Помоги проекту - поделись книгой:
Больше я не видел его до той ночи. Я зашел в комнату, чтобы что-то взять, а он чистил свой «кольт» 45-го калибра. Я рассмеялся и в шутку спросил его, не боится ли он Летучую Мышь Мастерсона[6], и он сказал:
— Джон, если я кого и боюсь, то эту заразу уж не застрелишь — а я все равно собираюсь стрелять, усек?
Я рассмеялся и спросил его, чего же он так боится, и он ответил:
— Девчонки, которая умерла четыре месяца назад.
Я подумал, что он пьян, и убрался восвояси. Не знаю, сколько было времени, но уже стемнело, это точно. Больше я не видел его живым. Около полуночи я проходил мимо салуна «Биг Чиф»; там грохнул выстрел — народ тут же повалил внутрь. Кто-то сказал, что застрелили какого-то парня. Я вошел вместе с остальными и прошел к черному ходу. В дверном проеме лежал мужчина, ноги его были в переулке, а торс — поперек порога. Он был весь в крови, но по телосложению и одежде я узнал Джима Гордона. Он был мертв. Я не видел, как его убили, и не знаю ничего сверх того, что уже сказал.
ПОКАЗАНИЯ МАЙКА О'ДОННЕЛЛА
Меня зовут Майкл Джозеф О'Доннелл. Я работаю барменом в салуне «Биг Чиф» в ночную смену. За несколько минут до полуночи я заметил ковбоя, который разговаривал с Сэмом Граймсом недалеко от салуна. Казалось, они спорили. Через некоторое время ковбой вошел и выпил виски в баре. Я обратил на него внимание, потому что у него был револьвер на виду, в то время как никто больше не светил оружием. Ну и еще отчасти потому, что у него видок был так себе — диковатый, зашуганный. Он выглядел так, будто напился, да только я не думаю, что он был пьян. Я никогда не видел человека, который выглядел бы так же странно, как он.
После этого я не обращал на него особого внимания, так как был занят обслуживанием бара. Он, должно быть, пошел дальше в игорный зал. Около полуночи я услышал там выстрел; Том Эллисон выбежал и сказал, что застрелен человек. Я первым подбежал к нему. Он валялся там поперек порога черного хода. Я увидел, что на нем был ремень с пистолетом и мексиканская резная кобура, и решил, что это тот самый тип, которого я заметил раньше. Его правая рука была практически оторвана — настоящее месиво, — а голова разбита; мне никогда не приходилось видеть, чтобы револьверная пуля наносила этакие увечья. Думаю, умер парень быстро. Пока мы стояли вокруг него, человек, которого я знаю как Джона Элстона, прошел через толпу и сказал:
— Бог ты мой, да это же Джим Гордон!..
ПОКАЗАНИЯ ГРАЙМСА, ПОМОЩНИКА ШЕРИФА
Меня зовут Сэм Граймс. Я заместитель шерифа округа Форд, штат Канзас. Я встретил покойного, Джима Гордона, перед салуном «Биг Чиф» третьего ноября, примерно в 23:40. Я увидел, что у него пристегнут револьвер, остановил его и спросил, зачем он им так светит, и напомнил, что это у нас противозаконно. Он ответил, что носит его для защиты. Я сказал, что если ему угрожает опасность, то мое дело защитить его, а ему лучше отнести оружие в гостиницу и оставить его там, пока он не будет готов уехать из города, потому что по его одежке ясно было, что он форменный техасский ковбой. Он тогда засмеялся и сказал:
— Помощник шерифа, даже Уайатт Эрп[7] не смог бы защитить меня от судьбы!
Я решил, что парень с головой в разладе, и не стал его арестовывать. Пускай, решил, выпьет, а потом к себе пойдет и угомонится, авось и пушку припрячет, как я ему советовал. Ну, некоторое время последил за ним, конечно — убедился, что он ни к кому в салуне не пристает, — но парень взял выпивку и пошел один в игорный зал.
Через несколько минут выбежал мужчина, крича, что кого-то убили. Я направился в зал и оказался там как раз в тот момент, когда Майк О'Доннелл наклонился над человеком, в котором я узнал того самого ковбоя. По-видимому, револьвер взорвался в его руке. Уж не знаю, в кого он там собирался палить. Выглянул на улицу — ни души. Никто не увидел, как все произошло, — ну разве что Том Эллисон. Я тщательно собрал все, что осталось от револьвера, и передал на исследование коронеру — так что меня тут не в чем упрекнуть, с какой стороны ни взгляни!
ПОКАЗАНИЯ ТОМАСА ЭЛЛИСОНА
Меня зовут Томас Эллисон. Я работаю в компании «Макфарлейн и партнеры». В ночь на 3 ноября я был в салуне «Биг Чиф». Я не заметил ковбоя, когда он вошел. В салуне было много мужчин. Я выпил несколько рюмок, но не был пьян. Я увидел Гризли Гуллинса, охотника на бизонов; он топал ко входу в салун. У меня были с ним разногласия, и я знал, что он в целом плохой человек, пьяница и дебошир, а так как мне неприятностей в тот вечер совсем не хотелось — решил тихонько уйти из «Чифа» черным ходом.
Я прошел через игорный зал и увидел мужчину, который сидел за столом, положив голову на руки. Я не обратил на него внимания, направился сразу к задней двери, которая была заперта изнутри. Я поднял засов, отворил и вышел наружу.
На улице я увидел женщину, стоявшую перед входом. Свет, проникавший в переулок через открытую дверь, был тусклым, но я разглядел, что это негритянка. Не помню, как она была одета. Она была не черной как сажа, а со светло-коричневой или даже желтоватой кожей, это точно. Я был так удивлен, что остановился, а она обратилась ко мне и сказала:
— Иди скажи Джиму Гордону, что я пришла за ним.
Я спросил:
— Кто ты, черт возьми, такая и кто такой Джим Гордон?
На что она ответила:
— Мужчина, что сидит сейчас за столом один-одинешенек. Скажи ему, что я пришла!
Я похолодел от страха — не могу сказать почему. Я повернулся, вернулся в помещение и окликнул типа за столом:
— Вы Джим Гордон?
Он поднял голову, и я увидел, что его лицо бледное и изможденное.
— Кто-то хочет вас видеть, — сказал я.
— И кто же? — решил уточнить он.
— Высокая женщина-мулатка — там, на улице, — пояснил я.
При этих моих словах он поднялся со стула, опрокинув его вместе со столом. Я решил, что он сошел с ума, — и отступил от него. Его глаза были дикими. Он издал придушенный крик и бросился к открытой двери. Я видел, как он выглянул в переулок, и мне показалось, что я услышал смех из темноты. Затем он снова закричал, выхватил пистолет и бросился на кого-то, кого я не мог разглядеть.
Последовала вспышка, ослепившая меня, и ужасный грохот, а когда дым немного рассеялся, я увидел, что он лежит в дверях весь в крови. Правую руку ему разорвало, и что-то в голову прилетело: пробило череп до самых мозгов. Я побежал ко входу в салун, крича бармену. Не знаю, стрелял ли он в ту женщину или нет — и стреляли ли в него в ответ. Говорю, я услышал только один выстрел — а потом его револьвер разлетелся вдребезги.
ОТЧЕТ КОРОНЕРА
Мы, присяжные коронера, проведя дознание останков Джеймса Гордона из Антиохии, штат Техас, вынесли вердикт о смерти от случайного огнестрельного ранения, вызванного взрывом оружия в руке покойного. Револьвер, который покойный держал в руке, разорвался из-за того, что Гордон после чистки забыл извлечь ветошь из ствола. В оторванном стволе найдены обгоревшие клочки хлопчатобумажной ткани. С уверенностью можно сказать, что это обрывок женского платья в красно-зеленую клетку.
Подписи:
Примечание
Рассказ написан в 1933 году. Первая публикация — журнал “Argosy”, август 1936-го. Входит в выделяемый исследователями творчества автора условный подцикл «Сверхъестественный Юго-Запад».
Американский писатель, поклонник и популяризатор творчества Роберта Говарда Лайон Спрэг де Камп правильно замечает в одной из своих статей: «Если Роберт Говард и был расистом, то по меркам своих времени и места он был сравнительно мягким расистом». В пользу данного тезиса Гэри Ромео, автор статьи «Измышляя Говарда» (“Fictionalizing Howard”, 2010), приводит именно рассказ «Память покойницы», в котором не в меру вспыльчивый ковбой приходит к ужасному концу от рук чернокожей женщины, мужа которой он застрелил. Знание Ромео истории как Говарда, так и Техаса позволяет ему дать сочувственную, но взвешенную интерпретацию этой довольно противоречивой стороны автора.
Могилы не надобно
Стук моего старомодного дверного молотка зловещим эхом разнесся по всему дому, пробудив меня от беспокойного, охваченного кошмарами сна. Я посмотрел в окно. Джо Конрад — мой друг, на чье лицо падал угасающий свет заходящей за тучи луны, делая его неестественно белым, — смотрел на меня.
— Можно к тебе, Кирован? — Его голос звучал напряженно.
— Конечно! — Я услышал, как он поднимается по лестнице. Едва я успел надеть халат, как он уже стоял передо мной; включив свет, я увидел, что его руки трясутся, а сам он бледен как смерть — даже безо всяких лунных подсветок.
— Старый Джон Гримлан умер час назад, — проговорил он.
— Серьезно? Я и не знал, что он заболел.
— Его разбил припадок — почти как эпилептический, если не сильнее. Он страдал от этих внезапных приступов уже несколько лет, ты разве не знал?
Я кивнул. Я кое-что слышал о старике, который жил отшельником в большом темном доме на холме. Однажды я даже был свидетелем одного из таких припадков: он корчился, выл, стонал и извивался на земле раненой змеей, извергая дикие проклятия и богохульства, пока его голос не сорвался в безмолвный крик и пена не брызнула изо рта. Тогда я понял, почему люди верили, что такие бедняги одержимы демонами.
— Это у него наследственное было, — продолжал Конрад. — Доброму старому Джону, видать, от какого-то далекого предка перепал подарочек — так иногда случается. Ну или не в этом дело — слышал же, старик по молодости скитался в далеких краях, исходил вдоль и поперек весь Восток. Вполне возможно, где-то там заразу и подхватил. Что на Востоке, что в Африке до сих пор полно неизученных болезней.
— Ты так и не сказал, что тебя привело ко мне в такое время, — уже ведь за полночь!
Мой друг казался совершенно сбитым с толку.
— Ну, Гримлан умер в одиночестве — с ним не было никого, кроме меня. Он отказался от медицинской помощи. В его последние минуты я хотел все же пойти за помощью, но он так ужасно плакал и кричал, что я не мог отказать ему в мольбах — он не хотел меня отпускать, не хотел остаться без единой живой души рядом. Я видел, как умирали другие люди… — Конрад вытер испарину с бледного лба, — но смерть Джона Гримлана — это самая ужасная кончина из всех, засвидетельствованных мною.
— Он долго страдал?
— Он, безусловно, переживал сильную физическую боль, но она как бы поглощалась какой-то чудовищной психической мукой. Боль в его вытаращенных глазах и сумасшедшие крики выходили за рамки любого мыслимого ужаса. Поверь, Кирован, испуг Гримлана был больше и глубже той боязни загробного мира, которую обычно демонстрирует на смертном одре любой, кто когда-либо был в чем-то виновен.
Я неловко переступил с ноги на ногу. Зловещий смысл этих слов ничего хорошего не сулил; у меня невольно пробежал по коже мороз.
— Я знаю: жители деревни всегда говорили, что он продал душу дьяволу в молодости и что его внезапные эпилептические припадки были лишь видимым признаком власти, которую Сатана имел над ним… но эти разговоры — просто вздор прямиком из Средних веков. Все мы знаем, что жизнь Джона Гримлана была наполнена насилием и злобой даже в его последние дни. Его ненавидели и боялись все по уважительной причине — не знаю, сделал ли он хоть когда-нибудь что-нибудь хорошее. Ты был его единственным другом, — заметил я.
— И это была странная дружба, — сказал Конрад. — Меня привлекала его необычная сила. Несмотря на свой лютый норов, Джон Гримлан был высокообразованным человеком. Он полностью посвятил себя изучению оккультизма — так я с ним и познакомился (тебе известно, что я очень интересуюсь этой областью исследований). Но и здесь, как и в прочих делах, Гримлан предпочитал самые темные и скверные стороны — поклонение дьяволу, вуду, анималистические культы. Он обладал поистине обширными и зловещими познаниями в этих темных искусствах и науках. Слушая, как он пересказывает свои опыты на данной ниве, я не мог не испытывать ужас и гадливость — будто по мне ядовитая гадина проползла! Не было таких запретных вод, в которых не замочил этот человек пят, хотя о некоторых вещах он говорил лишь намеками. Да, Кирован, легко смеяться над историями о потустороннем, когда их рассказывают при свете солнца и в приятной компании. Но если бы ты долгими часами сидел в безмолвной и диковинной библиотеке Гримлана, глядя на древние заплесневевшие тома и слушая его жуткие повествования, твой язык прилип бы к нёбу, как было со мной, и все сверхъестественное показалось бы тебе реальным и близким!
— Бога ради, Джо! — воскликнул я, раздраженный его драматизмом. — Лучше вернись к началу и скажи, чего ты хочешь от меня!
— Я хочу, чтобы ты пошел со мной в дом Джона Гримлана и помог мне выполнить его возмутительные инструкции относительно участи тела.
Я был не в настроении для приключений, но оделся наспех, временами дрожа от страшных предчувствий. Одевшись, я последовал за Конрадом; мы прошли по мертвой тихой улице, которая вела к дому Джона Гримлана. Дорога шла в гору, и всякий раз, глядя вверх или вперед, я видел большой темный дом, сидящий на холме, как злобная птица, — черный и неподвижный, почти полностью закрывающий звезды. На западе, где серп луны недавно скрылся за низкими черными холмами, еще сияло одинокое бледно-красное пятнышко. Зло, казалось, таилось повсюду в ту ночь, и постоянный шелест крыльев летучих мышей над головой заставлял меня вздрагивать, бередя мои несчастные нервы.
Сквозь стук собственного сердца я спросил:
— Ты тоже думаешь, что Гримлан был просто… сумасшедшим?
Мы прошли еще несколько шагов, прежде чем Конрад — как ни странно, с очевидной неохотой — ответил:
— Если не считать одного инцидента, я бы сказал, что ни один человек не владел своим разумом лучше, чем Гримлан. Но однажды ночью — дело было в его кабинете — он вдруг будто сошел с ума. Он часами говорил на свою любимую тему — черная магия, — когда его лицо вдруг покрылось зловещим румянцем. Он зарычал: «Почему я сижу здесь и мелю всю эту детскую чепуху? Ритуалы Синто — пернатые змеи — культы вуду, что приносят в жертву младенцев, “безрогих козлят” — культы черного леопарда — ба! Все это лишь прах, который сдует ветер! Они ничто по сравнению с поистине неизведанным — с глубинными тайнами! Ничто, кроме слабого эха из самых недр! Я мог бы рассказать тебе такие вещи, которые взорвут твой жалкий мозг! Мог бы нашептать тебе на ухо имена, которые иссушили бы тебя, как сгоревшую травинку! Что ведомо тебе о Йог-Сототе, Ктулху и их безымянных городах? Ни один подобный
— Звучит как совершеннейшее безумие, — пробормотал я.
— Так и есть, — нерешительно сказал Конрад. — Но, Кирован… ты когда-нибудь встречал человека, знававшего старика Гримлана в его молодые годы?
Я отрицательно покачал головой.
— Я приложил некоторые усилия, чтобы разузнать о нем, не привлекая внимания, — сказал Конрад. — Он живет здесь уже почти двадцать лет — не считая этих его таинственных отлучек, когда он месяцами не появлялся дома. Старожилы до сих пор живо помнят, как он приехал сюда и выкупил старый дом на холме, и все они твердят, что он заметно не постарел за эти годы. Когда он попал сюда, то выглядел как мужчина лет пятидесяти, точно так же, как сейчас, — до самой смерти! Я встретил в Вене старого фон Бенка, который знал Джона Гримлана пятьдесят лет назад, во время учебы в Берлине. Он был удивлен, что старик еще жив, — сказал, что Гримлану и тогда было на вид около пятидесяти лет!
Я недоверчиво рассмеялся, когда понял, что имел в виду Конрад.
— Ну и вздор. Профессору фон Бенку самому за восьмой десяток перевалило. В таком возрасте люди частенько путаются в фактах. Он просто спутал его с кем-то другим. — Пусть эти слова и звучали разумно, на сердце у меня скребли кошки, а волосы на затылке дыбом вставали.
— Быть может. — Конрад развел руками. — А, вот мы и на месте!
Впереди и впрямь зловеще высилась громада особняка. Когда мы подошли к входной двери, порывистый ветер пронесся со стоном сквозь деревья, растущие неподалеку, и снова я вздрогнул, едва заслышав, как хлопочет где-то крыльями нетопырь. Конрад вставил большой ключ в старинный дверной замок; когда мы ступили за порог, мимолетный сквозняк прошел над нами — затхлый и ледяной, будто из-за двери склепа, — нагоняя мурашки.
Мы пробрались через затемненное фойе в кабинет, где Конрад зажег свечу, потому что в доме не было ни газового, ни электрического освещения. Я огляделся, заранее боясь того, что могу увидеть при свете свечи, но комната, украшенная тяжелыми гобеленами и мебелью причудливой восточной отделки, была пуста, если не считать нас двоих.
— Где же… где тело? — спросил я хриплым шепотом — у меня пересохло в горле.
— Наверху, — тихо ответил Конрад. Таинственная тишина дома нервировала и его. — В библиотеке… там он и умер.
Невольно я посмотрел на потолок. Где-то над нашими головами в своем последнем сне лежал одинокий хозяин этого дома, совершенно неподвижный, чье белое лицо застыло в ухмыляющейся посмертной маске. Я запаниковал и изо всех сил пытался не потерять контроль над своими чувствами. Это всего лишь труп старца с дурным нравом, который больше никому не сможет причинить вреда… но этот аргумент показался откровенно жалким — как слова испуганного ребенка, подбадривающего себя.
Я повернулся к Конраду. Он вынул из внутреннего кармана пожелтевший конверт.
— Это, — объявил он, вынимая из конверта несколько плотно исписанных страниц пожелтевшего пергамента, — фактически последние слова Джона Гримлана, хотя Бог знает сколько лет назад он их написал. Он вручил мне этот конверт десять лет назад, сразу после того, как вернулся из Монголии. Вскоре после этого у него случился первый припадок. Он дал мне этот конверт запечатанным и заставил поклясться, что я буду хорошо его прятать и не открою, покуда он не умрет. Только тогда я должен буду прочитать написанное там и точно последовать его инструкциям. Более того, Гримлан заставил меня пообещать, что, независимо от его слов или действий после передачи мне конверта, я не отступлю от нашего первоначального соглашения. «Потому что, — промолвил он тогда с тревожной улыбкой, — плоть слаба. Я человек слова, и даже если в минуту слабости захотел бы все нарушить — поздно уж, назад пути нет. Ты, может статься, никогда не уразумеешь всех причин, но ты должен сделать так, как я тебе повелел».
— И?..
— Что ж, — Конрад снова вытер пот со лба, — этой ночью он бился в агонии, и безумные его вопли перемежались гневными приказами — мол, принеси конверт и сожги у меня на глазах! Он выл, приподнимаясь на локтях, и страшно проклинал меня, его глаза были полны ужаса, седые волосы вставали дыбом… ох, ну и натерпелся я рядом с ним! Да, он просил меня уничтожить это письмо, не открывая. Один раз в этом бреду он даже выдал, что мне нужно расчленить его труп и разбросать на все четыре стороны!
С моих пересохших губ невольно сорвался испуганный возглас.
— Наконец, — продолжил Конрад, — я сдался. Вспоминая его предупреждение десятью годами ранее, я сначала стоял на своем, но в конце концов, когда старик сорвался на дикий, отчаянный визг… да, я повернулся и пошел за конвертом, хоть это и значило бросить его одного. Когда я вернулся, Гримлан содрогался в последних ужасных конвульсиях. Алая от крови пена сползала изо рта старца, и в судорожном спазме жизнь покинула его несчастное, изломанное страданиями тело.
Конрад развернул листки пергамента.
— Я сдержу свое обещание. Может, все эти инструкции и составлены сумасшедшим. Может, они — лишь капризы спутанного ума. Но я дал слово! Итак… я должен положить его труп на большой стол из черного дерева в библиотеке и поставить вокруг семь горящих черных свечей. Двери и окна должны быть плотно закрыты и заперты. Затем, незадолго до рассвета, когда еще темно, я должен прочитать формулу или заклинание, содержащееся в еще одном, маленьком, запечатанном конверте — вложенном в этот, основной. И этот маленький конверт я пока еще не открывал.
— Это все? — спросил я. — Ничего о том, что делать с его состоянием, этим имуществом или его телом после этого?
— Ничего. В своем завещании, которое я также видел, он передает свое имущество и состояние одному восточному джентльмену по имени Мелек Таос!
— Что? — вскричал я, потрясенный до глубины души. — Конрад, это верх безумия! Ни один нормальный человек никогда не носил это имя! Мелек Таос — это ужасный бог, и ему поклоняются таинственные езиды, живущие на проклятой горе Аламаунт. Говорят, восемь их латунных городов-башен возвышаются в неизведанных пустынях глубинной Азии. Их жертвенным символом был латунный павлин. А мухаммаддины, которые ненавидят их как дьяволопоклонников, говорят, что Мелек Таос есть источник зла в мире — он Принц Мрака, Ариман, древний Змий и воплощение Сатаны! И ты говоришь, что Гримлан называет имя этого мифического отродья в своем завещании?
— Это правда. — У Конрада пересохло в горле. — Взгляни… на полях этого пергамента старик нацарапал кое-что совсем уж странное: «Мне могилы не надобно — о теле моем позаботятся иным способом»!
И снова я содрогнулся от волны нутряного холода.
Поделиться книгой: