы ускользали в нагрудный карман — и уже на целый час, пожалуй.
Да, чуть ли не ежечасно выуживал машинист толстенный слиток, А поезд все мчался. Оставались позади перегоны, будки стрелочников, деревни, как бы плавающие среди яблоневых рощ, серые скворечни, телевизионные антенны, гнездовья аистов, дымы из фабричных, похожих на сигары труб. И Станик сверялся по часам на приборной доске: через каждые пятьдесят километров машинист подхватывал за петельку кожаный ремешок — и тогда опять взблескивал слиток.
И все мчался, мчался состав. Лишь на полустанке замер на некоторое время, пропуская пассажирский поезд, на полном ходу промчавшийся и резанувший глаза белизной слившихся в единую линию оконных занавесок. А затем по селектору услышали Станик и машинист распоряжение: снова в путь!
И едва устремился вперед тяжеловесный товарняк, Борис Куприянович опять потянулся рукою туда, где возле сердца стучали его верные часы.
Должно быть, еще раз-другой на пути до Барановичей мелькнули бы в руке машиниста ценные часы, если бы рейс закончился удачно. А так уж пришлось Борису Куприяновичу то и дело совать руку в нагрудный карман, держать мгновение слиток на ладони и со вздохом отправлять его в темный кармашек. Потому что случилась непредвиденная задержка в пути.
Да разве сам он, Станик, ожидал, что случится такое в пути? Пускай незнакомая ранее тревожность не покидала его с самого утра, но разве мог он предчувствовать неладное?
Он, щурясь и глядя на бежавшую по откосам, по канавкам, по рытвинам черную тень тепловоза, по плечи высунулся из окошка и уже смотрел вперед, где за крутым поворотом открывалась будка у переезда и где переездный сторож держал в поднятой кверху руке желтый флажок.
Человек с желтым флажком в руке вот-вот должен был остаться там, у своего жилья, у своего шлагбаума. Как вдруг заметил Станик, что он вкруговую стал махать флажком. А это сигнал: остановиться, дальше опасность, остановить, остановить поезд!
Тут же, невольно глянув назад, на изгибающийся состав, Станик увидел дым из буксы и даже рыжий огонь, как показалось ему.
«Букса перегрелась!» — тотчас подумал он и закричал, пугая машиниста:
— Кран! Стоп-кран, Кулижонок!
И в этот же миг большая рука машиниста легла на кран экстренного торможения, отчего из крана с резким звуком, обдавая руку машиниста масляными брызгами, вырвалась шальная струя воздуха.
Станик ощутил, как его вдруг прижало к металлу.
— Букса, Борис Куприянович! — кричал Станик, оглушенный скрежетом колес, близким визгом крана.
И даже померещилось ему в этой кабине, ставшей вонючей от вырвавшейся из крана вместе с воздухом, с пылью масляной бешеной струи, что его, Станика, не то ушибло, не то контузило.
Но тут же Станик пришел в себя, прочитал в глазах машиниста приказ осмотреть колеса, буксу и мигом вернуться в кабину. И вылетел на землю.
Сторож тоже бежал вдоль состава и все махал, махал флажком. А Станик уже, щурясь от дыма из буксы, близко смотрел на разогревшуюся, накаленную, красную шейку оси.
«Вот! — с осуждением сказал он себе. — Хотел, чтобы необычное что-нибудь в рейсе, испытание какое-нибудь… И накликал!»
Борис Куприянович тоже тяжело дышал за его спиной.
— Смазки не хватило! — обронил Борис Куприянович, едва они вдвоем приоткрыли буксу и рассмотрели ее как следует.
А Станик сразу понял, что ему надо делать. Метнулся к кабине тепловоза, вновь слетел на землю, уже с банкой смазки в руках, и стал с маху бросать смазку в буксу.
Борис же Куприянович побежал в самый конец состава ограждать башмаками поезд. Он так и распорядился:
— Состав оградить! — И тотчас сам устремился в конец состава ограждать поезд специальными металлическими колодками, устанавливаемыми на рельсы, под колеса поезда, и называемыми башмаками.
А переездный сторож, худенький человек в обширных темно-синих галифе и сапогах с плешинами, с ржавыми от времени пятнами, подался было следом за Борисом Куприяновичем, а затем повернул на свой пост у шлагбаума, где остановились вровень машина-молоковоз и телега с огромными цинковыми бидонами.
Шейка оси уже не так пламенела, но горьким дымом все еще пахло, и Станик бросал да бросал смазку. Изредка он посматривал туда, в конец остановившегося состава, откуда бежал к нему Борис Куприянович, и мысленно твердил себе: еще минута задержки в пути, еще минута, и еще… Да неужели все так и складывается с самого утра, что волнению уже не будет предела весь день, весь рейс?
Только мелькнул Борис Куприянович — и тут же вскочил в кабину тепловоза. Станик представил, как машинист, стараясь усмирить тяжелое дыхание, докладывает по селектору о беде и ждет мгновенных распоряжений.
Теперь опасность позади, поскольку нет уже из буксы дымка, поскольку вовремя спохватились. Вовремя он, Станик, увидал этот черный дым и как сторож машет, машет вкруговую… А то ведь и крушение могло произойти! Буксу смазали, состав оградили — и не пора ли снова в путь?
Так, стараясь быть в своих же глазах решительным и находчивым человеком, он успокаивал себя, напоминал, что скоро Барановичи, скоро станция назначения, и надо не медлить более, хотя и понимал, какие волнения выпали теперь не только им с Борисом Куприяновичем, а всем на линии, всем, кто в этот момент издалека следит за поездом, остановившимся вдруг. Определенно день словно бы и начался с предчувствия тревоги!
Вновь побежал вдоль состава, хрустя по зернистому песку насыпи, Борис Куприянович. Станик, поняв, что Борис Куприянович на этот раз помчался снимать ограждение, бросился к кабине тепловоза. А перед этим еще раз приблизил лицо к буксе, теплой и пахнущей смазкой.
А там, в кабине, он посмотрел придирчиво на приборную доску. А затем высунулся по грудь, словно готовясь подхватить за руку бегущего с башмаками на весу Бориса Куприяновича.
Ну, беда миновала, волнение прочь, и снова в путь!
Но все же не ушло волнение, ведь начался день с предчувствия тревоги, и нечего было и мечтать о спокойном рейсе. Так казалось теперь.
И Станик, уловив не только досаду, а еще вроде и озабоченность на лице машиниста, почувствовал, как вступила в сердце настоящая тревога, и пусто взглянул вперед, на ведущие в бесконечность рельсы.
— Ты, наверное, думал: кинул смазку в буксу — и порядок? И дальше на всех парах? — недружелюбно спросил у него машинист.
И тогда Станик, заморгав глазами от обиды и сам не ожидая от себя такой раздражительности, крикнул высоким голосом:
— Да вы что, Кулижонок? Да разве я не предотвратил? Разве я не заметил? — И кивнул туда, в ту сторону, откуда, казалось, еще несло гарью, и показал машинисту испачканные, жирные ладони.
— Еще бы не заметить! — пригрозил Борис Куприянович и вроде поколебался, становиться ли ему опять старшим другом, старшим братом или быть неприятным, колючим, хмурым человеком. — Еще бы, Станик! А только я хочу тебе сказать: смазку кинул — а на всех парах все равно не поедешь.
— Теперь до пункта техосмотра? — с упавшим сердцем спросил он. — Теперь пешком, со скоростью пятнадцать километров?
— Со скоростью пятнадцать километров, — согласился машинист.
— Да ведь букса в порядке!
— Не знаю, Станик. На пункте техосмотра выяснят.
— И потом, Борис Куприянович, мы и без того столько времени потеряли! И что же наш график? Не уложимся, выходит? Не придем вовремя в Барановичи?
Озабоченный голос по селектору уже торопил их в медленный, тихий путь. Тепловоз снялся с места, как бы передавая судорогу от платформы к платформе, и неспешно, торжественно поплыл меж цветов, жита, сорняков, трав.
— Да тут недалеко, Станик. Недалеко тут пункт. А там, может, наверстаем еще. Если дадут зеленый — разгонимся, Станик, до самых Барановичей! — азартно пообещал Борис Куприянович.
«Он прав! Если дадут зеленый…» — обнадежил самого себя Станик, прощая машинисту его неожиданную грубость, понимая раздосадованного человека и сочувствуя ему.
И уже лишь этим и жил он: только бы дали возможность идти до Барановичей на максимальной скорости, без остановок, без промедлений. Ведь была уже остановка, были потерянные минуты, и только бы дали возможность мчаться со свистом!
А пока — тихий, осторожный ход, такой тихий, что грузовая, крытая брезентом машина, мчавшаяся в стороне по асфальтированному шоссе, параллельному железной дороге, легко обогнала поезд. И другие машины, стремившиеся на восток, тоже показывали поезду задний борт.
Вот теперь, когда поезд робко продвигался, Станик боялся убить в себе надежду на успешное завершение рейса. Мало ли что затеят там, на пункте технического осмотра! И вдруг подозрительными покажутся осмотрщикам вагонов другие буксы? Все, что слушал он на занятиях в тепловозной мастерской, все, что он так уверенно, четко твердил потом экзаменаторам, вдруг припоминалось теперь, припоминалось почему-то в основном в самых мрачных тонах, поскольку будущего помощника машиниста преподаватели каждый день предостерегали, внушали ему повышенную бдительность на службе, предостерегали, предостерегали… И недаром!
«Только бы дали зеленый!» — мысленно просил Станик, уже различая впереди продолговатое строение пункта технического осмотра.
— Принимайте на боковой путь! — потребовал по селектору Станик. — Букса неисправна. На боковой путь, повторяю!
«Только бы дали зеленый!» — все просил безмолвно он, Станик, и потом, когда остановились и когда маневровый локомотив отцепил платформу с неисправной буксой и покатил с этой единственной платформой.
И боязно было подумать, что вдруг еще какую-нибудь неполадку заподозрят осмотрщики вагонов и поезд так и останется надолго здесь, на боковом пути!
Казалось, ни жив ни мертв сидел он в кабине тепловоза, ожидая самого невеселого исхода. Как вдруг распоряжение по селектору полным ходом следовать до станции назначения. И он, счастливый, преданно посмотрел на Бориса Куприяновича.
А тот заговорил порывисто:
— А у меня в Барановичах дружок. Сапейко. Тоже путеец. Познакомлю, Станик! Душа этот Сапейко. Но несчастливый. Несчастливый он, Станик!
— Отчего же несчастливый? — радуясь перемене в машинисте, его улыбке радуясь, его приветливости, спросил Станик.
— Водил поезда, составы тяжеловесные, первоклассный был машинист, а потом что-то со зрением. Что-то со зрением, Станик. Очки, контора, хоть и при железной дороге, но контора, контора, Станик, а не эта шикарная кабина, не эти рельсы! — И Борис Куприянович энергично выбросил большую руку вперед, как будто повелевая локомотиву мчаться еще стремительнее.
«Вон что! — подхватил, соглашаясь с ним, Станик. — Если человек любил рельсы, бег локомотива… А теперь очки, контора. Конечно же, несчастливая судьба! Чего там говорить, несчастливая…»
Поделиться книгой: