Помоги проекту - поделись книгой:
-- До свиданья, -- сказал господин, -- а хозяин когда бывает?
-- Как придется. Днем почти всегда.
-- Я зайду еще раз!
-- Сделайте вашу милость, да и счетик очистить надо!
Господин ушел, а Авдей Лукьянович тихо засмеялся и потер себе руки.
XI.
Сожительница Чуговеева
Чуговеев совсем забросил лавку и только два раза, зайдя утром в кухню, наказал Авдею прислать с мальчиком всяких материй.
С того вечера, как он во второй раз привел убежавшую оборвашку, он совсем засел дома и жизнь у него закрутилась в каком-то пьяном безумном угаре.
Часов в двенадцать Игнатьиха бежала за Корнеем на двор.
-- Иди, Корней, хозяин зовет!
Корней приходил и из рук хозяина, угрюмого, с отекшим лицом, получал деньги и записку, по которой шел на Средний проспект и закупал вино и закуску.
-- Куда это ты каждый день? -- спрашивал приказчик, увязывая корзинку.
-- Хозяин свадьбу правит, -- с усмешкой отвечал Корней и тащил корзинку домой, рассудительно отделяя от сдачи большую часть в свою пользу, а потом и вовсе не отдавая ничего хозяину.
Игнатьиха уже ставила самовар и день Чуговеева начинался, чтобы окончиться тогда, когда он истратит всю энергию, возбужденную безумием и вином.
-- Иди чай пить! -- ласково будил он свою недавнюю сожительницу, которая одетая лежала на широком клеенчатом диване.
Она открывала глаза и тотчас испуганно вскакивала и кое-как оправляла волоса и платье.
-- Пожди, пожди, -- говорил ей Чуговеев, -- справлю тебе одежду всю. Барыней будешь!
-- Не надо мне ничего, Никандр Семенович! -- говорила она тихо.
Он делался темнее тучи и резко кричал:
-- Опять по-старому! Не можешь выговорить! А?
-- Никаша, -- робко поправлялась она, и он широко улыбался.
-- Вот так, моя любушка! Идем чай пить. Я и водки приготовил! -- прибавлял он.
Они входили в столовую и оборвашка тотчас выпивала рюмку, отчего делалась смелее и подымала опущенную голову.
-- Вот любо! -- говорил Чуговеев, -- совсем как муж и жена. Ишь! Ты не бойсь. Мы поженимся. У меня добра теперь много. Не то, что тогда! Тогда что? Так, голь, можно сказать. Тогда и любить не было за что. А? Так что ли?
-- Оставь, Никаша, -- вздрагивая говорила гостья.
-- Оставь! Нет, ты скажи, так что ли? -- приставал Чуговеев, выпивая еще рюмку и хлопая рукой по столу.
-- Тогда франт этот куда лучше учителишки был! А? Лучше, -- продолжал он, свирепея от своих слов, -- его, учителишку, за нос водила, а того, фазана... У-y, подлая! -- уже кричал он и тянулся с кулаками к своей гостье.
-- Я уйду! Сил у меня нет -- говорила она, и Чуговеев, еще не совсем пьяный, сразу смирялся.
Голос его принимал молящее выражение.
-- Только не уходи! Танюшка, не уходи, золото мое, солнышко ты мое! Что я без тебя! Ведь, я тебя, Танюшка, девять лет ждал. Девять лет по тебе томился...
Он садился подле нее, брала, ее руки, гладил ее по лицу и говорил, говорил без умолку.
-- Письмо ты тогда написала мне, я и ума решился. Найду и зарежу, думаю.
Таня выпивала рюмку и говорила:
-- И зарезал бы. Лучше, чем такой быть. Чего не испытала я...
-- Заболел я люто, и как выздоровел, ну -- думаю -- будь она счастлива с ним. Другом тоже звался. Подлец этакий! -- вдруг вскрикивал он и хохотал. -- Не бойсь! Теперь дождался.
-- Ой, не говори! Молчи про это! -- дико вскрикивала Таня и вся дрожала.
И так говорили они и пили, пили и говорили, пока не сваливались пьяные и усталые.
Наступала вдруг томительная тишина.
Игнатьиха успокаивалась.
Проходили часы, потом из спальной слышался сиплый крик:
-- Игнатьиха, самовар! -- и опять начиналось то же.
XII.
Авдей Лукьянович ведет свою линию
Чуговеев только что проснулся. Голова его была смутная, тяжелая; во рту горько. Он прошел в столовую, выпил водки, закусил коркой хлеба, и хотел, по обыкновению, будить Таню, когда на пороге комнаты увидел кланяющегося ему Авдея Лукьяновича.
-- Здравствуй, -- сказал Чуговеев, -- что ж ты не в лавке? Или рано еще?
-- Двенадцатый час, Никандр Семенович, -- тихим ровным голосом ответил Авдей Лукьянович, -- а только как без вас всяких делов накопилось, так я и пришел, чтобы тоисть поговорить.
-- Какие дела еще? Продавай, обмеривай. Это ты с моим дядей, надо быть, проходил.
-- Оно точно. Науку знаем, -- спокойно ответил Авдей Лукьянович, переходя с порога в комнату, -- а только без вас никак нельзя. Троица близко, товар нужен; проверку сделать; платежи тоже. Коли бы я мог...
-- Ну и делай, -- устало сказал Чуговеев, выпивая еще рюмку, -- я тебе верю. Да и мне все равно.
-- Оно точно, что я не обману вас, Никандр Семенович, а только доверия, словом, для делов недостаточно. Коли бы вы формальную доверенность...
-- Бери формальную...
-- Коли бы вы мне вот эту бумажку подчеркнули, -- Авдей Лукьянович вынул исписанный им лист и осторожно подал Чуговееву, -- для ясности. А то -- упаси Бог, чтобы вы потом.
Чуговеев взял бумагу и равнодушно уставился в нее.
-- Что ж я с ней делать буду?
-- А подписать, Никандр Семенович! Подпись свою и -- все.
-- Что ж, это я тебе сделаю. Где перо?
Авдей Лукьянович словно чувствовал. Он быстро скользнул на кухню и вернулся с баночкой чернил и пером.
Чуговеев еще выпил.
-- Доверяю, значит. На! -- он обмакнул перо и вывел свою подпись на том месте, где Авдей Лукьянович держал грязный ноготь. -- Вот.
-- И потом как со счетом от Торонтона этого. Искал, а его нет, -- сказал он, аккуратно складывая и пряча в карман бумагу.
-- Какой еще счет? -- нахмурился Чуговеев.
-- От Торонтона. Тогда еще их агент приходил, а вы с им поздоровались и ушли.
-- Тот! -- воскликнул Чуговеев. -- Валентин этот?
Он тихо засмеялся и подмигнул Авдею.
-- Брось его! Не надо. Наплюй, и все! Сволочь...
Авдей Лукьянович твердо уставился взглядом на Чуговеева и медленно проговорил:
-- Я собственно потому, что он ходит и теперь вас лично беспокоить хочет.
Чуговеев вдруг откинулся к спинке стула и лицо его исказилось. Через мгновение он спросил:
-- Кто ходит?
-- Агент от Торонтона, -- с расстановкой ответил Авдей Лукьянович.
Чуговеев вдруг вскочил и ухватил за плечо Авдея и закричал:
-- Врешь! Ты это нарочно! Он не может прийти!
Авдей освободил плечо.
-- Теперь другой ходит, -- тихо проговорил он, -- и о том все спрашивает.
-- Другой! -- сразу успокоившись сказал Чуговеев и опять хитро улыбнулся. -- Пусть спрашивает. Мне, что!
-- К вам идти хочет...
-- А пускай идет.
-- Я к тому, что вам одно беспокойство будет, а вы лучше подпишите мне бумажки и все это я улажу, и его отправлю, -- сказал Авдей, осторожно вынимая вексельные бланки и сгибая их по длине вдвое.
Чуговеев взял перо.
-- Что подписать-то?
-- А будто уплатили. Чеки. Я получу и передам.
-- Чеки... -- Чуговеев задумался.
Авдей замер, передав ему бумаги.
-- Явится! Нет, брат, не явится! Не бойсь, -- вдруг сказал Чуговеев и тотчас словно очнулся. -- Где подписать-то?
-- Тут, тут и тут -- поспешно указал Авдей.
Чуговеев подписал и отодвинул бумаги.
-- Ну, и бери. А ему скажи, что тот уехал. Да! Фью! Совсем.
Авдей спрятал подписанные векселя и сказал:
-- Они и то думают, что он собрал деньги и убежал.
Чуговеев сразу ожил.
-- Убежал? Это они верно. Собрал и Убежал! Ха-ха-ха! Танька, Таня! -- закричал он и шагнул в спальную.
Авдей Лукьянович выскользнул из комнаты и, проходя через кухню, сказал Игнатьихе:
-- Неси самовар-то. Встал!
Он вышел на улицу и тихо, радостно засмеялся.
-- Корней, -- подозвал он дворника, который черпал ковшом из ведра воду и выплескивал ее на мостовую. -- Вечером ужо сходи в участок и пусть здесь подпись хозяина засвидетельствуют. Понял? Я дам тебе рубль!
-- Чего не понять, Авдей Лукьянович, -- сказал Корней, принимая от Авдея бумагу.
-- А ждановскую все покупаешь?
Поделиться книгой: