Помоги проекту - поделись книгой:
— Видимо, в Щитницком парке?
— Куда там! Здесь, в центре города. Они гнездятся на крышах, охотятся на голубей. Ну что, доктор, вы будете меня лечить?
— Я не доктор, — вырвалось у меня. Не знаю почему, манера эта показалась мне неуместной. Словно я его обманывал. — Я психолог. Терапевт, не врач.
— Так что, мне говорить «терапевт»? Как-то странно.
— Говорите так, как вам удобно. Хорошо, я попробую вам помочь. Вы будете моим пациентом, но я не знаю, смогу ли вам помочь. Я все еще не знаю, в чем ваша проблема. Пока попробуем провести диагностику. Сделаем несколько тестов.
«Я чувствую себя удрученным — часто, всегда, редко, никогда». Задаешь вопросы и вписываешь ответы в соответствующие клеточки. Таким образом то, что, собственно, не высказано, превращается просто в числовые значения. Чья-то поломанная жизнь приземляется в соответствующую клеточку, имеющую ученое название. Порядок и научная методика.
— В последнее время со мной происходят странные вещи, — внезапно произнес пациент. Я замер над бланком теста с карандашом в руке.
— Необъяснимые, непонятные. Например, я знаю, что это прозвучит странно, — на прошлой неделе я видел, как у одного попрошайки выросла рука.
Когда ты психолог и слышишь слова: «я знаю, как это прозвучит», то чувствуешь, что у тебя по спине побежали ледяные мурашки. Обычно это значит, что мы покинули демократичную утопию психологии и вступаем в страну психиатрии, где окна зарешечены, заборы венчает колючая проволока, а у людей в белых халатах имеется на все химическая формулировка-ответ, спрятанная в небольших голубых капсулках.
Я отложил карандаш. Мне не хватало только, чтобы в моей голове гулкий бас с небес весело сказал: «Добро пожаловать, Никанор Иванович!»
— Вы видели, как у попрошайки выросла рука? А откуда вы знаете, что она у него выросла?
— Потому что я это видел. Извините, но она выросла у меня на глазах. Это был албанец. Его звали Яно Родью. Яно Родью из Дуресса. Я не знаю, откуда мне известно, как его звали. Просто знаю. Обычно он стоит на перекрестке Свидницкой и Святого Яна. Найдите его и спросите. Я ехал на работу и остановился на светофоре. Он подошел к первой машине и протянул культю водителю. Тот сидел, как манекен, и старался не обращать на него внимания, тогда Яно подошел к следующей машине. Я чувствовал такую жалость, что готов был вот-вот расплакаться. У меня стали трястись руки, потемнело в глазах, я был уверен, что минута — и потеряю сознание. Мне стало душно, и тогда я почувствовал — розы.
— Вы почувствовали розы?
— Запах. Запах роз. Я пришел в себя, а этот албанец стал кричать. Этот калека держал руку за запястье и кричал. Он упал на землю, и тогда я увидел, что из раны на культяшке пробиваются пальцы, маленькие, розовые, как у ребенка. Четыре. Он кричал и катался по земле, а пальцы росли, медленно, но явно. Все сбежались, машины остановились, кто-то вызвал скорую. Я ясно это видел, потому что он упал перед моей машиной. Я был словно парализован. В первый момент я подумал, что у него разошелся шрам и кости торчат или типа того, но потом я увидел, что это ладонь. Маленькая, тоненькая и непропорциональная. У него росла ладонь. На моих глазах. Впрочем, не только на моих. Там стояло около пятидесяти человек. Пешеходы, люди вышли из машин… А потом приехала скорая и попрошайка просто убежал. Люди расступились, боялись до него дотронуться, и он пробежал между ними и куда-то умчался.
— А почему вы считаете, что это как-то связано с вами?
— Не знаю. Только знаю, что в последнее время все чаще вижу такие вещи. Вещи, которые не могу объяснить. В прошлом месяце я шел через парк и встретил девушку, которая сидела на лавочке. Она смотрела перед собой мертвым стеклянным взглядом и сидела абсолютно неподвижно, а в руке держала голубой платочек. Она рвала платочек, совершенно не глядя на него, раздирала на клочья. Когда я посмотрел на нее, мне показалось, что она сделает что-то ужасное. Что-то, о чем будет сожалеть. Я почувствовал, что должен подойти к ней и сказать: «Не делай этого! Она выйдет в среду и никогда не вернется» Я знал, что это ей нужно. Если никто ей этого не скажет, произойдет что-то необратимое. Предложение бессмысленно, но я чувствовал, что должен ей так сказать. Я не знаю ни кто, ни почему в среду, ни почему выйдет. Я понятия не имею, почему это так важно. Я подошел к ней и сказал. Она стала белая как мел, а потом заплакала и вдруг произнесла: «Спасибо» и поцеловала мне руку. Мне стало неудобно, я отошел. Вот и сегодня утром. Ну да… Сегодня утром я воскресил птицу.
Я оперся сплетенными руками о стол.
— Вы воскресили птицу?
— Розового какаду. У меня была только одна птица, но вчера…Что было вчера? Среда, так ведь? В магазин пришел мальчик лет десяти. Некоторое время он ходил по магазину, а потом стал перед клеткой с этим попугаем и пялился на него как зачарованный. Расспрашивал меня, сколько стоит, но это дорогая птица. Ребенок хотел знать, что ест такая птица, сколько стоит клетка и так далее, он выглядел мило, непохоже было, что сделает ей вред, но у него был какой-то странный блеск в глазах, он очень хотел иметь эту птицу. Он сказал, что придет завтра с отцом и попросил меня, чтобы я придержал попугая на один день. Я согласился без особого опасения. Это зоомагазин. Я продаю много корма для кошек и собак, довольно много крыс и шиншилл, много рыбок и всего разного, но не бывает, чтобы клиенты дрались из-за попугаев. Я хотел продать мальчику этого попугая. Почему я об этом говорю? Потому что временами у меня странное предчувствие, будто клиенты хотят обидеть животное. Я откуда-то это знаю и тогда не обслуживаю покупателя. А утром, когда я открыл магазин, оказалось, что попугай издох. Инфаркт. Мне стало очень обидно, потому что я чувствовал, как сильно огорчится мальчик. И я стоял с этой несчастной, лежащей на прилавке неподвижной птицей с окоченевшими ножками, и мне было так горько. Как и тогда с Яно. Это ужасное, высасывающее чувство, как физическая боль. Сочувствие, но в такой степени, что его трудно понять. Прямо одна боль. Со стороны это, наверное, было похоже на шутку о мертвом попугае из «Монти Пайтонов». Я стоял и гладил его, охваченный этим ужасным огорчением, и вдруг почуял розы. Все птицы в магазине внезапно стали издавать громкие звуки и метаться в клетках, шиншиллы впали в панику, я почувствовал, что у меня темнеет в глазах, и тогда все смолкло. А попугай вдруг стал дышать. Я остолбенел от изумления, а он начал трепетать крыльями и одним движением стал на ножки. А потом самым обычным образом стал чистить перышки. А был мертвый. Я уже много лет продаю птиц и знаю, черт побери, как выглядит мертвая птица. Она была совершенно мертвая, а потом ожила. Скажите, доктор, я сошел с ума?
— Вы выглядите нормальным человеком, — уверил я его. — Но у вас могут быть галлюцинации. Не знаю почему. Прежде чем мы начнем искать какие-то психологические причины, я хотел бы проверить, нет ли каких-то неврологических оснований. А они могут быть самые разнообразные. У вас может быть начало эпилепсии или еще что-нибудь. Я хотел бы просить вас делать несколько обследований. Напишу просьбу к моему коллеге, а он выпишет вам направление. К нему не нужно приходить на все время записи. Он психиатр, но дело в том, что он врач, а я — нет. Я не могу выписывать направления к специалистам.
Я написал немного странную просьбу к доктору Ставиньскому, но это был детский лепет. Я знал, что мне нужно позвонить и все объяснить ему лично. Где-то в голове просыпался страх. Рак мозга. Странные эмоциональные состояния, галлюцинации, галлюцинации, обостряющие обоняние. Мне этого не хотелось. Я психотерапевт, не хирург. Психолог. Мои пациенты не умирают, и я не хочу вновь пережить этот опыт.
Когда он вышел, я еще некоторое время сидел, откинув голову назад и упершись в стенку. Предстоявшие длинные трехдневные выходные казались бесконечной цветной полосой радостной свободы, будто это по меньшей мере месяцы, а не дни. Я был не столько даже уставшим, сколько опустошенным. Переполненным болью мира, напрасностью человеческих поступков, безнадежностью существования.
Я вышел в коридор, чтобы забрать в гардеробе куртку, и застал секретаршу с удивленным выражением лица.
— Компьютер заработал, — сказала она. — А компьютерный мастер сказал, что все нужно переустанавливать заново.
Я ответил: «Бывает» — и закрыл за собой дверь. С меня было довольно. Я вышел в этот ужасный ноябрьский мрак, когда кажется, что солнце пропало навсегда и никогда не вернется. Усталость, как олово, заполняла мышцы и виски`. По четвергам я не беру машину. Причины прозаичны — мне нужно одиночество. Я веду обычную жизнь, общаюсь, встречаюсь с друзьями, с женщинами, но редко по четвергам. По четвергам я дикий. Мне отвратительны люди. Я боюсь мира. Выпиваю виски, а потом брожу один по улицам, иду к дому, пока желание жить не вернется ко мне. И тогда я беру такси и возвращаюсь к себе.
Словно мало было того, что ноябрь, темень и морось, так еще город укутал туман. Я шел в паб на Сольную площадь, брел во мгле среди окруженных золотистым ореолом фонарей через Старый Город, который привел бы в восторг Джека-потрошителя. В пабе громко говорили, смеялись, выпивали и курили, а над всем этим гремел канал MTV. Я нашел пустой столик и, ведь в конце концов это был четверг, съел стейк, запивая его пивом, и взял небольшой стакан виски.
Обычно один дринк в полном людей пабе на меня вообще не действует. Одиночество как выбор — это совсем не то, что одиночество как необходимость. Разница приблизительно такая, как между пустыней и карцером. А я все еще был достаточно молод, чтобы иметь выбор. Вокруг меня разговаривали, флиртовали и заливали пивом горечь жизни, а я сидел во всем этом молча и оттаивал. Я поглощал громкую радость жизни, которой были полны посетители, безразлично показную или нет, словно какой-нибудь энергетический вампир.
А потом пошел домой.
Я люблю свою квартиру. Снимаю ее уже несколько лет и готов к тому, что, когда хозяин решится ее продать, я что-то одолжу, что-то украду и куплю ее. Она словно создана для меня. Расположена на втором этаже обычного загородного дома семидесятых лет постройки. Хозяева достроили его, когда их сын стал подрастать. Хотели, чтобы он мог отделиться и, одновременно, чтобы не уезжал слишком далеко, поэтому устроили ему над гаражом удобную двухкомнатную квартирку с отдельным входом и собственной лестницей. Они были архитекторами, потому квартира была спроектирована значительно лучше, чем какое-либо другое жилье, построенное в то время в блочном или любом другом доме. В ней есть спальня и гостиная, гардеробная и кладовка, ванна и душевая кабина, небольшая терраса с видом на сад, который полон кустов и фруктовых деревьев, цветущих каждую весну. Это просто убежище. Идеал.
Под полом находится гараж, потому я могу танцевать чечетку в сабо или скрипеть кроватью, и это никому не мешает. А сын хозяев в восьмидесятые годы уехал в Германию, женился там, и нет никаких признаков того, что ему когда-нибудь понадобится студия над гаражом в доме его родителей.
Некоторым людям неприятно входить в пустую квартиру, некоторые не могут позавтракать наедине, а вечер в одиночестве вводит их в депрессию. Я — нет. Особенно если это вечер четверга. Я слушаю музыку, смотрю телевизор, склеиваю модели, читаю книжки, готовлю. Отсутствие других людей вокруг меня — это отсутствие угроз. Никто ничего от меня не ждет, никто не имеет по отношению ко мне ни планов, ни ожиданий.
Это здоровое состояние. У меня нет ни малейшего желания завязать постоянные отношения. Я видел слишком много в моем кабинете. Слишком много жертв, потому ничего удивительного, что меня не тянет на линию огня. Возможно, существуют счастливые пары, которые друг друга поддерживают, живут, прекрасно понимая друг друга, создают длительные коалиции на всю оставшуюся жизнь, но я их не вижу. Я как военврач — не вижу победителей. Мне приносят только раненых, прямо с поля битвы. Очень много, слишком молодых, слишком невинных и очень сильно изуродованных. Возможно, этот врач и слышал что-то о славе и героизме, но видит он только людей, корчащихся от боли, истекающих кровью, плачущих, орущих и отчаянно хватающихся за убегающую жизнь.
Со мной что-то похожее. Я видел души, израненные словами, которые уже невозможно было вернуть назад, сожженные предательством, разодранные деспотизмом, задушенные огромными обязанностями, задушенные тоской. Если супружество — это война, то я — пацифист.
Может, когда-нибудь я изменю свое мнение. Пока же радуюсь, входя в пустой дом. Может, когда-нибудь моя личность дозреет, и тогда я стану на эту дорожку. Но пока позвольте мне присоединиться к «постоянно растущей», как пишут в прессе, группе мужчин, избегающих ответственности.
Мне доставляет удовольствие даже стальной скрип замка, когда я закрываю за собой дверь. Это значит, что человечество вместе со своими желаниями, претензиями и горестями остается снаружи.
Я разделся, включил в гостиной телевизор, поставил воду, чтобы заварить чай.
Моя жизнь состоит из мелких ритуалов, которые в один прекрасный день превратятся в странности. Я очень люблю наслаждаться ежедневными мелочами. Я сидел на кухне за обеденным столом, слушал шум электрического чайника, вполглаза смотрел телевизор. Поскольку мне не нужно было никуда идти, туман за окном уже не казался таким ужасным, благодаря ему кухня казалась еще уютнее.
Я закурил, и только тогда заметил это. На пепельнице в кухне не было хамелеона.
Это старая пепельница дорога мне как память о моем дедушке. Она еще помнит времена поштучных папирос, папирос с пустыми мундштуками, времена серебряных сигаретниц. Времена, когда мужчина никогда не выходил из дому без шляпы. Она круглой формы, медная, закрепленная на трех зооморфических лапках и украшена с краю медным хамелеоном в натуральную величину с поднятой передней лапкой и раскрытой пастью. Я помню этого хамелеона с детства. Когда я был маленький, тот казался мне таким живым, и я был уверен, что когда я не смотрю на него, он двигается, ходит по краю сигаретницы или по столу и ловит мух, выбрасывая длинный медный язык. Я пытался поймать его за этим занятием, но мне никогда не удавалось.
Сейчас же фигурка исчезла. Остался только медный продавленный диск на трех лапках ящерицы, а от хамелеона не осталось и следа. С сигаретой, приклеенной к губам, я тупо уставился на пепельницу, и мозг крутился на всю катушку, выдавая одну за другой рациональные версии. Хамелеон отвалился от времени. Я случайно отломал его и не заметил, вор пробрался сквозь калитку и три замка, чтобы прокрасться в кухню и рьяно отпилить медного хамелеона от пепельницы, а потом унести его в кармане, не обращая ни малейшего внимания на другие ценности. Кто-то из моих друзей случайно сломал ее, а потом трусливо спрятал фигурку, чтобы избежать моего сурового гнева. Надо мной подшутили.
Каждая из этих версий немногого стоила, но все вместе они имели значительный вес, чтобы помочь сохранить веру в рациональное устроение мира.
Я залил заварку кипятком и на три минуты поставил чайник на разогретую конфорку. Чай не должно заваривать дольше, потому что он становится слишком терпкий.
Когда в поисках коричневого тростникового сахара я открыл шкафчик, услышал стук. Это был явственный резкий звук, будто кто-то молоточками часового мастера неритмично выстукивал на доске дробь. Иногда такие звуки издают трубы или просто соседи.
Глядя в окно и чувствуя непонятное беспокойство, я выпил чай.
А потом нашел хамелеона. Подняв переднюю лапку, тот стоял на бамбуковой ручке чайника для заварки. «Нет, это анекдот, — подумал я, — ведь минуту назад я держал чайник в руке и на нем определенно ничего не было». Я почувствовал, как по спине побежали мурашки. И тогда глаз фигурки, похожий на рифленый конус, пришел в движение. Я остолбенел. Хамелеон медленно, будто осторожно, опустил лапку, а потом стал механически, как маятник, раскачиваться вперед-назад. Я вскочил со стула с колотящимся сердцем, и тогда ящерка стала двигаться по ручке чайника, потом, громко стуча металлическими лапками, прошла по кухне, с небывалой скоростью забралась по шкафчику вверх, а потом пропала. Только тонкий, отливающий желтой медью хвостик скользнул по ламинированной серо-зеленой дверце.
Я упал на стул, сердце стучало, как паровая машина, я пытался уговорить себя, что это все-таки шутка. Не знаю, почему мы так хватаемся за утверждение, что кто-то над нами смеется.
А с другой стороны, что может быть для психолога большим кошмаром, чем собственное сумасшествие? Предположим, кто-то хочет довести меня до безумия. Сначала он подменивает пепельницу или отпиливает зверушку. А потом выпускает в кухне хамелеона, выкрашенного в медный цвет. Кто? И зачем это делать, не говоря уже о том, где ему взять такую ящерицу? Разве что он держит зоомагазин.
Мысль о том, что по кухне бегает живой хамелеон, принесла облегчение, но одновременно она означала, что кто-то забирается в мой дом, плетет интриги, выслеживает и определенно имеет ко мне не самые лучшие намерения.
Я обыскал всю квартиру, но не нашел ни малейших следов злоумышленника. Из кухни доносилось ритмичное постукивание, которое со всей определенностью не могла издавать живая ящерица. Так топать мог только тяжелый металлический хамелеон.
Но я, однако, не обращал на него внимания. Это предохранитель. Непонятные или необъяснимые вещи, когда их рассматриваешь вблизи, способны разрушить всю структуру мира. Складывается впечатление, что она уже никогда не будет прежней. Но как только они пропадают с наших глаз, тотчас же дыра в рациональной действительности оказывается заделана. «Мне что-то привиделось», «может, я плохо услышал», «это всего лишь дрожащий от ветра воздух», «как странно иногда кричат птицы», «наверное, у меня была кратковременная галлюцинация», «я переутомился» — так можно без конца. Остается только воспоминание о наваждении или о коротком безумии.
Потому я и не пытался найти и поймать зверушку, чтобы подвергнуть ее какому-либо обследованию. Если бы оказалось, что это ожившая металлическая фигурка, я должен был сойти с ума. Какое-то время, растревоженный и злой, я ходил по дому, проверяя углы и ища следы заговора, тем временем хамелеон замолчал, а мой мозг остановился на мысли: «Я переутомился». Это самое легкое. Найдите в современном мире человека, который не переутомлен!
Утром я уже был уверен, что фигурка отвалилась и потерялась самым естественным манером, а вечером меня от усталости просто посетила временная галлюцинация.
Я завтракал, смотрел телевизор, позволял времени течь сквозь пальцы. Поехал в магазин. Пошел на обед в ресторан. Опять смотрел телевизор, читал книгу. Свободное время текло и медленно, и одновременно слишком быстро.
В субботу вечером я пошел в какой-то клуб с явным намерением найти себе девушку. Выштудированное одиночество и независимость — это одно, но я не отшельник. Впрочем, посещение ресторана с намерением познакомиться еще не значит ничего конкретного. Я мог пойти туда, рассматривать женщин, развлекаться мыслями о занятии с ними любовью, а потом выпить свой коктейль и спокойно пойти домой, ничем не рискуя: ни болезнью, ни беременностью, ни какой бы то ни было драмой. С другой стороны, всегда что-то могло случиться, и как раз это было приятно. В какой-то степени все зависело только от меня.
Отправляясь в клуб с этой целью, я иду один. Но нередко бывает, что и выхожу тоже один. Как правило, все заканчивается визуальным контактом. Иногда несколько танцев и разговоры. Иногда же и нет. Дело не в том, что я боюсь разговаривать с женщинами. Я скорее боюсь, что разговор удастся.
Я смотрел на танцующих девушек, на которых падал ультрафиолетовый свет, пучки лазера и отблески света, отчего дамы превращались в чуждых, неоновых чудовищ, блестящих, подобно глубинным рыбам. Грохот музыки долетал до меня как сквозь вату, в танцевальном зале было как в тропиках, мрачный и холодный ноябрь остался за окном. Вместе со всеми понедельниками, вторниками, собраниями совета, квартальными отчетами, канцелярскими штучками, нехваткой денег, нереализованными мечтами. Все это осталось за дверью, проблемы прогнала музыка, растворили коктейли в высоких бокалах. Некоторым же помогли полосы белой пыли, размельченной краем кредитной карты.
У девушки, сидевшей за барной стойкой по соседству, были мокрые от пота бедра, ее шея блестела в танцующем блеске прожекторов. Она была симпатичная. Не совсем в моем вкусе — такая классическая блондинка, которых, кажется, обожают мужчины. Длинные ноги и красивые глаза, окаймленные черными ресницами и бровями. Я должен заказать ей выпить. Должен выйти с ней в эту черную, густую от холода ночь. Должен поехать в ее квартиру. В пятиэтажку в центре, недалеко от университета, со следами потопа на штукатурке.
Она посмотрела на меня, оторвавшись от бокала, и тогда что-то произошло. Чувство было острым, как электрический разряд, музыка свернулась в темный, вибрирующий шум, мир за границами нашего зрения размылся, как туннель за окнами поезда. Остался только наш соединенный взгляд, как дорога света. Я почувствовал ее вечный страх:
Нет, я должен пригласить ее к себе. Положить в прохладную постель с сатиновым бельем и любить деликатно, классно, так, как я еще никогда никого не любил, а утром сделать ей завтрак в постель и отвезти домой.
И тогда я почувствовал это завтрашнее утро. Вкус ее пота, смятые простыни, полосы вчерашней туши на щеках, двое чужих людей, которым абсолютно нечего сказать друг другу. Ее вчерашнее высокомерное кокетство, ее «ну, что мне скажешь?» Ее скупые, неловкие и несмелые ласки, пассивный, сонный секс предыдущей ночью. Почему ты плачешь? Ничего… извини, не трогай меня, пожалуйста, прошу тебя… Меня зовут… Я не хочу знать, пожалуйста, мне нужно идти… Напрасность, грусть.
Я увидел заключенную в ней маленькую, худенькую и невзрачную девочку, на которую слишком часто кричали и от которой слишком многого требовали. Я увидел лабиринт ее страхов. Страх неудачи, страх поражения, страх неприятия. Сплетенные в какой-то сложный и бессмысленный узел, и тот принуждал ее к работе, которую она не любила, к такому же поведению, как у всех, рефлекторному, бессмысленному.
Прикосновение чьей-то личности, если это не кто-то, кого мы любим, отталкивает и пугает. Слишком много чужих чувств, чужих лиц и запахов, все сконцентрировано в один удар. В одну секунду я увидел ее всю. В одну секунду пьяного прозрения. Запутавшаяся в неврозах, она была на грани клинической депрессии. Женщина-успех… карьера. Татуировка на предплечье, субботние дискотеки. Клубная жизнь. Это все было не ее. Все это было внешним. Привнесенным, ведь так делают все. Ей же принадлежала только спрятанная в тайниках подсознательного мечта о богатом мужчине, который освободит ее от офисной каторги, о ребенке, о счастливой семье. О безопасности. Банальные, рутинные мечты, такие же, как и она сама, густо расцвеченные белыми солнечными картинками рекламы стирального порошка и памперсов, но для девушки они были святы.
У нее все это могло быть. Он был здесь, только о ней не знал. Он сидел за столиком, слушая приятелей, что-то кричащих друг другу, и, размышляя над тем, существует ли такая женщина, которую он ищет, понуро смотрел в бокал с пивом.
Не знаю, как долго это продолжалось, может, долю секунды, а потом вдруг словно положили трубку, пропало. Музыка навалилась на меня внезапно, каждый звук ударных был как удар полицейской дубинкой. Расплывшийся фон вновь превратился в бар, в ритмично дергающихся в танце людей, исхлестанных полосами света. Она вздрогнула и посмотрела на меня с каким-то полным печали страхом.
Я уже не мог смотреть на нее как на чужую, вполне себе симпатичную блондинку, с которой для гигиены мог бы покувыркаться в своей келье. Для меня она была только скучной, несчастной Ренатой Купала, никудышным торговцем, заточённым в своей фирме с ничего мне не говорящим названием TCI.
Так ничего не получится.
Я допил водку со спрайтом, разгрыз кубик льда и встал из-за столика. Она инстинктивно посмотрела на меня своими пустыми серыми глазами.
— Он здесь, — произнес я, безразлично глядя, как ее глаза становятся совершенно круглыми. В черном пиджаке и в черном гольфе я стоял над ней, как призрак, как висящее в воздухе лицо. Я протянул вперед руку. Она невольно посмотрела туда, куда я указывал.
— Сидит там, на галерее. Тот слева, в белой рубашке, который не смеется. Его зовут Блажей Корчевич. Всю жизнь он ждал только тебя. Помнишь? Свечи в ванной и лепестки цветов, плавающие в воде? Халва и апельсины? Это именно он. Так будет.
Она посмотрела на меня, остолбенев от удивления, но потом отвернулась, чтобы посмотреть на него. Я двинулся с места — ждать уже было нечего.
Когда я надевал пальто, она уже вышла на танцпол и, танцуя, указывала на него пальцем. Он с недоверием и большим удивлением встал с места. Просто и работает.
Я подумал, что они на всю жизнь запомнят Бритни Спирс и ее песню «Oops!.. I Did It Again», после чего с состраданием покачал головой.
Утром я счел, что выпил на один коктейль больше, и включил дурака. Бывает.
Дырку запломбировали. Действительность вновь стала рациональной и безукоризненной.
Обычно я не берусь за гипноз. Вроде бы и владею техникой, но это недостоверный, ненаучный инструмент с сомнительной терапевтической ценностью. Но в понедельник я загипнотизировал пациентку через пять минут разговора с ней. В первый момент даже не заметил этого. Потом увидел ее пустые спящие глаза. Она разговаривала со мной странным, отсутствующим голосом. Полулежала в кресле.
Я загипнотизировал женщину где-то между глотком холодного чая и разговором о ее последнем дне. Одним лишь взмахом ладони или шариковой ручки.
Это была красивая шатенка сорока с небольшим лет, которая пришла на прием с какими-то супружескими проблемами. Я смотрел на ее стройные ноги в коричневых колготках, торчащие из никакущего коричневого жакета, и не знал, что мне делать. В жизни ничего подобного не видел.
У нее не было никакого приступа и ничего в этом роде. Она дышала ровно и спокойно, на мои вопросы отвечала сонным голосом.
Я посмотрел в эти отсутствующие карие глаза, и тогда это произошло опять. Я почувствовал, как сквозь мое тело проходит вибрация, и вдруг — оказался в голове пациентки. Ее жизнь свалилась на меня, как лавина: перипетии лет, чувств, мечтаний и обманутых надежд. Собственно, у нее не было проблем с мужем. Он ее любил, она любила его. Но только с него уже было предостаточно. Для парня это был уже почти предел. Настоящей причиной всего было ее отношения с матерью, которая не намеревалась разрешить дочери жить своей жизнью и почти с маниакальной преднамеренностью разрушала их брак. Вредоносные связи между родителями и детьми возникают довольно часто, но редко можно встретить такую сучку, какой была ее мать. Она была настоящим чудовищем.
Безжалостным, убежденным в собственном совершенстве, виртуозом эмоционального шантажа и рождения чувства вины. Она могла без единого слова довести бедную женщину до отчаяния. Она могла бы быть преподавателем в школе гестапо.
Ее мозг рождал безжалостные, странные, циничные интриги, нажимы, клубок бесконечных конфликтов, манифестацию власти, злобы вперемешку с шантажом. Настоящий каталог бескорыстной гнусности. Обычный банальный семейный ад, каких полно в жизни.
В моем мозгу горело.
Я почувствовал, что должен приказать пациентке встать с кресла.
— Встань, — произнес я.
Она подчинилась.
Мне показалось, что я должен ее коснуться. Я протянул руки и осторожно положил ладони на ее виски. И тогда мир провалился в пропасть. Свет стал ярким, тени — коричневыми, как на старых фотографиях.
Я услышал странный низкий звук и почувствовал, как волнообразные вибрации движутся сквозь мои плечи прямо к пальцам, касающимся ее висков. Женщину отбросило назад, а потом она поднялась в воздух, абсолютно выпрямленная, с раскинутыми в стороны руками, будто лежала на невидимом столе. Из ее рта и из носа сочился дым. Я смотрел на это, как во сне, без какой бы то ни было осмысленной реакции, а пациентка парила на спине посередине кабинета. Ей нужно было только осознать, что она ни в чем не может убедить свою мать, что не нужно и пытаться доказывать, что она уже взрослая и что никто, если только она сама этого не позволит, не может иметь над ней власть.
Я дал ей это осознание.
Изо рта женщины сочился зеленый дым, густой, как из дымовой шашки. Он стелился по полу, как жидкость, густел, собирался в небольшую тучу. Я почувствовал смрад. Как запах черемухи и еще словно зловоние горящего целлулоида. Туча дыма стала еще гуще, и тогда я увидел в ней фигуру, небольшую, наполовину человечью, наполовину лягушачью, как на картинах Босха. Тварь выставила в мою сторону три ряда острых, как иглы, зубов и зашипела, пятясь в угол кабинета к окну. Потом опять начала дымить и таять, после чего распалась на полосы дыма, напоминая известь, когда ее гасят водой.
А потом я перестал чувствовать вибрацию, свет стал нормальным, женщина из состояния левитации упала прямо в кресло. Я почувствовал толчок, как при пробуждении от полусна, и все прошло. У меня свистело в ушах, язык был сухой, как кол, сам я был мокрый от пота. В остальном все казалось нормальным.
Пациентка открыла глаза, хватая ртом воздух, и вдруг застыла.
— Что это было? — спросила она. — Вы загипнотизировали меня?
Я сделал неопределенный жест рукой.
— Я чувствую себя великолепно, — сказала она. — Господи, я еще никогда себя так не чувствовала. Я… Я свободна. Она… Хватит. Мне нужно увидеться с мужем. Извините, доктор, но это так, будто я только что проснулась. Я поняла, я вдруг все поняла… Это так просто. Роберт, господи, бедный мой!
Она встала. А я просто сидел и смотрел.
— Спасибо, доктор. Я не знаю, как это выразить, но я здорова. Теперь я могу нормально жить.
Она взяла сумку и какое-то время что-то в ней искала. Потом достала какой-то конверт и открыла его. Увидев банкноты, которые она отсчитывала, должен был среагировать. На конверте толстым красным фломастером было написано «машина».
— Прием стоит двести злотых, платить нужно в кассу.
Она понимающе улыбнулась.
— Вы не понимаете. Я заплачу в кассу, но это для вас. Это мой последний приход. Вы вылечили меня. До свидания.
Поделиться книгой: