Тяжелый хлеб

-- Давай лекарство-то! -- сказала она. Сусликов ожил. Ей, видимо, было лучше. У нее не было палящего жара; она улыбалась и говорила. Он вынул из кармана пальто лекарство, достал воды и помог ей принять порошок и микстуру.

-- Теперь лежи, а я насчет самовара! -- сказал он, укладывая Ольгу и бережно оправляя под ее головою подушку.

-- А ты смотри! -- обернулся он, уходя, к Антону: -- не дыши, а не то -- вышибу!..

Антон съежился.

Сусликов вышел на лестницу. И едва он оставил Ольгу как его снова охватила тревога. Его беспокоили и Антон, и болезнь Ольги, и положение дел, и на минуту ему показалось, что исправник сейчас пришлет к нему урядника и велит тотчас же уезжать из города. Бледный, испуганный, он сошел с лестницы и робко вошел в избу Аверьяна. Тот сидел в обществе четырех осанистых мужиков, которые в торжественном молчании чинно по очереди опускали свои ложки в огромную деревянную чашку с дымящимися щами. Хозяйка хлопотала у печки.

-- Евдокиму-то внукой которая. Ну, она и говорит ему... -- рассказывал Аверьян и остановился, когда вошел Сусликов.

-- Чего тебе?

Сусликов поклонился,

-- Самоварчик бы, да еды какой ни на есть. Щец что ли, яичницу! -- сказал он.

Аверьян нахмурился.

-- Деньги-то есть?

Сусликов знал всю силу наличных денег в таких случаях и, заглушив сердечную боль, бойко ответил:

-- За этим дело не станет!

-- Третий, самовар будет. У меня по пятаку, -- стал быстро высчитывать Аверьян: -- шти на троих...

-- На двоих!

-- Тогда десять копеек, хлеба на три. Десять яиц -- гривенник. Время тяжелое теперь. Да за горницу тридцать копеек и вперед беспременно. Ты сколько проживешь?

Сусликов старался казаться равнодушным. У него было целых два рубля и он чувствовал, что может выдержать роль.

-- Суток трое.

-- Ну, значит девяносто копеек, да за еду с самоварами двадцать восемь. Всего рупь восемнадцать.

-- Получай! -- бойко ответил Сусликов, вынимая две бумажки, и прибавил: -- только дело бы лучше было, коли перед отъездом и расчет: а то собьешься.

-- Не бойсь, считать умеем! -- сказал Аверьян, поднимаясь с лавки и доставая сдачи, -- знаем мы: до отъезда!

Мужики с любопытством уставились на Сусликова.

-- Этот и есть? -- спросил рыжебородый.

-- Он самый! -- ответил Аверьян. -- Иди, иди, -- сказал он Сусликову: -- я пришлю.

Сусликов взял сдачи и пошел.

В его кармане звенело восемьдесят две копейки, но он сознавал, что поразил Аверьяна и внушил ему к себе уважение.

-- Сейчас и поесть принесут и самовар дадут! -- ласково сказал он Ольге, подходя к ней.

Антон очнулся от дремоты и поднял голову.

-- И мне есть, -- проговорил он хрипло.

VII.

Словно в смутном сне, тоскливо и вяло закончился хмурый день. Ольга приняла лекарства и забылась сном. Антон в углу, подле табуретки, сполз на пол и храпел на всю комнату. Истомленный бессонницей ночью и волнениями дня, Сусликов загасил огонь, разостлал на полу свое пальто и едва приткнулся головою к узлу с костюмами, заменявшему ему подушку, как тотчас заснул.

Он не мог разобрать, долго ли он спал, только он вдруг проснулся и в каком-то паническом страхе сел на полу, позабыв про сон и усталость. Ольга опять металась и бредила.

В комнате было темно, с левой стороны раздавался густой храп пьяного Антона, а с правой -- тревожный, хриплый бред больной Ольги, перемешанный со стоном.

-- Миша, золотой мой, не бросай меня! Возьми! -- умоляла она, хрипя и стоная; потом вдруг голос ее становился веселым и она говорила: -- смотри, вот и я выучилась. И совсем не больно! Кровь? Это пустяки, немного!

Среди непроглядной тьмы и ночного безмолвия зловеще раздавался ее голос, и Сусликов замирал от непонятного страха. Наконец, он не выдержал и вскочил на ноги.

-- Ольга, Оля! -- зашептал он тревожно, стараясь ощупью найти ее руки.

Он нашел их и, когда сжал, ему показалось, что он взял в руки раскаленные камни.

-- Оля, милая, проснись! -- шептал он, дрожа всеми членами. Она стала бороться; потом вдруг очнулась.

-- А, что? Это ты, Миша? -- прошептала она.

-- Я, моя милая, я! Ты бредила, я испугался. Тебе худо? -- он ощупью нашел ее лицо, лоб. Они пылали огнем.

-- Пить, -- прошептала Ольга.

-- Сейчас, Оля! В минуту! Он отошел от нее, стал шарить спички, зажег лампу и нацедил для Ольги веды из остывшего самовара.

-- На, выпей, -- подошел он к ней со стаканом. -- Я тебе и лекарства дам, а потом натру. Хорошо?..

Она слабо кивнула головою. Для него опять началась бессонная, полная тревоги ночь. Он нашел бутылку с остатками водки, разогрел ее и, как в прошлую ночь, натер ею Ольгу; потом закутал ее и прикрыл своим пиджаком, а сверху пальто.

Ольга то металась и бредила, то приходила в себя, то впадала в забытье, которое Сусликов принимал за сон.

-- Бей, бей -- кричала Ольга: все равно я не пойду гулять, чтобы достать тебе водки...

-- Миша, ты тут? -- очнувшись звала она Сусликова: -- посиди со мною, я видела страшный сон.

Сусликов брал ее руку, гладил ее по воспаленной голове и дрожащим от волнения голосом успокаивал ее.

Лампа слабо горела и освещала унылую комнату. Запрокинув голову, разбросав руки и согнув в коленях ноги, Антон спал мертвым, свинцовым сном.

Сусликов сидел у Ольги в головах на табуретке, согнувшись, точно на его плечи легла огромная тяжесть, вздрагивая и ежась от холода и страха.

Горькая бесталанная жизнь! Жизнь, отданная на потеху людям!.. Голод, холод, всевозможные лишения... травля, издевательства и глумления... за что?..

Люди беспощадны к тем, кто льстит их сытому тщеславию... но Сусликов и не думал об этом. Все его мысли были заняты болезнью Ольги. Он любил ее так, как только способна любить истасканная душа бродяги-фокусника.

Она была для него и любимой женой, и помощницей, и добрым товарищем. Без нее он давно бы сгинул в каком-нибудь кабаке в пьяной драке. Разве мало встретил он на своем пути женщин? Пьянство, разврат, ссоры и драки: и так со всеми. А с этой... едва он встретился с ней, как что-то сильное осветило его душу, он почувствовал в себе уверенность, и содержатель балагана тотчас прибавил ему 10 рублей жалованья.

А во время скитальческой жизни разве он слышал от нее когда-нибудь упрек или раскаянье, как бы худы ни были их дела? У него вон какое пальто, на вате; а у нее кофточка. Он и кутит и шатается, а она -- или дома, или на работе.

Жгучее раскаянье охватило душу Сусликова. Ему вспомнилось, как она, без всякого с его стороны побуждения, выучилась глотать шпаги. Из ее горла текла кровь, а она улыбалась. Она говорила ему, что выучилась только его ради.

Ради его, а что он для нее сделал?

В полутемном балагане он вырвал ее из рук взбешенного Семенова, работавшего "силачом", который хотел бить ее за то, что она не принесла ему водки. С этого момента началась их любовь. Сначала воровская: под страхом быть убитой Семеновым, она приходила на свидания и тут, увлекаясь ею все сильнее и сильнее, он узнал, -- что она переносила от этого пьяного буяна. На их счастье Семенов допился до горячки и умер. Они стали жить вместе и вместе работать, и вот пятый год, как между ними не произошло еще ни одной крупной размолвки.

И вдруг эта болезнь... эта страшная болезнь...

Ольга очнулась от забытья и тихо его окликнула.

Он вздрогнул и наклонился к ее лицу.

-- Что милая? Чего тебе?

-- Не оставляй меня: мне страшно...

-- Я здесь, мне уйти некуда, не бойся. Я не засну даже...

Ольга освободила свою руку и положила ее на его колено.

-- Расскажи мне, как дела? Ты устроился? -- прошептала она.

Сусликов не захотел огорчать ее и сказал, стараясь казаться веселым:

-- Прекрасно! Мне дают залу в клубе. Все доктор этот. Я сделаю одно, два представления -- и мы уедем! Только, как я тебя оставлю...

Ольга слабо пожала его руку.

-- Вечером мне не так страшно, но ночью... Мне кажется... что я... умру...

Сусликов похолодел.

-- Миша, мне страшно! Я не хочу умереть! -- прошептала Ольга с тоскою. Сусликов вздрогнул, опустился на пол и приник головою к ее горячей руке.

-- Глупая, что ты! Зачем умирать! -- заговорил он дрожащим голосом: -- мы еще поживем! У нас свой балаган будет...

Ольга слабо улыбнулась, и по ее лицу покатились слезы.

-- Я умру, Миша, -- повторила она.

-- Не говори этого! -- почти закричал Сусликов...

Сероватая мгла уже сменила ночную темноту, и бледное лицо Ольги казалось теперь лицом мертвеца с заострившимся носом и ввалившимися глазами.

VIII.

Сусликов совершенно упал духом. Две бессонные ночи, гнев исправника, неизвестность будущего и, наконец, болезнь Ольги сломили его энергию и Антон не поверил глазам своим, когда увидел его, уныло сидящего на табурете подле Ольги с выражением полного отчаянья на лице.

В первую минуту Антону даже показалось, что он не протрезвел, так поразил его вид всегда бодрого и решительного товарища,

-- Мишка, -- тихо окликнул он Сусликова: -- Что приключилось? Али беда?

Сусликов вздрогнул и тотчас оправился.

-- Пустяки! -- ответил он: -- Ольга не спала. Орудуй-ка самовар: за чаем потолкуем, -- прибавил он, вставая с табурета.

Антон оделся и вышел хлопотать насчет чая.

Ольга стонала во сне. Сусликов пересел в угол, прислонился головой, к стене и моментально заснул.

Минут через пять Антон внес и поставил на стол самовар, потом вынул из кармана большую краюху ситника и полуштоф водки.

Сусликов проснулся.

-- Откуда? -- спросил он, увидя водку.

Антон улыбнулся.

-- Это меня все Никитка угощает. Смерть хочется ему артистом сделаться, вот и умасливает! Вчера весь день учился на руках ходить. Умора. Раз двадцать башкой в пол ударился.

Они стали нить чай, мешая его с водкою. Сусликов рассказал Антону свои вчерашние похождения и последнее свидание с доктором.

Антон протяжно свистнул.

-- Табак дело выходит! -- сказал он и прибавил с упреком: -- ведь я же говорил: Не верь Кускову! Лучше было, если бы прямо на Тверь поехали. Там цирк... Нет, сюда, да сюда! Вот и вышло...

-- Ну, ошибся, так что же? Впервой, что ли? -- раздражительно перебил Сусликов.

-- А то, что дурак! И меня еще втянул.

-- Втянул, так убирайся!

-- Теперь-то уж ты сам и довези, -- встряхивая головой ответил Антон.