Человек в поисках смысла

То есть этот человек так и не знал, существует ли физически человек, которого он так любит, и тем не менее это так мало влияло на его чувства к матери, что он совершенно случайно столкнулся с вопросом: «Жива ли она?» Причем это не явилось для него камнем преткновения. Любовь так мало направлена на тело любимого, что она легко может пережить его смерть, может существовать в сердце того, кто любит, до тех пор, пока не умрет он сам. Тому, кто по-настоящему любит, смерть любимого существа всегда кажется непостижимой, так же как «непостижима» для него и его собственная смерть. Ведь хорошо известно, что никто не может полностью осознать факт своей собственной смерти, что это в корне так же непостижимо, как и тот факт, что нас не было до рождения. Всякий, кто на самом деле верит или утверждает, что он может постичь смерть человека, обманывает сам себя. Потому что то, во что он хотел нас заставить поверить, непостижимо, а именно: что человеческое существо устраняется из мира просто потому, что его организм, который является его средством передвижения, стал трупом. Когда исчезает физическая внешность, неверно говорить, что личность сама больше уже не существует. Самое большее, что мы можем сказать, — это то, что она (личность) уже больше не проявляется, потому что проявление требует физических форм выражения (речь и т. д.). Таким образом, мы еще раз видим, почему и в каком смысле истинная любовь не зависит от физического присутствия человека. Все это не означает, конечно, что любовь не имеет желания «воплотить» себя. Но она в такой степени независима от тела, что не нуждается в этом теле. Даже в любви между людьми разного пола тело, то есть сексуальный элемент, не является первичным; оно только средство самовыражения. Любовь как таковая может существовать без него. Там, где сексуальность возможна, любовь будет желать и стремиться к ней; но там, где требуется отказ от нее, любовь не охладеет и не умрет.

Тело человека выражает его характер, а его характер выражает человека как духовное существо. Дух стремится к выражению и требует выражения в теле и в психике. Таким образом, телесное проявление любимого человека становится символом для того, кто любит, простым символом чего-то, что проявляется во внешнем виде, но не полностью содержится в нем. Настоящая любовь сама по себе и для себя не нуждается в теле ни для возбуждения, ни для свершения, хотя она использует тело и для того, и для другого. Возбуждение в человеке со здоровыми инстинктами стимулируется телом партнера, хотя его любовь не направлена на него. В то время как «мелкий» человек видит только внешний облик партнера и не может постичь его глубины, «более глубокий» человек рассматривает саму поверхность как проявление глубин, не как основополагающее или решающее проявление, но как значимое. В этом смысле любовь «использует» тело для возбуждения. Мы уже говорили, что любовь «использует» также тело и для исполнения. Потому что физически зрелые любовники в итоге неминуемо придут к физической связи. Но для того, кто любит по-настоящему, физическая, сексуальная связь остается формой выражения духовной связи, которой на самом деле является его любовь; и как форма выражения именно любовь, духовный акт, придает ей человеческое достоинство. Поэтому мы можем сказать, что как тело для того, кто любит, является выражением духовной сути партнера, так и сексуальный акт является для него выражением духовного единения.

Физическая внешность человека тогда имеет мало общего с тем, за что его любят. Его действительные физические черты и черты характера приобретают свое эротическое (чувственное) значение благодаря самой любви; именно любовь и делает эти характерные черты «привлекательными». По этой причине мы должны сдержанно и критически относиться к использованию косметики. Потому что даже недостатки являются существенной частью личности. Внешние черты воздействуют на того, кто любит, не сами по себе, а как часть любимого человека. Пациентка, например, рассматривала вопрос о пластической операции по исправлению некрасивой груди, надеясь тем самым гарантировать любовь мужа. Она посоветовалась со своим врачом. Доктор высказался против операции; он заметил, что, поскольку муж любит ее, он любит ее тело таким, какое оно есть. Вечернее платье, отметил врач, воздействует на мужчину не «само по себе»; он считает его красивым только тогда, когда оно на женщине, которую он любит. И наконец, женщина спросила мнение мужа. И он заметил, что результат операции вызовет у него беспокойство, он невольно будет думать: «Так или иначе, а это уже не совсем моя жена».

Психологически, конечно, можно понять, что непривлекательный человек будет мучительно и искусственно добиваться того, что приходит так легко к привлекательному человеку. Некрасивый человек будет переоценивать любовную жизнь — и чем меньше радости он имеет в своей собственной жизни, тем больше он преувеличивает ее значение. В действительности любовь — это только один из возможных способов наполнить жизнь смыслом, и даже не лучший способ. Наше существование пришло бы к печальному концу и наша жизнь была бы поистине бедна, если бы ее смысл зависел только от того, испытали мы или нет счастье в любви. Жизнь бесконечно богата возможностями реализовать ценности. Нам нужно только помнить о важности реализации созидательных ценностей. Но человек, который не любит и которого не любят, может организовать свою жизнь так, что она будет полна высоким смыслом. Единственный вопрос здесь заключается в том, действительно ли отсутствие любви — это судьба, а не невротически обусловленное явление, в котором человек должен винить только себя. Мы уже рассмотрели те случаи, когда необходимо отказаться от актуализации созидательных ценностей и вместо этого реализовать ценности отношений. Мы уже подчеркивали, что этот отказ не должен быть произвольным или опрометчивым. То же самое можно сказать и об отказе от «ценностей переживания» любви.

Опасность преждевременно примириться с судьбой в целом велика. Потому что люди склонны забывать, как относительно неважна внешняя привлекательность, насколько важнее для любовной жизни личность человека. Мы все знаем яркие (и утешительные) примеры непривлекательных или нерасполагающих к себе людей, которые благодаря своему очарованию и характеру имели успех в любви. Мы можем вспомнить наш случай с калекой, который при самых неблагоприятных обстоятельствах имел необыкновенный успех не только в плане интеллектуальном, но и в эротическом. То, что человек внешне непривлекателен, еще не является достаточной причиной для того, чтобы его отвергли. Любая покорность судьбе имеет плохой побочный эффект — чувство обиды (злобы). Ибо невротический человек, которому не удается реализовать себя в какой-то конкретной сфере ценностей, кончает тем, что либо переоценивает, либо недооценивает этот конкретный аспект жизни. Невротическое напряжение после «счастья» в любви приводит, как раз из-за этого напряжения, к «несчастью». Человек, который «зациклился» на эротическом «круге», силой пытается распахнуть ту «дверь к счастью», о которой мы вместе с Кьеркегором замечали, что она «открывается наружу» и не поддается насильственному штурму. Но человек, который «зациклился» на любовной жизни в отрицательном смысле, который девальвирует ее, чтобы улучшить свое самочувствие, изменив отношение к тому, чего он не достиг и считает недостижимым, также преграждает себе путь к эротическому счастью. Внутреннее чувство обиды в сочетании с покорностью судьбе приводит к такому же результату, как протест и бунт против судьбы. Обе реакции лишают человека возможности испробовать свой собственный шанс. Вместе с тем в легком, никого не обижающем поведении человека, который искренне, но не безвозвратно отказался от попыток найти счастье в любви, неизбежно проявляется вся яркость его личности, и, таким образом, для него не исключается возможность еще добиться успеха в любви. В древнем афоризме: «Воздерживаясь, мы приобретаем» — большая доля истины.

Упор на внешность приводит к общей переоценке ценности «красоты» в эротической жизни. В то же самое время человек как таковой обесценивается. Есть что-то оскорбительное в том, когда женщину характеризуют как «красивую». Означает ли в конечном счете использование этого прилагательного, что мы умышленно воздерживаемся от использования каких-либо других прилагательных, от оценки ее ума, скажем? Высокая оценка в категории относительно низкой вызывает подозрение в молчаливом нежелании давать какую бы то ни было оценку в категории более высокой. К тому же упор на внешность предполагает недооценку не только того, о ком судят, но также и того, кто выносит суждение. Потому что, если я говорю о красоте женщины, это предполагает не только то, что мне нечего сказать приятного о ее личности, но и то, что меня не интересует ее личность, потому что я не ценю качества личности.

Любой флирт, типичные ухаживания прошлого и настоящего бессознательно игнорируют внутреннее содержание партнера. Неповторимость и своеобразие другого человека умышленно упускаются при контактах подобного толка. Люди, которые увлекаются такой поверхностной эротикой, убегают от обязательств настоящей любви, от любых истинных уз с партнером, потому что такие узы влекут за собой ответственность. Они прибегают к собирательному понятию, предпочитая «тип»; их партнер в каждом конкретном случае является более или менее случайным представителем этого типа. Они выбирают тип, а не какого-то конкретного человека. Их любовь направлена к типичной, обезличенной «внешности». Очень часто предпочитаемый женский тип — это тип хористки. Это легко можно понять, когда мы рассмотрим, каким тщательно обезличенным типом она является. Хористка является, так сказать, девушкой «массовой». Она является составляющей частью точного механизма — хорового строя, коллективной труппы. Как таковая она не может выйти из своих рамок. Средний современный мужчина выбирает этот тип женщины как свой эротический идеал, потому что она не может в силу своей безликости обременить его ответственностью. Этот тип распространен повсеместно. Так же как одна хористка в ревю может быть заменена любой другой, так и в жизни этот тип женщины легко заменим. Тип хористки — это безликая женщина, с которой мужчине не нужно устанавливать личные взаимоотношения, не надо брать на себя никаких обязательств; женщина, которую он может «иметь», а следовательно, нет необходимости ее любить. Она — собственность, без индивидуальных черт характера, без личной ценности. Любить можно только личность; безликость типа хористки любить нельзя. С ней не встает вопрос о верности; неверность следует из самой безликости. Неверность в таких эротических отношениях не только допустима, она необходима. Потому что там, где отсутствует счастье в любви, это отсутствие должно компенсироваться количеством сексуального удовольствия.

Этот вид эротики представляет собой уродливую форму любви. Использование такого выражения, как «я поимел эту женщину», полностью раскрывает сущность такой эротики. То, что ты «имеешь», ты можешь обменять. Если мужчина «овладел» женщиной, он может легко обменять ее, может даже «купить» себе другую. Это взаимное отношение «владения» находит свое выражение и в отношении со стороны женщины. Потому что такая поверхностная эротика, которая учитывает только внешний облик партнера, является в равной мере поверхностной и для женщины. Что представляет из себя человек как таковой, в счет не идет, а учитывается только, насколько он привлекателен как возможный сексуальный партнер. Таким образом, отношение женщины к мужчине соответствует его отношению к ней. Женщина сделает все возможное, чтобы с помощью косметики скрыть все личные качества, чтобы не беспокоить ими мужчину и чтобы дать мужчине то, что он ищет, — предпочитаемый им тип. Женщина — или скорее современная городская «кукла» — полностью поглощена своей внешностью. Она хочет, чтобы ее «брали», но она не хочет, чтобы ее брали всерьез, принимали за то, что она есть на самом деле: человеческая личность во всем своем своеобразии и неповторимости. Она хочет, чтобы ее принимали как представителя женского пола, и поэтому она в первую очередь заботится о своем теле, стараясь, чтобы оно как можно больше соответствовало модному типу. Она хочет быть безликой и представлять тот тип, который оказывается сейчас в моде, пользуется спросом на рынке эротического тщеславия. Как можно более раболепно она будет пытаться подражать этому модному типу, и, делая это, она обязательно должна изменять себе, своему «Я».

Она может, например, выбрать свой тип из мира кинозвезд. Она не имеет никакой потребности вообще утверждать себя как личность, которая является неповторимой и несравнимой во всех людях. Она даже не стремится создать новый тип самой женщины, не честолюбива настолько, чтобы самой устанавливать моду. Вместо того чтобы создать какой-то тип, она с радостью представляет какой-нибудь уже существующий тип. С радостью, по своей собственной воле она представляет себя мужчине как тип, который он предпочитает. Исходя из таких предпосылок, следуя таким курсом, она уходит все дальше и дальше от истинного, дающего удовлетворение эротического опыта. Потому что человек, который выбирает ее, совсем не хочет ее; в действительности он выбирает только ее тип. Подчиняясь желаниям мужчины, она охотно отдает ему то, что ему нужно, и то, что он хочет «иметь». И оба ведут себя легкомысленно. Вместо того чтобы искать друг друга и, таким образом, найти «Я» друг друга, найти неповторимость и своеобразие, которое одно только делает их достойными любви и ради чего стоит жить, они довольствуются фикцией. Потому что в своем созидательном труде каждый человек проявляет свою неповторимость и своеобразие, а в любви он вбирает в себя неповторимость и своеобразие своего партнера. Во взаимном отказе от любви, во взаимоотношениях, основанных на принципе «дать — взять», собственная личность каждого замыкается сама в себе. Импульс любви прорывается к тому слою существа, в котором каждый отдельный человек уже представляет больше не «тип», а самого себя, несравнимого, незаменимого и обладающего всем достоинством своей неповторимости. Это достоинство есть достоинство ангелов, в отношении которых схоластика утверждала, что они не представляют вид; скорее существует только один экземпляр каждого вида.

Если отношение истинной любви представляет собой направленность сути одного человека к другому, оно также является и единственной гарантией верности. Другими словами, самой любовью порождается уверенность в ее продолжительности. Но из нее исходит и нечто большее: ее «вечность». Любовь может быть пережита только как нечто непреходящее. Истинно любящий в момент любви, отдаваясь полностью этому моменту и объекту своей любви, не может представить себе, что его чувство когда-нибудь изменится. Это и понятно, когда мы учтем, что его чувства направлены на сущность любимого человека и на достоинство этого человека, подобно любому другому духовному акту — как, скажем, познание или признание ценностей. Как только я понял, что 2х2=4, я понял это раз и навсегда. «И все тут». И как только я искренне понял внутреннюю сущность другого человека, увидев этого человека в свете любви, тут уж ничего не поделаешь: я должен оставаться верным ее истине, должен оставаться верным этой любви, а эта любовь должна жить со мной. В тот момент, когда мы испытываем истинную любовь, мы испытываем ее как длящуюся вечно, подобно истине, которую мы признаем как «вечную истину». Точно так же, пока любовь длится в обычном времени, она испытывается как «вечная любовь».

И все же, как и во всех своих поисках истины, люди не застрахованы от ошибок. Так и в вопросах любви они могут обманываться. Например, человек может думать, что любовь заставила его видеть, тогда как на самом деле он, вероятнее всего, был просто ослеплен сильным увлечением. Но никто не может начать с предположения, что субъективная истина является, возможно, ошибкой, потому что она «всего лишь субъективна»! Она может оказаться ошибкой гораздо позднее. Аналогично этому невозможно, чтобы кто-то любил «пока», временно; невозможно спланировать временное состояние любви как таковое и установить для нее определенный срок. Единственное, что бывает, так это то, что человек может любить, рискуя, что объект его любви со временем окажется недостойным самой этой любви, так что любовь «умирает» сразу же, как только тот, кто любит, перестает воспринимать достоинства любимого.

Объект простого обладания может быть сменен. Но только настоящая любовь, и только она, приводит к моногамным отношениям, составляет основу верности.

Очевидным выводом из всего этого является то, что простое увлечение, являясь по своей природе более или менее быстро проходящим «эмоциональным состоянием», может с полным основанием рассматриваться как противопоказание к браку. Это никоим образом не означает, что настоящая любовь сама по себе является положительным показанием к созданию семьи. Брак — это нечто большее, чем проблема личных переживаний. Это — сложная структура, организация социальной жизни, узаконенная государством или, как это часто бывает, санкционируемая церковью. Таким образом, брак глубоко проникает в сферу общественных отношений, и должны быть удовлетворены определенные социальные условия, прежде чем брак будет скреплен. Кроме того, существуют биологические условия и обстоятельства, которые в данных случаях могут делать заключение брака нежелательным. Евгенические соображения вполне могут присутствовать при принятии решения о вступлении в брак. Эти факторы не могут сделать бесправной и бессмысленной любовь как таковую, но партнеры, вступающие в такой брак, должны рассматривать свой альянс только лишь как духовное партнерство, а не как то, что обычно сопутствует браку, то есть продолжение собственного рода.

Вместе с тем, если мотивы, сами по себе не имеющие отношения к любви, являются решающими при вступлении в брак, этот брак, самое большое, может иметь налет эротики — эротики, по нашему определению, направленной на «владение», на «обладание». В частности, там, где главную роль при принятии решения о вступлении в брак играют экономические мотивы, преобладает материалистическое желание «иметь». Благодаря таким мотивам и существуют такие учреждения, как всевозможные службы знакомств и бюро по устройству браков. Для устройства такого рода браков социальный аспект брака считается главным и единственным фактором. Деградация человеческих отношений, которую влечет за собой такой подход к браку, отрицательно сказывается на последующем поколении. Нам известен один молодой человек, который ушел из дома, чтобы сбежать от бесконечных ссор между родителями, которые всегда втягивали его в свои споры. С наивностью и искренностью молодости он планировал посвятить свою жизнь созданию какого-нибудь заведения, единственной целью которого было бы предотвращение браков между несовместимыми людьми вроде его родителей.

Настоящая любовь сама по себе является решающим фактором моногамной связи. Но есть и еще один фактор — фактор исключительности, по Освальду Шварцу. Любовь означает чувство внутреннего союза; моногамная связь в форме брака является внешней связью. Быть верным — значит поддерживать эту связь во всей ее определенности. Исключительность этой связи, однако, вызывает необходимость в том, чтобы человек образовал «правильную» связь; он не только должен быть готов связать себя, но он также должен знать, с кем он себя связывает. Становится чрезвычайно важным, чтобы он выбрал истинно подходящего партнера. Эротическая (чувственная) зрелость — в смысле внутренней готовности, достаточной для моногамной связи, — включает, таким образом, двойное требование: способность выбрать партнера и способность остаться верным этому избранному партнеру. Молодость — это время подготовки к сексуальной жизни, так же как и к жизни в целом. Молодость должна исследовать, искать и находить «правильного» партнера. Молодость должна также вовремя «научиться» быть верной. Эти два требования нередко противоречат друг другу. С одной стороны, для того чтобы развить способность выбирать партнера, молодой человек должен приобрести хоть в какой-нибудь степени эротическое видение и эротическую практику. С другой стороны, при развитии способности быть верным молодой человек должен научиться не поддаваться переменам в настроении, придерживаться одного партнера и сохранять имеющиеся отношения. В некоторых случаях он (местоимение «он» здесь относится и к мужскому, и к женскому полу) может оказаться в сомнении, бросить ли данную конкретную связь для того, чтобы испробовать как можно больше «других связей для выбора в конце концов единственно правильной», или же сохранять имеющуюся связь как можно дольше, с тем чтобы научиться супружеской верности как можно скорее. На практике лучшим советом молодому человеку, стоящему перед такой дилеммой, является предположение, что он неверно формулирует сам вопрос. Пусть он задаст себе вопрос: желает ли он «бросить» существующие значимые для него отношения из-за боязни быть связанным и пытаясь избежать ответственности; или же в противоположном случае ему следует спросить себя, не цепляется ли он слишком неистово за уже отживающую и умирающую связь из-за боязни оказаться вынужденным пробыть в одиночестве несколько недель или месяцев. Если он посмотрит на свои субъективные мотивы таким образом, он найдет, что совсем нетрудно принять объективное решение.

Шелер определяет любовь как духовное движение к наивысшей ценности любимого человека, как духовный акт, в котором постигается эта высочайшая ценность (он называет ее «спасанием» человека). Шпрангер делает аналогичное замечание о том, что любовь «охватывает» потенциальные ценностные возможности в любимом человеке. Фон Хаттингберг выражает это по-иному: любовь видит человека таким, каким его «предполагал» при создании бог. Любовь, можно сказать, раскрывает перед нами ценностный образ человека. Делая это, она (любовь) совершает метафизический акт, поскольку ценностный образ, открывающийся перед нами в результате духовного подъема, вызванного любовью, является, по существу, «образом» чего-то невидимого, нереального, точнее сказать, нереализованного. В духовном акте любви мы постигаем человека не только тем, что он «есть» во всей своей неповторимости и своеобразии, но также и тем, чем он может стать и станет (пользуясь старой терминологией, мы познаем его энтелехию). Давайте вспомним определение человеческого бытия как возможности — возможности реализации ценности, реализации самого себя. Поэтому любовь — это не более и не менее, как эта «возможность» человека. Мы можем заметить в скобках, что психотерапия также должна стремиться видеть тех, с кем ей приходится иметь дело, в их собственных, наиболее личных возможностях, с тем чтобы предугадать потенциальные ценности в них. Частью метафизической загадки этого духовного акта, который мы называем любовью, как раз и является то, что в существующем образе любимого человека ей удается разглядеть его потенциальный образ.

Осознание ценностей может только обогатить человека. Фактически это внутреннее обогащение частично составляет смысл его жизни, как мы уже видели в наших рассуждениях о ценностях отношения. Таким образом, любовь неизбежно обогащает того, кто любит. А раз это так, то не может существовать такого явления, как «неразделенная, несчастная любовь»; в самом этом термине содержится внутреннее противоречие. Либо вы действительно любите — и в этом случае вы должны чувствовать себя обогащенным независимо от того, разделяют вашу любовь или нет, — или вы не любите по-настоящему, не стремитесь проникнуть в сущность другого человека, а скорее полностью игнорируете эту сущность и ищете в нем только физическую привлекательность или какую-то (психологическую) черту характера — словом, те качества, которые он «имеет» и которыми вы могли бы «обладать». В такой ситуации ваши чувства вполне могут оказаться безответными, но тогда это означает, что и вы не любите. Мы все должны постоянно помнить следующее: увлечение ослепляет нас; настоящая любовь дает нам возможность видеть. Любовь открывает нам глаза на духовную сущность другого человека, на действительную природу его неповторимости, скрытые в нем потенциальные ценности. Любовь позволяет нам ощутить личность другого человека как целый уникальный мир и тем самым приводит к расширению нашего собственного мира.

В то время как она таким образом обогащает и «вознаграждает» нас, она также приносит несомненную пользу другому человеку, ведя его к тем потенциальным ценностям, которые можно увидеть и предугадать только в любви. Любовь помогает любимому стать таким, каким его видит любящий. Потому что тот, кого любят, всегда стремится стать достойным того, кто его любит, стараясь все больше и больше соответствовать представлениям о себе, сложившимся у того, кто его любит, и тем самым он становится все более и более похожим на тот образ, каким его «замышлял и хотел видеть бог». Поэтому если даже «безответная» любовь обогащает нас и приносит нам счастье, то «разделенная» любовь явно обладает созидательной силой. При взаимной любви, в которой каждый хочет быть достойным своего партнера, стать таким, каким его видит партнер, происходит такой удивительный и взаимообогащающий процесс, при котором каждый из партнеров превосходит другого и, таким образом, возвышает его.

Мы показали, что неразделенная или несчастная любовь — это терминологическое противоречие. С психологической точки зрения это выражение проникнуто жалостью к самому себе. В вопросах взаимоотношения полов особенно очевидно, что гедонистическая точка зрения не оправдывается. Как и зрители в театре, актеры, действующие в жизни, обычно находят, что трагедии — это более глубокие переживания, чем комедии. Даже когда наши переживания в любви оказываются несчастными, мы не только обогащаемся, но и получаем более глубокое ощущение жизни, такие переживания приводят к внутреннему росту и личностной зрелости.

Конечно, внутреннее обогащение, которое испытывает человек в любви, может сопровождаться напряжением. Невротики боятся этих напряжений и избегают всего, что может привести к ним. Потому что те, кто хоть раз прошел через это неприятное испытание, стремятся не повторить его. Поэтому выражение «неразделенная любовь» — это выражение не только жалости к самому себе, но также и извращенного смакования несчастья. Почти мазохистским образом мысли человека в безумном порочном круге вьются и вьются вокруг его несчастья. Он впадает в несчастье прошлого с тем, чтобы избежать возможного счастья в будущем. Вместо того чтобы продолжать поиски до тех пор, пока не найдет того, что нужно, он отказывается от дальнейших поисков. Вместо того чтобы продолжать широко открытыми глазами смотреть на те «блага», которые любовь может дать, он надевает светозащитные очки. Как зачарованный, он фиксируется безотрывно на своем несчастном опыте, потому что предпочитает не испытывать еще такого же. Такого человека надо перевоспитывать, он должен научиться быть готовым к восприятию множества возможностей, которые могут встретиться на его пути. Потому что, по теории вероятности, в жизни каждого среднего человека на каждые девять несчастливых любовных историй будет приходиться только одна счастливая. Он должен просто ждать именно эту счастливую и не ставить преград на ее пути, используя несчастье как предлог для полного отказа от счастья. Психотерапевтическое лечение так называемой неразделенной любви должно поэтому состоять, с одной стороны, в раскрытии этого стремления к бегству и, с другой — в объяснении миссионерской предназначенности не только жизни в целом, но и любовной жизни в частности.

Даже любовь, на которую отвечают взаимностью, не всегда свободна от несчастья. Среди всего прочего существуют муки ревности. Ревность — это один из аспектов «эротического материализма», о котором мы говорили. В его основе лежит отношение к объекту любви как к своей собственности. Ревнивый человек относится к другому, которого он якобы любит, так, как будто этот человек — его собственность; он низводит его до предмета потребления. Он хочет иметь его «только для себя», тем самым доказывая, что он думает о нем только в терминах «владения». В настоящей любви нет места ревности. Она (ревность) исключается просто по определению, так как настоящая любовь предполагает взаимное ощущение и признание неповторимости и своеобразия партнеров. Соперничество, которого так опасается ревнивый любовник, допускает возможность замены его соперником, предполагает, что любовь может быть перенесена на другого. Но это невозможно в настоящей любви, потому что любимого нельзя сравнить ни с кем другим.

Существует еще один хорошо известный тип ревности — ревность к прошлому партнера, к своим предшественникам. Людям, зараженным такого рода ревностью, всегда хотелось бы быть «первыми». Гораздо больше скромности и достоинства проявляют те, кто довольствуется тем, что они «последние». Но в другом смысле это — не большая скромность, а скорее более требовательное отношение, поскольку такой любовник, хотя и не озабочен приоритетом в отношении всех своих предшественников, тем не менее рассматривает свою любовь как доказательство своего суверенного положения. Все, кто подвержен любому из этих видов ревности, упускают тот основной факт, что каждый человек не сравним ни с кем другим по своей внутренней сущности. Сравнивать себя с кем-либо другим — значит проявлять несправедливость либо по отношению к себе, либо по отношению к другому (к кому вы ревнуете). Это также верно и в отношении не только любовной жизни. Потому что у каждого человека свой «старт» в жизни. Но тот, у кого этот старт был более трудным, может большего достичь при прочих равных условиях. Поскольку, однако, все аспекты ситуации, навязанные судьбой, никогда не могут быть оценены, просто не существует ни критерия, ни стандарта для сравнения достижений.

Там, где связь не достигает уровня настоящей любви, где человека не любят так, что его неповторимость является частью этих отношений, вообще нет никакого места для ревности. Потому что в этом случае отношения любви на самом деле просто отсутствуют. Ревность, следовательно, — это глупость в любом случае, так как она появляется либо слишком рано, либо слишком поздно. Либо она неоправданна, потому что партнер сохраняет верность, либо она обоснованна, потому что партнер на самом деле неверен (изменяет). В последнем случае ревность, конечно, бессмысленна, поскольку данное конкретное партнерство уже более не существует.

Можно добавить, что с тактической точки зрения ревность — это опасная эмоция. Ревнивый человек порождает то, чего он опасается, — исчезновение любви. Сомнения в себе из-за предыдущих неудач приводят сомневающегося к еще большим неудачам (так же как доверие не только появляется из внутренней силы, но и приводит к еще большей силе). Ревнивый человек, сомневаясь в своей возможности удержать своего партнера, может действительно потерять его, может действительно толкнуть партнера в объятия другого, принуждая к неверности, потому что он усомнился в его верности. Конечно, верность — это одна из задач любви; но это всегда задача только для того, кто любит, и никогда не может быть требованием, направленным на партнера. Поставленная в виде требования, она будет в конце концов восприниматься как вызов. Это вызовет протест у партнера, который рано или поздно приведет его к неверности. Доверие к другому компенсирует недостаток уверенности в себе, так же как и доверие к себе, так что, в общем, это доверие окажется оправданным. Недоверие же дает почву для взаимной подозрительности, так что в конце концов недоверие также окажется оправданным.

На доверие партнер всегда должен отвечать честностью. Но точно так же, как доверие следует диалектическому закону, так и честность может оказаться такой же парадоксальной: можно лгать, пользуясь правдой, и говорить правду, приправленную ложью, — даже делать что-либо вполне правдивым с помощью лжи. Иллюстрацией этого может служить пример, хорошо знакомый каждому врачу. Допустим, мы измеряем давление у пациента, и оно оказывается слегка повышенным. Пациент спрашивает, какое у него давление. Но если мы скажем ему правду, он встревожится так, что давление у него повысится еще. Если, однако, мы не скажем ему правду, а назовем более низкую цифру, чем есть на самом деле, мы подбодрим его, и его кровяное давление постепенно снизится — так что наша ложь обернется правдой. На протяжении всей жизни вообще, и особенно в любовной жизни, фанатическая приверженность к правде любой ценой оборачивается подобным парадоксом.

Рассмотрим следующий пример. Пациентка спросила у врача совета: признаться или нет мужу в безобидной, в общем-то, да к тому же и неудавшейся попытке изменить ему. Врач придерживался того мнения, что ей не стоит упоминать об этом. Во-первых, он знал, что женщина хотела признаться в своей якобы «неверности» только из невротических побуждений, затевая свою интрижку лишь для того, чтобы спровоцировать мужа, «испытать» его. Во-вторых, объективно (то есть только по существу дела, если не обращать внимание на мотивацию и происхождение этой ситуации) врач считал, что, говоря «правду», пациентка будет только обманывать своего мужа. Поскольку ее признание ввело бы его в заблуждение: он подумал бы, что за этим признанием стоит нечто большее, чем то, в чем она пытается признаться, так как иначе она не чувствовала бы потребности вообще признаваться в чем бы то ни было. Женщина не последовала совету своего врача, и результатом явился развод, в котором ни юридически, ни по-человечески не было необходимости.

Давайте теперь перейдем от проблемы подозреваемой неверности к проблеме неверности, имеющей место. Здесь мы сразу же сталкиваемся с двойным стандартом морали: супружеская неверность мужчины и женщины обычно осуждается совершенно по-разному. Женщину обычно осуждают за супружескую измену гораздо более строго, чем мужчину. Возможно, несправедливость такой двойной морали только кажущаяся. Потому что с психологической точки зрения отношение полов к сексуальной жизни существенно различается. Аллерс, например, подчеркнул это различие в следующей формуле: мужчина отдается любви; женщина отдается в любви.

И наконец, мы не должны недооценивать социальную причину этого двойного морального стандарта. Если у женщины, у которой были «любовные интриги» с несколькими мужчинами, рождается ребенок, она никогда не может знать наверняка, кто отец ее ребенка; в то время как муж, который изменяет своей жене, может быть совершенно уверен в своем отцовстве, если супруга остается ему верна.

Обсуждение вопросов неверности партнеров может привести к многочисленным и самым различным выводам. Разнообразие возможных отношений к неверности делает ее основательным поводом для актуализации ценностей отношений. Один человек отомстит за боль, причиненную ему, расторжением брака; другой простит и примирится; третий попытается заново завоевать этого партнера, отвоевать его себе.

Прагматический взгляд на эротику не только превращает партнера в особого рода собственность, но и сам сексуальный акт делает товаром. Это особенно бросается в глаза в явлении проституции. Как психологическая проблема проституция является в такой же мере делом проституток, как и их «клиентов». То, что мы говорили ранее в другом контексте, полностью справедливо и здесь: экономическая необходимость никому не навязывает какого-либо конкретного типа поведения. Другими словами, необходимость сама по себе не может заставить психологически и морально здоровую женщину заняться проституцией. Наоборот, нередко просто поражает, как упорно многие женщины сопротивляются соблазну заняться проституцией, несмотря на экономическую нужду. Для них не может быть и речи о таком решении материальных трудностей, и их сопротивление кажется столь же естественным, сколь естественным кажется домогательство типичной проститутки.

Что же касается клиентуры такой торговли телом, то типичный клиент ищет как раз такой вот безличной и несвязывающей формы любовной жизни, которую ему даст связь с «товаром». С точки зрения психологической гигиены проституция так же опасна, как и с точки зрения гигиены тела. От психологической опасности, однако, не так легко уберечься. Главная опасность заключается в том, что проституция воспитывает именно такое отношение к сексу, которое мудрое сексуальное воспитание пытается предотвратить. Такая позиция, при которой секс рассматривается как простое средство получить удовольствие, представляет из себя чистейшей воды декадентский сексуализм. Сексуальность, которая призвана быть средством выражения любви, делается подчиненной принципу удовольствия, и удовлетворение инстинктов, сексуальное удовольствие, становится конечной целью.

Когда молодые люди, стремящиеся к любви, вырастают в сексуальноозабоченных взрослых, это часто оказывается результатом неправильного воспитания. Нам, например, знаком случай, когда мать направила своего сына к проституткам, чтобы отвлечь его от любви к девушке, которую она считала в экономическом и социальном плане «ниже» своего отпрыска.

Направление импульсов любви на путь проституции, сведение секса к простому удовлетворению инстинктов, вероятнее всего, преграждает путь к правильной эротической жизни, в которой секс призван быть не более чем выражением — и не менее чем венцом любви. Если же благодаря связям с проститутками молодой человек «зацикливается» на сексуальном удовольствии как самоцели, вся его будущая супружеская жизнь может быть нарушена. Потому что тогда, когда он полюбит по-настоящему, он окажется уже не в состоянии ни повернуть назад, ни двинуться вперед, ни достичь истинного отношения настоящего любовника к сексу. Для любовника сексуальный акт — это физическая манифестация духовного союза. Но когда мужчина привык к сексу не как к средству выражения, а как к самоцели, он делит всех женщин резко на два класса — класс мадонн и класс шлюх — со всеми вытекающими отсюда психологическими трудностями. Такие случаи хорошо известны в анналах психотерапии.

Для женщины тоже существуют модели, которые мешают ее нормальному развитию в понимании секса как выражения любви. И здесь опять же нанесенный ущерб трудно исправить. В одном таком случае девушка поддерживала исключительно платонические отношения со своим молодым человеком; она отказывалась вступать с ним в сексуальную связь, потому что не чувствовала никакого позыва к этому. Ее партнер настаивал все более и более и даже обронил такое замечание: «Мне кажется, что ты, вероятнее всего, фригидна». С этих пор ее не покидало беспокойство о том, что, возможно, он и прав. Измученная этим опасением, она решила отдаться ему — для того чтобы доказать и ему и себе, что он не прав. Результатом такого эксперимента неизбежно оказалась полная неспособность ее испытать настоящее удовольствие. Потому что импульс еще не созрел; он не проснулся и не мог еще быть пробужден. Вместо того чтобы подождать, пока он разовьется постепенно и естественно, девушка бросилась навстречу своему первому сексуальному опыту с отчаянным стремлением доказать свою способность испытывать удовольствие, но в то же самое время с тайным опасением, что она может оказаться и не способной на это. Сама по себе искусственность подобной ситуации неизбежно подавляла бы любые импульсы, даже если бы они и пробудились. При таких обстоятельствах совсем неудивительно, что девушка, озабоченно следящая за собой, не могла ни отдаться сексу, ни ответить на него. Возможным следствием такого разочарования в будущей любовной жизни или в замужестве для женщины может стать психогенная фригидность.

«Механизм» того, что называется «предвосхищающей тревогой», хорошо известен психотерапевту. Происходит что-то неладное, когда сознание пытается регулировать действия, которые обычно осуществляются автоматически. Заика чаще всего напряженно следит за тем, как он говорит, — он концентрирует свое внимание на акте говорения, а не на том, что он хочет сказать. И поэтому он подавляет сам себя — так, как будто его речь — это мотор, в который он пытается залезть руками, вместо того чтобы просто запустить его и дать ему работать самостоятельно. Часто бывает достаточно научить заикающегося переключаться на «мысли вслух». Если только он будет думать вслух, рот будет говорить сам по себе — и тем свободнее, чем меньше за этим следить. Если его удастся научить этому, он обязательно избавится от заикания. Как мы покажем далее, психотерапия бессонницы основана на аналогичном подходе. Если человек ошибочно фиксирует свое сознание на процессе засыпания, если он отчаянно пытается уснуть, он создает внутреннее напряжение, которое делает сон абсолютно невозможным. Страх перед бессонницей — это та же самая предвосхищающая тревога, которая и в этих случаях мешает заснуть, навязчиво подтверждая факт бессонницы, что в свою очередь укрепляет исходное беспокойство, — таким образом замыкается порочный круг.

Аналогичный процесс происходит с каждым человеком, который начинает беспокоиться по поводу своей сексуальной состоятельности. Его самонаблюдение обостряется, и он начинает опасаться, что у него что-то не получится. Это беспокойство само по себе приводит к развитию импотенции. Сексуальный невротик фиксирует свое внимание не на партнере (как это делает любой нормальный любовник), а на сексуальном акте как таковом. В результате акт не удается — он просто не может удаться, потому что он не происходит «естественно», а его настойчиво желают. В таких случаях задача психотерапии — разорвать этот замкнутый порочный круг сексуальной предвосхищающей тревоги путем устранения этой фиксированности на самом акте. Пациента надо убедить в том, чтобы он никогда не чувствовал себя обязанным совершать сексуальный акт. Следует избегать всего того, что пациент может расценить как «побуждение к сексуальности». Такое побуждение может исходить от партнера (если, например, это импульсивная, сексуально требовательная женщина), или из своего собственного «Я» (например, от принятого «решения» совершить сексуальный акт в определенный, конкретный день), или из ситуации (сопровождение других в публичный дом).

Когда все эти типы побуждения, которые отрицательно влияют на сексуального невротика, будут устранены, пациент должен учиться непринужденности до тех пор, пока не достигнет естественности в своём сексуальном поведении. Но даже прежде, чем такая психотерапия будет реализована, следует предпринять попытку показать пациенту, что его первоначальная нездоровая реакция вполне понятна. Таким образом, пациент будет освобожден от чувства, что он страдает какой-то соматической патологией. Другими словами, он должен научиться узнавать вредное влияние предвосхищающей тревоги и порочный круг, в который она приводит; и он должен знать, что его реакция — это обычная для нормального человека неудача.

Молодой человек обратился к врачу с жалобами на свою сексуальную потенцию. Оказалось, что после конфликта, длящегося несколько лет, он наконец уговорил свою партнершу «стать его». Она назначила ему первую ночь приближающегося религиозного праздника. Это обещание было дано за две недели до праздника. Во время этих двух недель молодой человек едва мог спать от напряженного ожидания. Наконец они отправились за город на выходные дни; им предстояло провести ночь в хижине в Альпах. Ночью, когда этот пациент поднялся по лестнице в спальню, он был так взвинчен — причем не сексуальным возбуждением, а той самой предвосхищающей тревогой, — что, как он сам впоследствии описывал, сердце у него билось настолько сильно и он дрожал так, что едва мог идти. Откуда же у него могла взяться потенция!

Врачу пришлось объяснить, насколько безнадежно рассчитывать на успех в сексе при таком внутреннем и внешнем состоянии и насколько понятна и естественна реакция пациента. Его поведение в такой ситуации было вполне нормальным и ни в коей мере не патологическим. Пациент наконец понял, что в его случае речь не идет об истинной импотенции, которой он так опасался (опасение, порождающее невроз предвосхищающей тревоги и, таким образом, становящееся отправной точкой замкнутого порочного круга). Понимания этого было достаточно, чтобы восстановить его уверенность в себе. Он понял, что это вовсе не признак тяжелого заболевания, когда мужчина не способен выполнить два дела сразу: быть с любовью преданным своей партнерше (обязательное условие для способности реагировать и совершать сексуальный акт) и в то же самое время наблюдать за собой с беспокойным предчувствием. Функцией такой психотерапевтической процедуры является избавление от предвосхищающей тревоги, как только она появляется. Опасному самовнушению, порожденному таким беспокойством, не позволяют развиваться, его пресекают в самом начале.

И тут мы снова и снова — на этот раз в сфере сексуальной жизни, в психологии и патологии полового поведения — видим, насколько слепо самодовлеющее стремление к счастью, насколько безнадежны даже самые отчаянные попытки достичь счастья самого по себе, добиться удовольствия как такового — все они обречены на провал. Мы уже говорили в другом контексте, что стремление к счастью не относится к числу основных побуждений человека; что, в общем, жизнь отнюдь не ограничивается направленностью на получение удовольствия. Кант заметил в свое время, что человек хочет быть счастливым, но чего ему по-настоящему стоит желать — так это быть достойным счастья. Мы, однако, придерживаемся той точки зрения, что человек не хочет просто быть счастливым. Скорее он хочет иметь основание быть счастливым. Иначе говоря, все эти переносы — с объекта желания на само желание, с цели (основания для счастья) на удовольствие (следствие достижения этой цели) — представляют собой производную форму человеческой мотивации. Этой производной форме недостает непосредственности. Именно такое отсутствие естественности и непосредственности и характеризует все невротические переживания. Мы уже видели, как они могут привести к невротическим и особенно сексуальным нарушениям. Непосредственность и, следовательно, истинность сексуального намерения является обязательным и незаменимым условием потенции у мужчины. В связи с сексуальной патологией Освальд Шварц придумал слово «образцовость» для выражения истинности намерения. Типичным для «образцового» человека является то, что его не так-то просто смутить; с характерной уверенностью инстинкта он избегает всех ситуаций, с которыми не мог бы справиться, предпочитает держаться в стороне от любого окружения, в которое он мог бы не «вписаться». Поразительно необразцовым было бы поведение чувствительного человека, который приходит к проститутке и оказывается импотентом. Нет ничего патологического в самом этом поведении; оно еще не является характерно невротическим. Сексуальную неудачу в такой ситуации вполне можно ожидать от нормального культурного человека. Но сам факт, что этот человек оказывается в такой ситуации, где его импотенция становится единственным способом выбраться из нее, — это доказательство того, что он — не «образцовый».

До сих пор мы рассматривали вопросы, связанные с природой любви. Обратимся теперь к ее происхождению. Психосексуальное созревание начинается в подростковом возрасте (пубертатном периоде). С физиологическим созреванием секс (в более узком смысле этого слова) входит в человеческое сознание так неожиданно, что — по аналогии с формулировкой Шилдера в отношении психоза — мы можем говорить о «вторжении в психику мира телесного (органического)». Подросток не подготовлен к такому внезапному вторжению сексуальности в его психику, и естественной реакцией часто бывает нечто вроде шока. Психологические нарушения, которые могут следовать за этим, не являются поэтому патологическими.

В то время, когда сексуальность «обрушивается» на личность подростка, она еще не является чем-то собственно психологическим. Ее следует скорее назвать психической реакцией на соматическое событие, просто психическим следствием гормонального сдвига или психическим выражением напряжения в эндокринных железах. Эта физиологически детерминированная сексуальность первоначально аморфна, еще не сформирована как личностное образование. Другими словами, она еще не интегрирована. Только по мере психосексуального созревания сексуальность организуется личностью и ассимилируется жизнедеятельностью человека. Вначале секс еще не личностная тенденция; скорее он — побуждение без цели и направления. В ходе дальнейшего развития и созревания это побуждение становится все более направленным; происходит возрастание его избирательности и интенциональность. Сексуальность все более и более приближается к ядру личности, все более и более проникает в разряд сил, порождаемых личностными мотивами. Первый шаг — это когда сексуальное побуждение приобретает цель в виде «разрядки» состояния возбуждения; для этой цели подойдет любой партнер противоположного пола.

Таким образом, «неопредмеченное» сексуальное напряжение становится реальным сексуальным побуждением, направленным на инстинктивно сформированную цель. Позднее появляется дополнительный фактор направленности: сексуальный инстинкт направляется на определенного человека, конкретного представителя противоположного пола; теперь существует конкретный объект. Смутное, неопредмеченное побуждение сначала стало целенаправленным; теперь целенаправленный импульс становится направленным на конкретное лицо. К неопределенному инстинктивному влечению (генитосексуальному по своей природе) добавился конкретный объект: любимый человек в качестве партнера. Таким образом, сексуальное побуждение, сексуальный инстинкт и сексуальное стремление знаменуют различные стадии психосексуального созревания, причем каждая стадия характеризуется увеличением намеренной избирательности. Таким образом, по мере того как человек взрослеет, в его сексуальности все больше и больше начинает выражаться его личность.

Каково же происхождение этого направляющего фактора? Что придает инстинкту направленность на конкретное лицо? Это, вероятно, не может происходить само по себе. Инстинкт, сексуальнось в целом приобретают свою интенциональность из тенденции совершенно иной — и по своей сути и по происхождению (то есть не просто как результат сублимации) — из внутренне присущего человеку (имманентного) эротического стремления. Его следует называть имманентным потому, что его присутствие можно обнаружить всегда, как бы глубоко оно ни было захоронено. Даже в тех случаях, когда оно уходит за пределы сознания, его зародыши могут быть обнаружены в прошлом. Это стремление в то же самое время нужно называть «эротическим», потому что оно резко отличается от всех других сексуальных стремлений. У молодых людей, например, оно имеет форму стремления к товариществу, к нежности, к близости и взаимопониманию. Молодые люди тянутся к близости духовной, совершенно отличной от собственно сексуальных контактов. Таким образом, указанное стремление является «эротическим» в узком смысле этого слова. Оно первично, а не производно от сексуальности.

Даже человек, который явно стремится только к сексуальным удовольствиям, рано или поздно испытывал эти более тонкие влечения, которые Фрейд считал мешающими достижению цели тенденциями, но которые мы считаем непосредственно эротическими стремлениями и которые, скорее всего, достигают цели истинного удовлетворения, а не неопределенного сексуального побуждения. В той или иной ситуации даже приверженец чисто сексуального удовлетворения наверняка не раз предъявлял более высокие требования к своему партнеру, к его не только физическим, но и душевным качествам. И все подобные импульсы и требования выступают на первый план, даже когда они глубоко спрятаны в шелухе вульгарного сексуального дебоширства. Интересным в этой связи является случай, о котором сообщила одна танцовщица ночного клуба. Когда она привела пьяного мужчину к себе домой, он вдруг начал настойчиво предлагать, чтобы они вдвоем делали вид, что они счастливая семейная пара и что будто бы муж возвращается домой с работы и жена нежна с ним, — и все это абсолютно сознательно противопоставляется сексуальности, даже без намерения представить это как прелюдию к сексу. Здесь прорывается элемент, который был подавлен. Потому что этим вытесненным, подавленным элементом была любовь, эротическая тенденция оказалась отодвинутой на задний план сексуальным инстинктом. И даже в этой вытесненной, искалеченной форме эротической жизни — отношения между танцовщицей ночного клуба и ее партнером — проявляется прорываемое наружу внутреннее стремление к более высокому типу эротизма.

Имманентная эротическая тенденция, таким образом, — это то, что заставляет сексуальность переходить от простого физического «позыва» через психологическое побуждение к духовному стремлению, которое исходит из собственного «Я» и направлено к «Эго» другого человека. При нормальном или идеальном ходе психосексуального развития происходит постепенное преобразование чисто сексуальной мотивации в эротическую тенденцию — до тех пор, пока наконец секс не сольется с эротизмом и не произойдет совпадения содержания эротической тенденции с сексуальными побуждениями. Достигается успешный синтез сексуальности и эротизма. Инстинкт, который приобрел свою направленность из эротической тенденции — а именно ее направленность на определенного конкретного человека, — затем устойчиво связывается с этим человеком.

Этот процесс созревания, следовательно, с логической последовательностью ведет к моногамному отношению, как того требует эротическая тенденция. По-настоящему зрелый человек будет испытывать сексуальное желание только тогда, когда он любит; он будет рассматривать возможность сексуальных отношений только там, где секс является выражением любви. Моногамные отношения, таким образом, становятся кульминацией психосексуального развития, целью воспитания полов и идеалом сексуальной этики. Поскольку это идеал, он очень редко достигается; обычно к нему только приближаются — в большей или меньшей степени. Как и все идеалы, этот идеал также является только руководящим принципом: «Он устанавливается подобно „яблочку“ мишени, в которое всегда надо целиться, даже если в него не всегда попадаешь» (Гёте). Так же как редко кто способен на настоящую любовь, так же редко кто достигает наивысшей стадии развития зрелой любовной жизни. Но, в конце концов, «задача» каждого человека — «вечна», а способность человека к развитию бесконечна, как бесконечен путь к горизонту — к цели, способной удаляться в бесконечность по мере продвижения к ней. И даже тогда это — вопрос развития личности отдельного человека. Ибо еще не ясно — существует ли и в каком смысле прогресс в истории человечества. Единственный прогресс, о котором мы знаем наверняка, — это технический прогресс, и, возможно, он впечатляет нас как продвижение вперед только потому, что мы живем в техническом веке.

Женщинам легче, чем мужчинам, осознать эту идеальную цель нормального процесса созревания. Это, конечно, справедливо только как обобщение и при современных условиях. Для женщины чувствовать сексуальное желание только там, где физическое влечение сочетается с желанием духовного союза, — это предел нормы. Каждая «неиспорченная» женщина знает, что именно это она и чувствует. Мужчина не достигает этой стадии без борьбы. Женщине помогает следующий фактор: если она остается девственной до тех пор, пока не вступит в физический союз с мужчиной, которого она окончательно и по-настоящему любит, моногамные отношения легче для нее, так как с самого начала сексуальных отношений с ее мужем как ее эротизм, так и ее сексуальность почти автоматически фиксируются на личности ее партнера и ее сексуальность реагирует на него, и только на него, подобно условной реакции на единственный стимул.

* * *

Обычное психосексуальное созревание подвержено нарушениям различного типа. Различают три вида тяжелых нарушений развития, которым соответствуют три типа невроза.

Страдающие первым типом невроза — это молодые люди, у которых уже завершается трансформация неоформленных сексуальных мотивов в персонифицированные эротические предпочтения. Они успешно достигли более высоких форм сексуального поведения, характеризующихся более «глубоким» отношением к своим партнерам, и находятся уже в кульминационном состоянии, в котором физиологические побуждения и эротическая привлекательность сливаются в едином стремлении к внутренне целостной личности любимого. Если на этой последней стадии происходит «сбой», вызванный, например, каким-нибудь разочарованием, то из-за этой «несчастной любви» молодой человек может так упасть духом, что у него «блокируется» путь к нормальному развитию наивысшей формы любовной жизни. Он не верит уже больше в то, что ему удастся когда-нибудь снова найти такого человека, который смог бы вызвать в нем такое уважение к личности и одновременно был бы столь привлекателен физически. И поэтому он погружается в сугубо чувственные удовольствия; в сексуальном «угаре» он пытается забыть свой несчастливый эротический опыт. Количество сексуального удовольствия и удовлетворения инстинкта замещает, таким образом, качество более глубоких свершений в любовной жизни. Акцент смещается с эротизма на сексуальность. Сексуальный инстинкт вдруг начинает требовать как можно большего удовлетворения. Обеспечивая такое удовлетворение для себя, молодой человек все больше и больше отходит от цели психосексуального развития, становится все менее и менее способным овладеть синтезом эротизма и сексуальности. Разочарование заставляет его спуститься на более низкий уровень — уровень чистой сексуальности; он возвращается к более ранней стадии развития. Так как этот тип нарушения психосексуального созревания возникает в результате разочарования, мы называем его «обиженный тип».

Дневник одного из правонарушителей, который нам удалось прочитать, раскрывает многое из содержания внутренней борьбы невротика «обиженного типа». Еще когда он был совсем юным мальчиком, его втянули в участие в сексуальных оргиях. В этих компаниях его, кроме всего прочего, принудили к гомосексуальным контактам. Если принять во внимание то, что цель сексуального возбуждения в такой ситуации практически отсутствовала, вполне понятно, что на этой стадии психосексуального развития могут появляться извращенные цели и объекты инстинктивных влечений. Молодой человек вращался в наиболее развращенных компаниях, которые включали преступников — а не только сексуальных извращенцев, — до тех пор, пока однажды не познакомился с группой молодых людей, которые были энтузиастами альпинизма и политическими идеалистами. Здесь он познакомился с девушкой, в которую влюбился. Мгновенно изменилась вся его жизнь, особенно сексуальная. Сначала он не имел никаких сексуальных намерений по отношению к девушке, которую любил. Произошло резкое смещение акцента с сексуальности на эротизм. Несмотря на свое преждевременное знакомство с сексуальной жизнью, он теперь сделал шаг вперед к стадии «несексуального» эротизма. Однажды, однако, когда эта девушка отвергла его, он вернулся к своей прежней жизни — к поискам грубого удовольствия — и сексуального, и всякого иного. Его социальное — так же как и сексуальное — поведение скатилось назад. Слова, которые он написал в своем дневнике, звучат как крик отчаяния, слова, в воображении адресованные этой девушке: «Ты хочешь, чтобы я стал тем, кем уже однажды был, чтобы я вернулся к своей прежней жизни — сидел в притонах, пьянствуя и предаваясь разврату?»

Второй тип аномального психосексуального созревания представлен людьми, которые никогда не достигали собственно эротического отношения к партнерам. Люди этого типа с самого начала ограничиваются чистой сексуальностью. Они даже не пытаются объединить сексуальные требования с эротическими (в нашем понимании этого термина), они не пытаются уважать или любить своего сексуального партнера. Они считают невозможным иметь настоящие любовные отношения, они не считают себя способными испытать любовь или хотя бы внушить ее себе. Вместо того чтобы поставить перед собой задачу синтезировать сексуальность и эротизм, они смиряются с существующим положением вещей. По контрасту с предыдущим типом («обиженный тип») мы будем этот тип называть «тип смирения».

Так как люди этого типа не верят в возможность любви для себя, они не верят в любовь вообще. Они считают, что любовь — это иллюзия. В действительности, говорят они, все ограничено сексом; любовь бывает только в романах и является неосуществимым идеалом.

Так называемый тип дон жуанов принадлежит к этому классу. На простые (неискушенные) души он производит огромное впечатление, они считают его эротическим героем. Но в действительности же он — слабовольный человек, который никогда не осмеливался пережить опыт истинной любви, наполняющей смыслом жизнь. Несмотря на все сексуальное удовольствие, которое он испытал в жизни, и на то количество сексуальных партнеров, которое он имеет на своем счету, он остается внутренне опустошенным. Его внутренний мир гораздо беднее, чем мир человека, который любил по-настоящему, а его жизнь — значительно менее «состоявшаяся», чем жизнь большинства других людей.

Третий и последний тип мы будем называть «бездеятельным типом». Люди первых двух типов никогда не достигают большего, чем секс; в сексуальном плане представители бездеятельного типа не достигают даже и этого. В то время как человек «обиженного типа» испытывает, по крайней мере вначале, эротическое влечение, а человек «смиренного типа» — влечение сексуальное, представитель бездеятельного типа не имеет вообще никакого партнерства, избегая его полностью. Он не является активным ни эротически, ни сексуально. Он остается в изоляции, один на один со своим физиологическим инстинктом, и выражением этой изоляции является мастурбация. Это та форма, которую принимает секс у одиноких людей. Сексуальность переживается косвенным путем; при акте мастурбации полностью отсутствует какой-либо объект вне себя, какая-либо направленность на партнера.

Мастурбация — это, конечно, не болезнь, не причина для заболевания; скорее это признак нарушения развития или извращенного отношения к любовной жизни. Ипохондрические мысли о тяжелых последствиях мастурбации необоснованны. Но «похмелье», которое обычно наступает после акта мастурбации, имеет причину, совершенно не связанную с этими ипохондрическими мыслями. В основе подобного похмелья лежит то чувство вины, которое приходит к человеку каждый раз, когда он, избегая активной, направленной сексуальной жизни, стремится к пассивным, ненаправленным сексуальным переживаниям. Мы уже назвали этот вид бегства основным мотивом одурманивания. Поэтому тем более важным представляется то, что за мастурбацией — как и за выпивкой — следует состояние похмелья.

Помимо тех, кто занимается мастурбацией, неактивный тип также включает всех тех молодых людей, которые страдают от так называемых сексуальных нарушений. Сексуальное нарушение должно пониматься как выражение более общего психологического расстройства. Это — проблема человека, который «одинок» со своим побуждением и поэтому испытывает сильное расстройство, но только до тех пор, пока он находится наедине с ним. Всякий раз, когда преобладает эротический элемент, как это происходит при нормальном развитии, сексуальность не возрастает до каких-то опасных размеров и конфликта между эротической тенденцией и сексуальностью не происходит. Только тогда, когда возникает смещение в ходе искаженного развития — когда, например, происходит вышеупомянутый сдвиг акцента с эротизма назад к сексуальности, — возникают те конфликты и психическая напряженность, которые и составляют основу сексуального расстройства. Из предыдущего высказывания можно было бы сделать вывод, будто неудовлетворенный сексуальный инстинкт является источником этого расстройства, как будто расстройство поэтому обязательно связано с сексуальным воздержанием. В действительности же это не так: воздержание как таковое далеко не равнозначно расстройству. Подробнее на этом вопросе мы остановимся ниже. Это справедливо только в отношении созревающих молодых людей, но не взрослых. Но, коль скоро молодой человек страдает от сексуального расстройства, это указывает на то, что его сексуальный инстинкт еще (или уже) не подчиняется эротической тенденции и поэтому органически не вписывается в полную систему его личных стремлений (желаний). К устаревшему поверью о сексуальном расстройстве прибегают с целью сексуальной пропаганды. В этом направлении используется и неправильное понимание и вульгарное толкование психоанализа. Имеется в виду, что неудовлетворенный сексуальный инстинкт сам по себе — а не подавление этого инстинкта — должен неизбежно приводить к неврозу. Безвредность сексуального воздержания проповедовалась молодежи. Такие доктрины нанесли большой вред, способствуя развитию невротической сексуальной озабоченности. Был провозглашен лозунг: «Сексуальные отношения любой ценой» — даже среди молодежи, когда, наоборот, сексуальности надо дать созреть спокойно, продвигаясь к здоровому, полному смысла эротизму, созвучному с человеческим достоинством, к эротизму, в котором сексуальный элемент является выражением и венцом любви. Этому виду эротизма обязательно должно предшествовать начало сексуальных отношений. Но если в область чистого секса входить преждевременно, молодой человек не способен перейти к синтезу сексуальности и эротизма.

Рассмотрим теперь, что можно сделать с помощью терапии в случаях так называемого юношеского сексуального расстройства. Этот вопрос уместен, поскольку успешный метод лечения такого сексуального расстройства проливает свет на его происхождение. Терапия здесь простейшая. Достаточно ввести молодого человека, страдающего таким расстройством, в смешанную компанию его возраста. Там он рано или поздно влюбится, то есть найдет партнера — в эротическом, а не в сексуальном смысле. Как только это случится, его сексуальное расстройство мгновенно исчезнет. Такие молодые люди часто признаются, например, что они буквально «забыли» о мастурбации. Их стремление быть вместе со своей избранницей совсем свободно от сексуальных побуждений. Даже в самых дерзких своих мечтах о ней не испытывают они непосредственного желания сексуального удовлетворения. Как только они влюбляются, грубая сексуальность автоматически отходит на задний план. На передний план выходит эротизм. Происходит резкое смещение акцента с сексуальности на эротизм, внезапное изменение соотношения между сексуальной и эротической тенденциями, которые у молодых людей нередко носят антагонистический характер.

При лечении молодых людей, страдающих от сексуального расстройства, мы должны учитывать обратную связь между сексуальностью и эротизмом. Видимо, их взаимная связь и получающиеся в результате снижение и прекращение страданий от неудовлетворения сексуального инстинкта, несмотря на сексуальное возбуждение, в отношении молодых людей подвержены действию определенных законов. Широкий опыт психологов-консультантов, которые работали с молодыми людьми, подтвердил системность этого явления, как и беседы с большим количеством молодых людей в связи с разговорами о сексуальном воспитании молодежи. Среди многих тысяч опрошенных молодых людей все до единого признали эффект этого сдвига с сексуальности на эротизм.

Как мы уже говорили, эта проблема принимает иную форму у зрелых людей. У взрослых сексуальные побуждения идут рука об руку с эротическими тенденциями, так как в результате этого синтеза сексуальности с эротизмом, который появляется со зрелостью, стремления сексуальные и эротические слиты воедино. Тем не менее сексуальное воздержание не приводит к невротическим симптомам у взрослых. Если мы и находим невротические симптомы у взрослых при наличии сексуального воздержания, вовсе не обязательно рассматривать их как следствие полового воздержания — они скорее сопутствуют ему, — поскольку в подобных случаях обычно оказывается, что само воздержание является одним из симптомов скрытого невроза.

Среди тех молодых людей, которые избавились от сексуального расстройства в результате сдвига доминирующей тенденции с сексуальности на эротизм, сексуальный инстинкт рано или поздно снова выходит на первый план с ростом зрелости и заявляет о себе своими требованиями. Однако этой отсрочкой было все же достигнуто что-то жизненно важное, потому что молодому человеку было дано время созреть. Теперь при преобладании эротической тенденции он может создать такие эротические отношения, в рамках которых уже можно рассматривать возможность и сексуальных отношений. Теперь существуют любовные отношения, для которых сексуальная связь может являться средством выражения — что как раз и является той целью, к которой мы стремимся. Но свершается и еще нечто существенно большее. Чувство ответственности молодого человека тем временем развилось уже настолько, что он теперь может решать и за себя, и за своего партнера, вступать ли, и если да, то когда, в серьезные сексуальные отношения с ним. Мы теперь сможем с чистой совестью предоставить ему это решение. Потому что, если достигаются такие отношения, их сексуальность принимает соответствующую форму — форму физического выражения духовной, содержательной близости, форму выражения любви.

Теперь давайте суммируем кратко точку зрения врача по вопросам сексуальных связей между молодыми людьми. Что следует рекомендовать в отношении воздержания или половой связи для молодых? Мы предлагаем следующие основные руководящие принципы.

Во-первых, с соматической, медицинской точки зрения ни воздержание, ни половая связь не противопоказаны — при определенной физической зрелости. В этом отношении доктор обязан быть совершенно нейтральным, так как он знает, что ни сексуальные отношения, ни сексуальное воздержание не наносят физического вреда. Но в смысле психогигиены он не может быть нейтральным; с этой точки зрения он вынужден занять определенную позицию. Он должен выступать против сексуальных отношений, наложить вето на них, если это в его силах, всякий раз, когда молодые люди хотят вступать в половые отношения без настоящей любви. Там, где дело обстоит именно так (и только там, где оно обстоит так), он должен быть активно против подобных отношений. Половая связь между молодыми людьми, которые созрели физиологически, но не психосексуально, противопоказана.

Еще одна точка зрения, с которой может рассматриваться вопрос о сексуальных отношениях между молодыми людьми (другими двумя являются соматическая и психогигиеническая точки зрения), — это точка зрения сексуальной этики. И с данной точки зрения врач никогда не может сказать «да», никогда не может прямо рекомендовать сексуальную связь в каком-то данном случае. Потому что здесь уже проходит граница, за которой нет места даже самым добрым советам. В функции врача как советчика не входит снятие ответственности с человека, который ищет совета; наоборот, задача врача — научить его ответственности. Молодому человеку придется принимать решения на свой страх и риск, полностью под собственную ответственность. На вопрос, может ли молодой человек, который по-настоящему любит своего партнера, вступать с ним (с ней) в сексуальную связь, не может ответить врач или психолог-консультант; это остается личной, нравственной проблемой каждого отдельного человека. Самое большое, что может сделать врач, — это отметить, что в воздержании нет ничего страшного — в случае, если человек добровольно решит следовать именно этому курсу по каким-то причинам (возможно, потому, что он считает, что это — жертва, необходимая для его любви). Ответственность, которую берет на себя любящий, затрагивает партнера не только как личность. Поскольку, особенно если моногамная связь должна закончиться браком, существуют социальные, экономические и евгенические аспекты ответственности, которые молодой человек должен принять во внимание. Как мы уже видели в другом контексте, брак включает в себя ряд самостоятельных сфер существования, выходя за пределы чисто психологических взаимоотношений.

Психотерапевт, однако, призван заниматься лишь психологическими проблемами своих клиентов, его заботой может быть только внутренняя способность к моногамной связи, а также то, как способствовать таким моногамным отношениям. В общении с молодыми людьми психотерапевт должен поддерживать их, чтобы они не боялись трудностей, которыми так полна молодость — этот неизбежный период эротического возмужания. Молодому человеку потребуется немало внутренних сил и мужества, чтобы «не растратить себя», влюбляясь, разочаровываясь, добиваясь взаимности, испытывая одиночество и т. д. В тех случаях, где сексуальность угрожает опередить в развитии эротизм и превратиться в доминирующую тенденцию, психотерапевт или те, кто занимается сексуальным воспитанием, должны решительно поднять свой голос предостережения. Широкомасштабное статистическое психологическое исследование, проведенное в школе Шарлоттой Бюлер, показало, что серьезные сексуальные связи слишком юных девушек (которые, по нашему предположению, еще не готовы к эротическим взаимоотношениям) привели к выраженному сужению их общих интересов, к ограничению их интеллектуального горизонта. В структуре еще не сформировавшейся личности сексуальный инстинкт, обещая быстрое и легкое достижение удовольствия и неистово требуя удовлетворения, как бы поглощает все другие интересы. В результате такого искаженного развития внутренняя подготовка к обычно предполагаемому и освященному культурой состоянию замужества неизбежно страдает. Ибо счастливый и устойчивый брак гарантируется только достижением идеальной цели нормального психосексуального развития — внутренней зрелости и готовности к моногамным отношениям, а это требует плодотворного синтеза сексуальности и эротизма.

В основе человеческого существования в целом, как не раз уже отмечалось, лежит ответственность. Консультант-психиатр несет дополнительную ответственность, поскольку он отвечает за пациента, который обращается к нему за советом. Его ответственность еще больше возрастает, когда его просят дать совет по сексуальным вопросам. Потому что эта ответственность касается не только тех, с кем ему приходится непосредственно общаться, но может отразиться и на судьбе будущего поколения. Все, кто связан с сексуальным воспитанием подростков, обязаны осознавать всю меру своей ответственности. При выполнении своих задач им придется твердо придерживаться основных принципов воспитания подростков. Доверие является, возможно, наиболее важным фактором в таких взаимоотношениях. Это доверие троякого свойства: во-первых, существует вера молодых людей в своего воспитателя, будь то родитель или учитель, молодежный лидер, семейный врач или консультант. Взрослый должен приложить все усилия, чтобы завоевать и сохранить доверие молодого человека. Это особенно важно, когда дело доходит до того, что молодых начинают «обучать жизни». По этому вопросу мы скажем только следующее: подобная информация о сексуальной сфере ни в коем случае не должна подаваться целой группе «слушателей». Потому что когда это делается, то до одних откровения дойдут слишком рано и это испугает их, в то время как до других они дойдут слишком поздно и будут казаться смехотворными. Обучать каждого мальчика и каждую девочку в отдельности — вот единственный разумный путь. Здесь доверие молодого человека к своему воспитателю играет первостепенную роль. Испытывая это доверие, молодой человек, обеспокоенный сексуальными вопросами, обратится только к тому взрослому, которому он доверяет, — и именно в нужный момент, ни раньше, ни позже.

Второй вид веры, которая должна быть целью воспитания подростков, — это собственная вера молодого человека в самого себя, которая поможет ему не падать духом на крутой дороге к личностной зрелости. Третья ипостась веры — это наша вера в этого молодого человека — вера, которая в идеале предназначена для поддержки и повышения его уверенности в себе и создания фундамента для его веры в нас. Доверяя ему (или ей), мы помогаем ему развивать самостоятельность мысли и действий и тем самым поддерживаем его собственные шаги к своей свободе и ответственности.

Часть III

Основы логотерапии

Что такое смысл

Я старался передать мысль, что существование колеблется, если отсутствует «сильная идея», как назвал это Фрейд, или идеал, к которому можно стремиться. Говоря словами Альберта Эйнштейна, «человек, считающий свою жизнь бессмысленной, не только несчастлив, он вообще едва ли пригоден для жизни».

Однако существование не только интенционально, но также и трансцендентно. Самотрансценденция — сущность существования. Быть человеком — значит быть направленным не на себя, а на что-то иное. Среди этого иного, как пишет Рудольф Аллерс[180], также «инакость» интенционального референта, на который указывает человеческое поведение. Тем самым конституируется, вновь процитируем Аллерса[181], «область транссубъективного». Однако стало модным оставлять эту транссубъективность в тени. Под воздействием экзистенциализма на первый план выходит субъективность человеческого бытия. В действительности это неправильное понимание экзистенциализма. Авторы, которые делают вид, что преодолели дихотомию объекта и субъекта, не сознают, что подлинный феноменологический анализ обнаружит, что нет такой вещи, как познание вне поля напряжения, возникающего между объектом и субъектом. Эти авторы привыкли говорить о «бытии-в-мире». Но чтобы правильно понять эту фразу, нужно признать, что быть человеком в глубоком смысле — значит быть вовлеченным, втянутым в ситуацию, быть противпоставленным миру, объективность и реальность которого нисколько не умаляется субъективностью того «бытия», которое находится «в мире».

Сохранение «инакости», объективности объекта означает сохранение напряжения, устанавливаемого между объектом и субъектом. Это то же напряжение, что напряжение между «я есмь» и «я должен»[182], между реальностью и идеалом, между бытием и смыслом. И чтобы сохранять это напряжение, нужно оградить смысл от совпадения с бытием. Я бы сказал, что смысл смысла в том, что он направляет ход бытия.

Я люблю сравнивать эту необходимость с историей, рассказанной в Библии. Когда сыны Израиля скитались в пустыне, Божья слава двигалась впереди в виде облака: только таким образом Бог мог руководить Израилем. Но представьте себе, что случилось бы, если бы присутствие Бога, символизируемое облаком, оказалось бы посреди израильтян: вместо того чтобы вести их, это облако покрыло бы все туманом, и Израиль сбился бы с пути.

В этом смысле понятна рискованность «слияния фактов и ценностей», происходящего «при предельных переживаниях и у самоактуализирующихся людей»[183], поскольку в предельном переживании «есмь» и «должен» сливаются друг с другом[184]. Однако быть человеком означает быть обращенным к смыслу, требующему осуществления, и ценностям, требующим реализации. Это значит жить в поле напряжения, возникающего между полюсами реальности и идеалов, требующих материализации. Человек живет идеалами и ценностями. Человеческое существование не аутентично, если оно не проживается как самотрансценденция.

Изначальной и естественной заботе человека о смысле и ценностях угрожают преобладающие субъективизм и релятивизм, подрывающие идеализм и энтузиазм.

Я хочу привлечь ваше внимание к примеру, взятому из статьи американского психолога: «Чарльз… особенно „сердился“, как он называл это, когда получал счет за профессиональные услуги, например от дантиста или врача, и либо оплачивал часть счета, либо не платил вовсе… Я лично иначе отношусь к долгам, я высоко ценю аккуратность в оплате своих счетов. В этой ситуации я не обсуждаю мои собственные ценности, я сосредоточиваю внимание на психодинамике его поведения… потому что моя собственная компульсивная потребность аккуратно оплачивать счета мотивирована невротически… Ни при каких обстоятельствах я не пытаюсь сознательно направлять или убеждать пациента принять мои ценности, потому что я убежден, что ценности… скорее относительны… нежели абсолютны»[185].

Я полагаю, что оплачивание счетов имеет смысл независимо от того, нравится ли это кому-то, и независимо от бессознательного значения, которое это может иметь. Гордон У. Олпорт справедливо сказал однажды: «Фрейд был специалистом по части как раз тех мотивов, которые не могут быть приняты за чистую монету»[186]. То, что такие мотивы существуют, не меняет того факта, что в общем и целом мотивы могут приниматься в своем истинном значении. А если это отрицается, то каковы могут быть бессознательные мотивы, скрывающиеся за таким отрицанием?

Вот что пишет д-р Юлиус Хойшер в рецензии на два тома, которые известный фрейдистски ориентированный психоаналитик посвятил Гёте: «На 1538 страницах автор представляет нам гения с признаками маниакально-депрессивных, параноидальных и эпилептоидных расстройств, гомосексуальности, склонности к инцесту, половым извращениям, эксгибиционизму, фетишизму, импотенции, нарциссизму, обсессивно-компульсивному неврозу, истерии, мегаломании и пр… Он, по-видимому, обращает внимание исключительно на инстинктивные динамические силы, лежащие в основе… художественного продукта. Мы должны поверить, что гётевское творение — это всего лишь результат прегенитальных фиксаций. Его борьба имеет целью не идеал, не красоту, не ценности, а преодоление беспокоящей проблемы преждевременной эякуляции…» «Эта книга показывает вновь, — заключает автор рецензии, — что основные позиции (психоанализа) в действительности не изменились»[187].

Теперь мы можем понять, насколько прав Уильям Ирвин Томпсон, задавая вопрос: «Если наиболее образованные люди нашей культуры продолжают рассматривать гениев как скрытых половых извращенцев, если они продолжают думать, что ценности — это особые фикции, нормальные для обычных людей, но не для умного ученого, который лучше знает, как обстоит дело, — можно ли бить тревогу по поводу того, что массы в нашей культуре выказывают мало уважения к ценностям и вместо этого погружаются в оргии потребления, преступления и безнравственности?»[188].

Неудивительно, что такое положение дел имеет место. Совсем недавно Лоренс Джон Хэттерер[189] указывал, что «многие художники и артисты покидают кабинет психиатра в ярости по поводу его интерпретаций, что они пишут, потому что являются собирателями несправедливостей или садомазохистами, играют, потому что они эксгибиционисты, танцуют, потому что хотят сексуально соблазнить аудиторию, рисуют, чтобы преодолеть ограничения навыков туалета посредством свободы размазывать нечто».

Как мудр и осторожен был Фрейд, заметив однажды, что иногда сигара может быть просто сигарой, и ничем иным. Или само это утверждение было защитным механизмом, способом рационализации собственного курения? Возникает regressus in infinitum. В конце концов, мы не разделяем веру Фрейда в тождественность «детерминации» и «мотивации», как пишет Маслоу[190], обвинивший Фрейда в ошибке отождествления «детерминированного» с «мотивированным бессознательно», как будто поведение не может быть детерминировано иным образом.

Существует определение, гласящее, что смыслы и ценности — не что иное, как реактивные образования и механизмы защиты. Что до меня, то я не хотел бы жить ради моих реактивных образований, и еще менее — умереть за мои механизмы защиты.

Но являются ли смыслы и ценности столь относительными и субъективными, как полагают? В некотором отношении да, но в ином, нежели это понимается релятивизмом и субъективизмом. Смысл относителен постольку, поскольку он относится к конкретному человеку, вовлеченному в особую ситуацию. Можно сказать, что смысл меняется, во-первых, от человека к человеку и, во-вторых, — от одного дня к другому, даже от часа к часу.

Конечно, я предпочел бы говорить об уникальности, а не об относительности смыслов. Уникальность, однако, — это качество не только ситуации, но и жизни как целого, поскольку жизнь — это вереница уникальных ситуаций. Человек уникален как в сущности, так и в существовании. В предельном анализе никто не может быть заменен — благодаря уникальности каждой человеческой сущности. И жизнь каждого человека уникальна в том, что никто не может повторить ее — благодаря уникальности его существования. Раньше или позже его жизнь навсегда закончится вместе со всеми уникальными возможностями осуществления смысла.

Я нигде не видел это сформулированным более точно и сжато, чем в словах Гиллеля, великого еврейского мудреца, жившего около двух тысячелетий тому назад. Он говорил: «Если я не сделаю этого — кто сделает? И если я не сделаю этого прямо сейчас — то когда же мне это сделать? Но если я сделаю это только для себя самого — то кто я?». «Если я не сделаю этого» — это, как мне кажется, относится к уникальности моей самости. «Если я не сделаю этого прямо сейчас» — относится к уникальности текущего момента, который дает мне возможность осуществления смысла. «Если я сделаю это только для себя самого» — это выражение не более и не менее как самотрансцендентного качества человеческого существования. Вопрос «кто я, если я сделаю это только для себя самого?» предполагает ответ: никоим образом не истинно человек. Потому что характерная составляющая человеческого существования — трансцендирование, превосхождение себя, выход к чему-то иному. Говоря словами Августина, человеческое сердце не находит себе покоя, пока оно не найдет и не осуществит смысл и цель жизни. Это формулировка резюмирует многое в теории и терапии того типа неврозов, который я назвал ноогенными.

Но вернемся к уникальности смыслов. Из сказанного следует, что нет такой вещи, как универсальный смысл жизни, есть лишь уникальные смыслы индивидуальных ситуаций. Однако мы не должны забывать, что среди них есть и такие, которые имеют нечто общее, и, следовательно, есть смыслы, которые присущи людям определенного общества, и даже более того — смыслы, которые разделяются множеством людей на протяжении истории. Эти смыслы относятся скорее к человеческому положению вообще, чем к уникальным ситуациям. Эти смыслы и есть то, что понимается под ценностями. Таким образом, ценности можно определить как универсалии смысла, кристаллизующиеся в типичных ситуациях, с которыми сталкивается общество или даже все человечество.

Обладание ценностями облегчает для человека поиск смысла, так как, по крайней мере в типичных ситуациях, он избавлен от принятия решений. Но, к сожалению, ему приходится расплачиваться за это облегчение, потому что в отличие от уникальных смыслов, пронизывающих уникальные ситуации, может оказаться, что две ценности входят в противоречие друг с другом. А противоречия ценностей отражаются в душе человека в форме ценностных конфликтов, играя важную роль в формировании ноогенных неврозов.

Представим себе уникальные смыслы в виде точек, а ценности — в виде кругов. Понятно, что две ценности могут пересекаться друг с другом, в то время как с уникальными смыслами этого не может произойти (см. рис.).

Но мы должны задать себе вопрос, действительно ли две ценности могут войти в противоречие друг с другом, иными словами, справедлива ли аналогия с кругами на плоскости. Не будет ли более правильным сравнить ценности с трехмерными шарами? Два шара, проецируемые на плоскость, могут давать два круга, пересекающие друг друга, в то время как сами сферы даже не касаются друг друга (см. рис.).

Впечатление, что две ценности противоречат друг другу, является следствием того, что упускается целое измерение. Что это за измерение? Это иерархический порядок ценностей. По Максу Шелеру, оценивание имплицитно предполагает предпочтение одной ценности другой. Таков конечный результат его глубокого феноменологического анализа процесса оценивания. Ранг ценности переживается вместе с самой ценностью. Иными словами, переживание определенной ценности включает переживание того, что она выше какой-то другой. Для ценностных конфликтов нет места.

Однако переживание иерархического порядка ценностей не избавляет человека от принятия решений. Влечения толкают человека; ценности притягивают. Человек всегда волен принять или отвергнуть ценность, которая предлагается ему ситуацией. Это справедливо также относительно иерархического порядка ценностей, которые передаются моральными и этическими традициями и нормами. Они должны пройти проверку совестью человека — если только он не отказывается подчиняться своей совести и не заглушает ее голоса.

Разобравшись с вопросом об относительности смыслов, перейдем к вопросу о том, насколько они субъективны. Разве не верно, что в конечном счете смыслы — это вопрос интерпретации? И разве не подразумевает интерпретация всегда решения? Разве нет ситуаций, которые допускают различные интерпретации, так что человек должен делать выбор? Мой собственный опыт говорит, что есть[191].

Незадолго до того, как Соединенные Штаты вступили во вторую мировую войну, я получил приглашение из американского посольства в Вене прийти и получить визу для въезда в Штаты. В то время я жил в Вене с моими родителями. Они, разумеется, не ждали от меня ничего иного, нежели что я получу визу и поспешу уехать. Но в последний момент я начал сомневаться, спрашивая себя: «Следует ли мне делать это? Могу ли я так поступить?» Потому что мне внезапно пришло в голову, чем это будет для моих родителей, а именно: через пару недель — такова была ситуация в то время — они будут брошены в концентрационный лагерь, то есть в лагерь уничтожения. И должен ли я оставлять их на произвол судьбы в Вене? До сих пор я мог избавить их от этой участи, поскольку возглавлял отдел неврологии в Еврейском госпитале. Но если бы я уехал, ситуация тут же изменилась бы. Размышляя о своей ответственности, я почувствовал, что в такой ситуации естественно просить совета у неба. Я отправился домой и, когда пришел, заметил кусок мрамора на столе. Я спросил отца, откуда он взялся, и отец сказал: «О, Виктор, я подобрал его на месте, где стояла синагога» (она была сожжена национал-социалистами). «А почему ты взял его с собой?» — спросил я. «Потому что это часть двух плит, на которых написаны десять заповедей», — и он показал мне сохранившуюся позолоченную еврейскую букву на мраморе. «Я могу сказать тебе больше, если хочешь, — продолжал он. — Эта буква является сокращением одной из десяти заповедей». Я в нетерпении спросил: «Какой же?» Ответ был: «Почитай отца своего и мать свою, и пребудешь на земле». Тут же я решил остаться в стране вместе с родителями, отказавшись от визы.

Вы будете правы, утверждая, что это — проективный тест, что я, по-видимому, принял решение в глубине души еще до этого и лишь проецировал его на подвернувшийся кусок мрамора. Но если бы я увидел в куске мрамора всего лишь карбонат кальция, это тоже было бы результатом проективного теста, то есть выражением чувства бессмысленности, той внутренней пустоты, опустошенности, которую я называю экзистенциальным вакуумом.

Таким образом, смысл — это, по всей видимости, нечто, что мы проецируем в окружающие нас вещи, которые сами по себе нейтральны. И в свете этой нейтральности реальность может казаться лишь экраном, на который мы проецируем свои неосознанные мечты, так сказать, пятном Роршаха. Если бы это было так, смысл был бы не более чем средством самовыражения, то есть чем-то глубоко субъективным[192].